II. Конкретные психологические ужастики

Теоретический туман в объяснении простых явлений


...

2. Память и заучивание информации[153]

Всем хорошо известно: для безошибочного воспроизведения большого по объему текста (набора чисел, слогов, слов, предложений и пр.) необходимо заучивание, т.е. запоминаемый текст должен многократно предъявляться, а после каждого предъявления должна осуществляться попытка его вспомнить. Этот процесс всем хорошо знаком со школьной скамьи, где именно таким образом каждый из нас заучивал стихи или таблицу умножения. Но за обыденностью этого явления мало кто отмечал логическую странность этой операции.

Пусть испытуемый заучивает ряд из N знаков. Допустим также, что после i-го предъявления он правильно воспроизводит только pi из них – назовем их p-знаками. Знаки, которые он оказался не способным воспроизвести, будем обозначать как q-знаки. Соответственно

N = pi + qi

Если в памяти испытуемого из заучиваемого ряда содержатся только воспроизведенные p-знаки, то при i + 1-ом предъявления он должен воспринимать q-знаки, до этого уже i раз предъявленные ему, как субъективно совершенно новые для него. Но это же, разумеется, не так! Когда человек заучивает ряд, он мгновенно отреагирует, если этот ряд изменится, даже если изменятся только до этого не воспроизведенные им знаки. В противном случае, собственно, никакого заучивания как последовательности связанных между собой актов вообще не могло бы существовать! Значит, на каждом шаге заучивания человек обязательно должен помнить больше, чем может вспомнить. Так возникает море головоломок, которые любая теория памяти обязана объяснить. Почему человек не может вспомнить то, что и так хранит в памяти? Чем при этом ему помогают повторные предъявления? Каким образом человек узнаёт знаки, которые, тем не менее, не может воспроизвести? С чего вдруг в процессе заучивания человек может начать ухудшать свои результаты?

Любой серьёзный результат исследований в области заучивания страннее другого. Задумаемся: если человек запоминает с первого предъявления 6 - 7 знаков, то сколько предъявлений ему нужно, чтобы запомнить 12 таких знаков? Казалось бы, из общих соображений, достаточно 2 - 3 предъявлений: мол, в первый раз запомнит 6 знаков, во второй раз – еще 6 и разве потребуется ещё одно предъявление на всякий случай. Ответ совершенно неверен! Еще Г. Эббингауз в опытах над собой показывает, что требуется во много раз больше – 14-16 предъявлений. В целом закон Эббингауза гласит: число предъявлений, необходимых для заучивания ряда, растет гораздо быстрее, чем объем этого ряда. Оценим по достоинству загадочность этого закона.

Начнём с того, что p-знаки имеют явно выраженную тенденцию вновь воспроизводиться при следующих предъявлениях. Допустим, испытуемый должен запомнить ряд из 12 слогов, и, скажем, после первого предъявления он правильно воспроизвел 6 слогов. Что же он воспроизведет после второго предъявления? Как правило, 5-6 тех же слогов, которые он только что воспроизвёл и, в лучшем случае, 1-2 новых слога, (а, может быть, ещё и наделает ошибок). После следующего повторения он воспроизведёт 6-7 знаков, как правило, ранее уже воспроизведенных. И, значит, снова практически не вспомнит почти ничего нового (хотя будет упорно повторять сделанные ошибки). Вот что поразительно: если шесть впервые предъявленных слога испытуемый запоминает с первого предъявления, то для воспроизведения шести оставшихся слогов (q-знаков) ему требуется почти 15 предъявлений! Отсюда следует: не воспроизведенные ранее знаки имеют выраженную тенденцию вновь не воспроизводиться при следующих предъявлениях, т.е. q-знаки – это такие элементы, которые испытуемый хранит в памяти для того, чтобы упорно их не осознавать!

Этот вывод был многократно подтвержден в моих исследованиях: испытуемому предъявлялись каждый раз новые последовательности знаков, но  если в последующую последовательность включались q-знаки, то они воспроизводились существенно хуже, чем ранее не предъявлявшиеся знаки. Более того, оказалось, что q-знаки с трудом воспроизводятся, только если их повторно предъявлять. Если же их более уже не предъявлять, то при воспроизведении следующей же последовательности они чаще случайного попадают в ответ испытуемого в качестве ошибки. Зачем же испытуемый упорно хранит в памяти то, что или столь же упорно не воспроизводит, либо воспроизводит не вовремя?

При всём при этом испытуемый обычно ещё способен оценить степень уверенности в правильности своего ответа. Очередная головоломка: как ему удается знать, какой из его ответов был правильным? И почему он всё-таки иногда ошибается в этой оценке? Как вообще возникают мнемические ошибки? Эта же проблема повергает в изумление А.Ю. Агафонова : «Как содержанием воспоминания становится то, что не хранилось в памяти?»154


154 Агафонов А.Ю. Основы смысловой теории сознания. СПб., 2003, с.56.


Ни одна теория заучивания не только толком не ответила на все эти вопросы, но обычно их даже не ставила.

Сохранение информации (или, как говорят, запечатление ее в памяти) – процесс физиологический. Человек не умеет сознательно что-то впечатывать в свою память. Сохранение – обязательный компонент всякой деятельности, столь же неустранимый, как и любой другой физиологический процесс: дыхание, тремор рук, автоматическая работа сенсорных систем и пр. Сохранение, иными словами, происходит автоматически. Физиологи открыли и блестяще описали многие механизмы запечатления в нервной системе. Но только никто из них ничего не знает о том, как с этим автоматически запомненным материалом работает сознание. Обычно даже не обращается внимание на то, что слово "память" – омоним. Память как автоматический отпечаток в нервном субстрате (т.е. память физиологическая) – совершенно иной процесс в сравнении с памятью, дарованной сознанию (психологическая память). Память как психологический процесс, разумеется, не может существовать, если нет физиологических отпечатков (следов), но она работает с этими отпечатками по своим законам, а не просто считывает информацию с носителя, как это делает, скажем, компьютер. А. Джорди справедливо критикует любые версии теории отпечатков за их абсолютную невероятность: если бы воспоминание представляло собой только лишь активизацию следа (и совершенно не важно, где этот след образуется – в нейронах, синапсах или РНК), тогда само это воспоминание осознавалось бы как настоящее. Но ведь оно с очевидностью переживается как относящееся к прошлому.155 Даже при принудительном вызове спонтанных воспоминаний (путем электростимуляции мозга или применения ЛСД) люди чувствуют, что они как бы находятся в двух состояниях: одно воспринимает реальность данного момента, а во втором – переживается опыт прошлого чуть ли не во всей первоначальной полноте.156


155 Giordi A. Phenomenology and the foundations of psychology. // Nebraska Symposium on Motivation – 1975, vol.23, 1976, p.305-306.

156 Берн Э. Трансакционный анализ и психотерапия. СПб., 1992, с.9-12.


Работа психологической памяти более похожа на работу археолога, старающегося восстановить прошедшее по сохранившимся разрозненным обрывкам, совершая на этом пути как удивительные открытия, так и не менее показательные ошибки. Аналогичную метафору использует Ж. Пиаже: «память работает по тому же принципу, что и историк, когда он дедуктивно реконструирует прошлое по неполным историческим свидетельствам».157 Об этом же говорит Ф. Джонсон-Лэрд: «Возможно, что воспроизведение текста по памяти в большой мере является активной реконструкцией".158 Для социальных психологов, никогда, по счастью, не интересовавшимися процессами следообразования и не упоминающими о них, это утверждение настолько банально и настолько хорошо экспериментально подтверждено, что входит почти во все учебники. Вот, например, пишет Э. Аронсон: «Человеческая память по своей природе является прежде всего (ре)конструирующей… Мы не записываем буквальную трансляцию прошлых событий, подобно магнитофону или видеомагнитофону {словечком "мы" Аронсон, не замечая этого, противопоставляет нашу психологическую память памяти физиологической – В.А.}, а вместо этого воссоздаем многие наши воспоминания из кусочков и частей, которые можем вспомнить, а также из ожиданий того, что должно было быть».159 Ф.Д. Горбов, впрочем, считает, что реконструкция начинается ещё раньше – в процессе формирования записи в памяти: «воспоминание, – пишет он, – это всплывание когда-то образовавшейся внутренней модели на арене сознания».160 Гг. физиологи и аристотелианцы, как процесс реконструкции может быть описан в терминах отпечатков?


157 Пиаже Ж. Аффективное бессознательное и когнитивное бессознательное. // Жан Пиаже: теория, эксперименты, дискуссии. М., 2001, с.258.

158 Джонсон-Лэрд Ф. Процедурная семантика и психология значений. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII: "Когнитивные аспекты языка". М., 1988, с.234.

159 Аронсон Э. Общественное животное. Введение в социальную психологию. М., 1998, с.162.

160 Горбов Ф.Д. Я – второе Я. М. - Воронеж, 2000, с.25.


Заучивание – это, прежде всего, процесс психологический, когнитивный. Запоминаемый материал анализируется, в нём выделяются редкие и неожиданные элементы, сами элементы группируется по смыслу, применяются различные мнемотехники, например, строятся разнообразные ассоциации. Все эти (и многие другие) когнитивные операции возможны только в случае, если запоминаемый материал уже хранится в физиологической памяти, иначе не с чем эти операции осуществлять. Но тогда – генеральная головоломка для любой теории заучивания – в чём смысл заучивания? Что именно делает сознание в процессе заучивания? Поразительно, но все теории делают вид, будто не замечают, что сознание имеет наглость – конечно, с существующих точек зрения, – влиять на этот процесс. А ведь теоретики часто говорят о преимуществе произвольного, т.е. сознательного, запоминания над непроизвольным – но что именно делает сознание со всем своим произволом для запоминания? Нет внятного ответа. В огромном количестве работ (особенно это было характерно для советской психологии) подчёркивается значение деятельности в процессах запоминания и воспроизведения. Однако роль сознания, организующего эту деятельность, почему-то даже в этих работах толком не обсуждается.

Для объяснения необходимости в заучивании информации используются сплошь мифологические построения. Зачастую всё объясняется существованием сугубо гипотетических ненаблюдаемых физиологических процессов, якобы с неизбежностью ведущих к забыванию. Так, например, вводится представление о самоисчезающем следе памяти. И, тем самым, постулируется существование специального физиологического механизма, предназначенного исключительно для уничтожения записей в памяти. Это предположение нарушает принятый в естественных науках принцип рациональности, в соответствие с которым природа никогда не создает монстров, специально созданных исключительно для того, чтобы ухудшать положение дел. Самое поразительное, что утверждение о самоисчезающем следе постулируется одновременно с признанием того, что в (физиологической) памяти хранится вся поступающая информация, да ещё с отметкой о времени ее поступления!161 В итоге, чтобы согласовать сделанное абсолютно невероятное предположение с фактами, с очевидностью ему противоречащими, приходится разрабатывать несколько вариантов этой идеи.


161 Соколов Е.Н.Механизмы памяти. М., 1969, с.5.


Вариант первый – теория дискретного угасания. Теоретики утверждают, что след от запоминаемого материала всегда остается в памяти, но ненадолго. Через весьма небольшое время он полностью исчезает (след в этом варианте подчиняется закону «всё или ничего», т.е. он или есть, или его нет). Так возникают ничем не обоснованные гипотезы типа хранения информации в самоисчезающей реверберации (циркуляции) импульсной активности по замкнутым нейронным цепям. И эти гипотезы сохраняются, продолжают излагаться в учебниках, несмотря на то, что «на основании фактов участие реверберационных процессов в механизмах памяти многими авторами полностью отрицается. Экспериментальные данные в пользу такого механизма памяти пока (!? курсив мой - В.А.) отсутствуют».162 Предполагается, что циркуляция импульсной активности в ответ на стимуляцию снижается во времени, а затем полностью исчезает. Предполагается также, что следы в памяти тоже со временем затухают и исчезают. Отсюда делается вывод: (гипотетические) следы кратковременно хранятся с помощью (гипотетической же) циркуляции. Логика этого вывода такова: раз предполагается, что и следы, и циркуляция исчезают, то, значит, они характеризуют один и тот же процесс. Вывод логически опасный: из того, что "за окном идёт дождь и рота солдат", не следует, что дождь и рота – это одно и то же. Гипотезы, подобные гипотезе о влиянии исчезающей реверберации на исчезновение следа, потому и создаются, что удовлетворяют потребность в придании смысла исходно нелепому предположению. В компьютерных технологиях подобные механизмы конструируют разве только поклонники вирусов.


162 Данилова Н.Н., Крылова А.Л. Физиология высшей нервной деятельности. М., 1989, с.156.


Далее утверждается, что в результате многократных предъявлений одних и тех же знаков след хранится дольше. Почему? А потому, мол, что он становится прочнее. Этого представления об упрочнении, якобы, уже достаточно, чтобы считаться достойной теорией. К сожалению, эта замечательная теория – даже в таком своем жалобном виде – умудряется противоречить фактам. Например, иногда информация с одного предъявления хранится в памяти неограниченное время, а иногда исчезает почти мгновенно. По прошествии времени какая-то часть прочно заученной информации сохраняется, но какая-то всё же забывается. Как сохранить гипотезу? Для объяснения всего этого теоретики были вынуждены ввести дополнительное допущение: та информация, которая воспроизводится, всегда упрочивается путем внутренних повторений, даже если эти повторения никак не наблюдаются, и сам человек о них ничего не знает (!). Р. Клацки пишет об этой версии так: «Повторение освежает хранящуюся в кратковременной памяти информацию, чтобы предотвратить ее забывание, и переводит информацию о повторяемых элементах в долговременную память, повышая тем самым прочность долговременных следов».163 Красиво, абсолютно не проверяемо, но самое главное – ничего не объясняет.


163 Клацки Р. Память человека. Структура и процессы. М., 1978, с.86.


Гипотеза о внутреннем повторении информации для ее сохранения логически подразумевает, что какая-то информация повторяется, а какая-то нет. В противном случае, никакого забывания бы вообще не было. В каждый момент времени человек получает огромное количество разнообразной информации и зачастую не знает, какая информация ему в дальнейшем понадобится. Значит, должны существовать какие-то когнитивные механизмы, которые должны обеспечить выявление именно той информации, которую следует повторять. Но, конечно же, в рамках обсуждаемой гипотезы эти механизмы не только не прописаны, но даже не обсуждаются. Стоит представить себе сложность необходимых когнитивных процессов, как становится ясно, что гипотеза не относится к числу логически проработанных. Но этого мало. Критики этой версии теории о непрочности следа легко находят опровергающие эмпирические примеры. Они ссылаются, например, на случаи феноменальной памяти, а также на известные случаи внезапного воспоминания событий, когда вспомнивший их человек до этого вроде бы не имел о них ни малейшего представления.

Второй вариант гипотезы упрочения следов (теория непрерывного упрочения) выглядит примерно так. След от любой информации очень слаб, аморфен и, к тому же, сам по себе угасает. Повторение укрепляет след, делает его более твёрдым, включает во всю систему хранения («консолидирует») и, тем самым, защищает от, якобы, неизбежного угасания. Такой взгляд связывают с целой группой феноменов: с явлением сбережения, когда человек вроде бы ничего не помнит о ранее заученном ряде знаков, но, оказывается, для повторного заучивания ему требуется меньше повторений; с ситуацией, когда человек не может вспомнить какое-то слово, хотя оно «вертится на кончике языка»; или с упоминавшимся выше фактом, что опознание ранее предъявленных знаков всегда более успешно, чем их воспроизведение, – это тоже означает, что человек помнит несколько больше, чем может вспомнить, а значит, что-то хранится в памяти в каком-то туманном виде. И всё же теория непрерывного упрочения страдает всеми существенными недостатками предшествующей теории, но добавляет ещё неясное представление об аморфном следе. Что, собственно, стоит за всем этим туманом, что именно хранится – не известно. Почему одни следы чётки и определенны, а другие аморфны – никому не ясно. Как непрерывно угасающий след способен долгое время сохранять дискретные элементы (буквы, слова, звуки и пр.) – загадочно. Как принимается решение, какую именно часть следа и в каком виде сохранить, – неведомо.

Третий вариант объяснения гласит: фиксация следа в памяти происходит мгновенно и навсегда. Ни дискретного, ни непрерывного угасания не происходит. А.Н. Леонтьев, заявлял, что однажды созданные следы вообще не могут исчезать: "Все дело в том, что меняется возможность воспроизведения, а след существует независимо. Раз он образовался, то он существует. Это необратимый процесс – следообразование. Припоминание – вот где проблема стоит».164 В этом варианте объяснения заучивание необходимо лишь для формирования программы воспроизведения этого следа. (Если выразить эту идею в компьютерных терминах, то речь идёт о том, что файл с поступившей информацией всегда сохраняется автоматически, а вот имя файла – или, что то же самое, программа поиска этого файла – требует специального «упрочения»). Такой вариант объяснения согласуется с некоторыми приведенными выше фактами, ибо для согласования с ними и был придуман. Но, с логической точки зрения, он вызывает ещё более глубокие сомнения. Зачем вообще надо забывать программу воспроизведения следа? Почему одни программы воспроизведения запоминаются сразу и прочно, а другие – нет?


164 Леонтьев А.Н. Лекции по общей психологии. М., 2000, с.277.


Если программа поиска/воспроизведения постепенно формируется (непрерывное упрочение), то чтό это значит? Ведь если, например, при предъявлении ряда для запоминания сформирована только какая-то часть программы поиска этого ряда в памяти, то ни один когнитивный механизм этот самый ряд уже никогда не сможет найти. Следовательно, он не сможет и при последующем предъявлении сформировать оставшуюся часть программы, поскольку не знает, где искать сохраненную информацию. Ему остаётся только снова сохранить информацию и создать новую программу поиска. В чём тогда проявляется заучивание, последовательно обеспечивающее все лучшее воспроизведение? Как принимается решение, какие именно программы воспроизведения надо упрочивать? Но и это ещё отнюдь не все неразрешимые проблемы для рассматриваемой версии.

Что понимается под воспроизведением? Разработаны различные методы проверки сохранения в памяти информации. Приведу лишь малую толику из них: метод последовательных воспроизведений (многократное предъявление в постоянном темпе определенного материала и после каждого предъявления воспроизведение в памяти удержанных элементов); метод узнавания (элементы материала, подлежащие заучиванию, располагаются в ином порядке среди других сходных элементов; задача испытуемого узнать те элементы, которые были ранее предъявлены); метод сбережения, о нём уже только что поминалось; метод реконструкции (предъявленные элементы располагаются в другом порядке, а испытуемый должен восстановить первоначальный); метод отсутствующего члена (испытуемому предъявляются все элементы, кроме одного, а задача испытуемого – назвать тот элемент ряда, который не предъявлен); метод маркера (испытуемому после заучивания предъявляется либо элемент ряда, а он должен назвать предшествующий или последующий элементы; либо называется позиция элемента в заучиваемом ряду, а он должен назвать сам этот элемент) и т.д. Все эти методы дают разные оценки эффективности «удержания заученного в памяти». Как это может быть?? Для каждого метода разрабатывается своя программа воспроизведения? Но это же нелепо!

Наконец, уровень воспроизведения, какими бы методами он ни был измерен, различен на разных стадиях заучивания. В начале заучивания воспроизведение и неточно, и неполно. Трудно представить, какой должна быть программа воспроизведения, чтобы нечто заученное всё же воспроизводилось, но воспроизводилось с ошибками и пропусками. Наконец, заученный материал со временем начинает частично забываться. Как и почему должна модифицироваться программа воспроизведения, чтобы этакое произошло? Оказывается также, что испытуемый лучше воспроизводит заученный материал, если находится в том же физиологическом состоянии (например, в состоянии алкогольного или наркотического опьянения), что и в момент заучивания.165 Как состояние испытуемого может учитываться программой поиска? Думается, сказанного достаточно, чтобы почувствовать весьма серьёзное колебание перед тем, как выбрать и этот вариант гипотезы «упрочения следа».


165 Андерсон Дж. Когнитивная психология. СПб.,2002, с.225-226.


Не удивительно, что существует группа теорий, имеющих более когнитивный вид. Первые варианты появились сто лет назад, благодаря классическому исследованию Г. Мюллера и А. Пильцекера. В их работе выявилось, что запоминание одного ряда мешает запоминанию другого.166 Сами Мюллер и Пильцекер дали своим результатам интерпретацию, весьма напоминающую те, которые только что обсуждались: активность нервной системы, вызванная заучиванием, продолжается небольшое время (реверберирует) после окончания процесса заучивания, но постепенно угасает. Именно в это время происходит консолидация (упрочение) только что возникших ассоциаций заучиваемого материала с той информацией, которая уже хранится в памяти. Этим они объясняли явления реминисценции – когда наблюдается улучшение воспроизведения без повторного предъявления. Но в эту невнятность они внесли существенную новацию. Человек не способен помнить информацию долгое время потому, что нервная система всегда активна, а любая другая активность, существующая в процессе консолидации, мешает этому процессу и приводит к забыванию.


166 См. Флорес Ц.Память. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса и Ж. Пиаже), вып.4, М., 1973, с.304 и сл.


Позднее стали говорить проще: два мнемических процесса, вызванных двумя разными заданиями, накладываются друг на друга, в результате чего возникает интерференция, т.е. взаимное угашение и торможение процессов. Мнемическая интерференция ярче всего проявляется в ошибках воспроизведения. Любой человек сталкивался с ситуацией, когда он вспоминал нечто иное, чем собирался вспомнить, – вот это, говорят, и есть следствие наложения одного воспоминания на другое, т.е. интерференция. Итак, предполагается, что какие-то процессы накладываются друг на друга. Но зачем? Что это за процесс, который ничего, кроме снижения эффективности деятельности, не даёт?

Давайте разберёмся, какой когнитивный механизм может обеспечить интерференцию. Чаще всего описание интерференции выглядит так, как будто несколько информационных потоков конкурируют друг с другом за захват ограниченного пространства или ограниченных ресурсов. (Эта нелепая и ничем не обоснованная точка зрения типична для объяснения любых – не только мнемических – интерференционных эффектов) Допустим, рассуждают П. Линдсей и Д. Норман, некоторый блок в структуре переработки информации способен вместить в себя только некоторое фиксированное число единиц информации. Тогда поступление новой единицы должно вытеснить предшествующую из данного блока. Но это, ведь, и есть интерференция! Правда, добавляют авторы, эта модель слишком проста, чтобы дать чёткое представление о процессе.167 К сожалению, дело здесь не в простоте. Данная модель вообще не имеет никакого отношения к интерференции.


167 Линдсей П., Норман Д. Процесс переработки информации человеком. М., 1974, с.326.


Рассмотрим два варианта реализации этой идеи, предлагаемые разными авторами. Первый вариант (дискретное вытеснение) предполагает, что подлежащий сохранению элемент полностью стирается при поступлении нового элемента. Второй (непрерывное ослабление) – что новая единица не полностью вытесняет старую, а лишь «ослабляет» её, уменьшая вероятность использования этой единицы в дальнейшей переработке информации. Рассмотрим вариант дискретного вытеснения. Предполагается, что система хранения удерживает в памяти не более n элементов. Дело сейчас не в том, что само это предположение ни на чём не основано, противоречит наблюдаемым явлениям и само по себе логически абсурдно, – наша задача показать невозможность вывода из подобного допущения феномена мнемической интерференции. Пусть в систему хранения поступил ещё один (n+1-й) элемент. Для замещения старого элемента новым необходимо либо принять решение о том, какой именно старый элемент следует удалить из памяти (и тогда, кстати, система хранения должна обрабатывать и, тем самым, хранить уже не n, а, по меньшей мере, n+1 элементов), либо действовать по какому-либо заранее заданному правилу: удалять самый ранний (или поздний) элемент предшествующего ряда (так, например, устроена стековая память в калькуляторе), удалять наугад и т.д. Во всех случаях удалённый элемент никогда не будет появляться в последующих воспроизведениях. Но это как раз означает строго противоположное тому, что хотели объяснить теоретики: далее исчезнувший элемент уже ни с чем никогда не будет интерферировать!

Вариант непрерывного ослабления не подлежит прямому опровержению просто потому, что он внятно не прописан. Вот как, например, его излагает Р. Клацки: каждый след в памяти обладает характеристикой чёткости. В момент, когда конкретный элемент поступает на хранение, его след обладает предельной чёткостью. Поступление новых элементов снижает чёткость ранее хранимых элементов и, в конце концов, может привести к тому, что хранимый элемент уже никогда не сможет быть восстановлен и воспроизведён. Ну, и, разумеется, добавляется допущение, что повторение сохраняет чёткость следа.168 В таком изложении теоретическая конструкция просто с помощью иных слов утверждает: повторение приводит к заучиванию. Гипотетическое представление о чёткости следа не привносит ничего нового. Ключевое утверждение, что именно поступление новых элементов уменьшает чёткость следа не может быть, как признаёт сама Клацки, экспериментально доказано.


168 Клацки Р. Ук. соч., с.111.


Как только вся эта конструкция начинает соотноситься с эмпирикой, так она тут же трещит по всем швам. В частности, Клацки вводит ещё одно положение: степень утраты чёткости зависит от сходства новых элементов с первоначальными. Это соответствует хорошо известному факту, что путаница (т.е. интерференция) между заучиваемыми рядами тем больше, чем более сходны эти ряды. Поразительно, что, делая подобные утверждения, Клацки и другие теоретики даже не замечают возникающей проблемы. Сходство может быть по форме, по смыслу, по ассоциациям и т.д. Как известно ещё из работ Дж. Сперлинга, на величину интерференции влияет даже акустическое сходство зрительно предъявленных букв. Вопрос: след сам устанавливает сходство поступающих элементов с самим собой и ослабляет свою чёткость или существует специальный когнитивный механизм, принимающий решение о сходстве и управляющий чёткостью следа? Первое предположение невероятно. Не может след, не имея специальных когнитивных механизмов, распознающих сходство, снизить собственную чёткость в результате, например, сходства с другим элементом по смыслу. Но второе предположение выглядит нелепо. Действительно, подумайте: зачем природе создавать сложный когнитивный механизм, единственной понимаемой задачей которого является снижение чёткости следа?

Когда первоначальная интерференционная теория пришла в противоречии с фактами, тут же стали рождаться новые идеи интерференции. Нет никакого наложения следов друг на друга, признались некоторые теоретики. Но интерференция всё равно возникает. Она, оказывается, мешает на выходе, т.е. интерферируют не сами по себе следы, а то ли управляющие команды путаются между собой и не могут решить, что именно надо воспроизводить, то ли сам процесс воспроизведения на что-то накладывается. Не буду сейчас разбираться во всех этих разновидностях интерференционной концепции. Они слишком интерферируют друг с другом, чтобы заслуживать самостоятельного внимания в столь кратком обзоре.

Теоретики долго и бесплодно спорили, является ли забывание следствием угасания следов или следствием интерференции (соответственно, является ли заучивание процессом упрочения следа или процессом борьбы с мешающим влиянием поступающей информации). Спор был тем интереснее, что обе стороны признавались в невозможности провести критический эксперимент. Ведь нельзя создать ситуацию, когда человек не воспринимает никакой информации, т.е. когда заведомо отсутствует интерференция, и посмотреть, произойдёт ли в это время угасание следа, равно как нельзя предъявлять информацию, остановив время, чтобы точно утверждать, что решающий фактор забывания на стороне интерференции. Поскольку экспериментальные данные соответствовали то одной группе теорий, то другой, а в совокупности не соответствовали ни одной из них, постольку всё чаще стали раздаваться голоса, что истина лежит где-то посредине.169


169 Линдсей П., Норман Д. Процесс переработки информации человеком. М., 1974, с.330.


Новейшие «теории» воплотили эти ожидания, сконструировав просто очаровательных монстриков сразу из двух заведомо шатких конструкций. Мнемический след, например, говорят они, характеризуется двумя свойствами: силой, которая подвержена интерференции, и уязвимостью («хрупкостью», непрочностью), которая приводит к спонтанному угасанию следа во времени.170 Не правда ли, остроумно? Сравните – вот М.А. Булгаков в "Театральном романе" описывает своё представление о процессах забывания: "Удивительно устроена человеческая память… Кой-что вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти". При сопоставлении с новомодными когнитивными теориями "теория" Булгакова о трех типах следов в памяти (т.е. следов, ярко стоящих перед глазами, раскрошенной трухе и дождике), на мой взгляд, выигрывает: она выполнена в более художественной форме, но при этом ещё и ничуть не хуже соответствует эмпирике. Ибо дождливость следа так же не подлежит наблюдению, как и его уязвимость.


170 См. обзор в: Дружинин В.Н. (ред.). Современная психология. М., 1999, с.192.


Единственное утешение, что пропасть, в которой находятся родственные теории, например, теории научения, ещё глубже.