Глава 5. Двойное разоблачение

И поэтому, доктор Лэш, я чувствую, что сдаюсь. Вокруг меня нет мужчин. А если они еще не женаты в свои сорок, то с ними, очевидно, что-то не так – их отвергли или они больны – какая-то другая женщина уже отвергла их. И обчистила. У последних трех мужчин, с которыми я встречалась, не было пенсии. Кто их будет уважать? Вы будете? Я думаю, вы достаточно откладываете на свою пенсию, а? Но не беспокойтесь, я знаю, что вы не собираетесь отвечать. Мне тридцать пять. Я просыпаюсь с мыслью, что это много. Почти полпути пройдено. Чем больше я думаю о своем прошлом, тем больше понимаю, что оно убило меня. Загублено десять лет моей жизни – самые важные десять лет. Десять лет – подумать страшно. Это похоже на дурной сон, а когда он уходит, я просыпаюсь, оглядываюсь вокруг – мне тридцать пять, мне осталось жить не так уж много, и все порядочные мужчины уже разобраны. (Несколько минут молчания.)

– О чем ты думаешь, Мирна?

– Я думаю о том, что попала в ловушку, думаю о поездке на Аляску, где отношения между мужчиной и женщиной гораздо лучше. Или о бизнес-школе – там тоже хорошие отношения.

– Останься здесь, со мной, в этой комнате, Мирна. На что похоже твое сегодняшнее пребывание здесь?

– Что ты имеешь в виду?

– То же, что и всегда. Попытайся поговорить о том, что происходит здесь, между нами.

– Разочарование! Еще сто пятьдесят долларов уплыли, а я нисколько не чувствую себя лучше.

– Значит, сегодня я опять не оправдал ожиданий. Взял твои деньги и не помог. Скажи-ка мне, Мирна, что, если, например…

Резко затормозив, Мирна уклонилась от грузовика, выехавшего на ее полосу. Она прибавила скорость, обогнала его и прокричала: «Осел!»

Выключив кассету, она сделала несколько глубоких вдохов. Несколько месяцев назад ее новый терапевт, доктор Эрнст Лэш, к которому она сейчас ехала, начал записывать их беседы, а затем давал ей прослушать до следующей недели, когда она придет на очередную встречу. Каждую неделю она возвращала кассету и он делал новую запись поверх старой. Хорошая возможность, сказал он, использовать время в пути от Лос-Альтоса до Сан-Франциско. Но она не была в этом уверена. Эти встречи сами по себе были разочарованием, и проходить через это вторично было еще большим разочарованием. Грузовик нагнал ее и ослепил светом фар. Ее машину вынесло с полосы, и она крепко обругала водителя. Может быть, это случилось из-за того, что она отвлеклась, слушая кассету? Могла бы она предъявить иск своему психотерапевту? Притащить его задницу в суд? Эта мысль вызвала улыбку на ее лице. Наклонясь, она промотала кассету немного назад и снова включила запись.

– То же, что и всегда. Попытайся поговорить о том, что происходит здесь, между нами.

– Разочарование! Еще сто пятьдесят долларов уплыли, а я нисколько не чувствую себя лучше.

– Значит, сегодня я опять не оправдал ожиданий. Взял твои деньги и не помог. Скажи-ка мне, Мирна, что, если, например, мы могли бы вернуться на час назад и перед тобой стоял вопрос: что я могу сегодня сделать?

– Откуда я знаю. И за это ты получил плату, не правда ли? И к тому же хорошую плату.

– Я понимаю, Мирна, – ты не знаешь, но попробуй пофантазировать. Как бы я мог помочь тебе сегодня?

– Ты мог бы познакомить меня с кем-то из своих одиноких богатых пациентов.

– Ты видишь на моей майке надпись «Бюро знакомств?»

– Ах ты, ублюдок, – пробормотала она, останавливая кассету. – Я плачу тебе сто пятьдесят в час за это хитрожопое дерьмо. Она опять перемотала назад и прослушала их обмен репликами.

– …Как бы я мог помочь тебе сегодня?

– Ты мог бы познакомить меня с кем-то из своих одиноких богатых пациентов.

– Ты видишь на моей майке надпись «Бюро знакомств»?

– Не смешно, доктор.

– Ты права. Извини. Я хотел сказать, что ты находишься далеко от меня – далеко от того, чтобы сказать, что ты чувствуешь в отношении меня.

– Ты, ты, ты. Почему у меня должны быть чувства только к тебе? Ты не предмет беседы. Я не собираюсь идти с тобой на свидание – хотя из этого я могла бы извлечь больше, чем из того, что мы делаем сейчас.

– Давай еще раз обсудим это, Мирна. Ты пришла сюда, ко мне, сказав, что хочешь изменить что-то в своих отношениях с мужчинами. На самой первой встрече я сказал тебе, что смогу лучше изучить твои отношения с другими, сосредоточившись на наших отношениях здесь, в этом офисе. Это пространство в моем кабинете является, или должно являться, безопасным местом, где, я надеюсь, ты можешь говорить свободнее, чем где бы то ни было еще. И в этом защищенном месте мы сможем изучить способ отношения друг к другу. Неужели это трудно понять? Итак, давай еще раз взглянем на твое отношение ко мне.

– Я уже сказала – разочарование.

– Постарайся сделать это более личным, Мирна.

– Разочарование и есть личное.

– Да, по сути это личное, это говорит мне о твоем внутреннем состоянии. У тебя голова идет кругом, я знаю. Когда ты здесь, все вокруг тоже перемешивается. С тобой и у меня голова начинает кружиться. И я чувствую твое разочарование. Но слово разочарование ничего не говорит мне о нас. Подумай о пространстве здесь, между нами. Постарайся остаться в нем хотя бы на минуту или на две. Каково сегодня это пространство? Несколько минут назад ты сказала, что больше получила бы от свиданий со мной, чем от психотерапии, – расскажи об этом.

– Я уже все сказала, между нами нет ничего. Пустое пространство. Сплошное разочарование.

– Это то, что происходит сейчас, в данный момент – как раз то, что я имею в виду, говоря, что ты избегаешь контакта со мной.

– Я сбита с толку, запуталась.

– Наше время почти закончилось, Мирна, но постарайся сказать что-нибудь, прежде чем мы остановимся, – об этом же я просил тебя пару недель назад. Минуту-две подумай о том, что мы могли бы делать вместе. Закрой глаза; позволь возникнуть какому-нибудь образу, любому. Опиши, что происходит.

(Тишина.)

– Что ты видишь?

– Ничего.

– Постарайся. Сделай так, чтобы что-нибудь случилось.

– Ладно, ладно. Я вижу, как мы идем вместе. Разговариваем. Радуемся друг другу. Какая-то улица в Сан-Франциско, может быть, Честнат. Я беру тебя за руку и веду в один бар. Ты не хочешь, но все же идешь со мной. Ты хочешь увидеть это… увидеть это место… увидеть своими глазами, что там нет ни одного подходящего мужчины. Это то ли бары для встреч, то ли служба знакомств по Интернету, о которой ты упоминал на прошлой неделе. Интернет хуже, чем бары. Обезличенность! Я поверить не могу, что ты действительно посоветовал мне это. Ты ждал, что я построю взаимоотношения, глядя на экран монитора, даже не видя другого человека… даже не…

– Вернись обратно в свою фантазию. Что ты еще видишь?

– Все почернело – исчезло.

– Так быстро! Что остановило тебя от продолжения?

– Не знаю. Почувствовала холод и одиночество.

– Ты была со мной. Ты держала меня за руку. Какие чувства возникли у тебя?

– Ничего нового, по-прежнему одиночество.

– Мы заканчиваем, Мирна. Последний вопрос. Отличались ли последние минуты нашей встречи от ее начала?

– Нет, все было таким же. Разочарование.

– Я почувствовал, что пространство между нами сократилось. Ты почувствовала что-нибудь подобное?

– Может быть. Я не уверена. Но мне до сих пор непонятна цель того, что мы делаем.

– Почему-то мне кажется, что в тебе что-то противится разглядеть цель. Итак, в четверг, в то же время?

Мирна услышала звук отодвигаемых стульев, свои шаги через комнату, звук закрываемой двери… Она свернула на шоссе. Лишняя трата денег и времени, думала она. Психиатры. Он такой же, как и все остальные. Ну конечно не совсем. По крайней мере, он разговаривает со мной. На минуту она представила себе его лицо: он улыбается, протягивает к ней свои руки, приглашает ее подойти. Правда в том, что мне нравится доктор Лэш. Он всегда со мной – кажется, он заботится обо мне и он деятельный: по крайней мере, он пытается заставить меня расшевелиться и почти добивается своего, он не оставляет меня сидеть в тишине, как два предыдущих терапевта. Она быстро отогнала от себя эти мысли. Он всегда требовал, чтобы она отслеживала свои дневные мысли, особенно по дороге на терапию и оттуда, но она не собиралась рассказывать ему эти банальные вещи. Вдруг она снова услышала его голос на кассете.

«Привет. Это звонит Эрнст Лэш. Жаль, что не встретились, Десмонд. Пожалуйста, постарайся найти меня по телефону 767-1735 между восьмью и десятью вечера сегодня или в моем офисе завтра утром».

Что это? Она была заинтригована. В памяти всплыло, что, покинув его офис по окончании встречи и проехав полпути, она вспомнила, что он забыл дать ей кассету, и вернулась за ней. Вторично припарковавшись напротив дома в викторианском стиле, она поднялась по лестнице на второй этаж, где располагался его офис. Зная, что в тот день ее встреча была последней, она не боялась побеспокоить другого пациента. Дверь была приоткрыта, и она, зайдя, увидела доктора Лэша, наговаривающего что-то на диктофон. Когда она сказала ему, зачем вернулась, он вытащил кассету из магнитофона на столе около стула пациента и протянул ей.

– Увидимся на следующей неделе, – сказал он. Ясно, что он забыл выключить магнитофон, когда она в первый раз вышла из офиса, и запись продолжалась некоторое время, пока не закончилась пленка. Увеличив громкость, Мирна услышала слабый шум: возможно, звяканье кофейных чашек, убираемых со стола. Потом его голос, когда он звонил кому-то, чтобы договориться о встрече. Шаги, скрип стула. А затем кое-что поинтереснее, намного интереснее!

– Это доктор Лэш. Заметки к семинару по контрпереносу. Запись о Мирне, четверг, 28 марта.

Запись обо мне? Не могу поверить. Напряженно вслушиваясь, с волнением и любопытством, она придвинулась вперед, поближе к динамику. Внезапно машину занесло, и она чуть не потеряла контроль.

Свернув на обочину, она торопливо вытащила кассету, достала плеер из бардачка, вставила ее туда, перемотала, надела наушники, выехала на шоссе и прибавила громкость.

– Это доктор Лэш. Заметки к семинару по контрпереносу. Запись о Мирне, четверг, 28 марта. Обыкновенный, предсказуемый, фрустрирующий час. Она, как обычно, провела большую часть сессии, скуля о нехватке подходящих одиноких мужчин. Я становлюсь все более и более нетерпеливым… раздражительным – на какой-то момент я забылся и позволил себе неуместную реплику: Ты видишь на моей майке надпись «Бюро знакомств»? Очень злобно – на меня не похоже – даже не могу припомнить, когда я так неуважительно относился к пациенту. Может, я стараюсь оттолкнуть ее? Я никогда не говорю ей ничего в качестве поддержки или одобрения. Я пытаюсь, но она делает это почти невозможным. Она приходит ко мне… такая скучная, недовольная, глупая, ограниченная. Все, о чем она думает, – это как бы заработать два миллиона на акциях и найти мужчину. Ничего больше… глупая и ограниченная… ни снов, ни фантазий, никакого воображения. Никакой глубины. Прочитала ли она хоть одну хорошую книгу? Рассуждала ли когда-нибудь о чем-нибудь прекрасном? Или интересном… хоть одна интересная мысль? Господи, я хотел бы увидеть ее пишущей стихотворение – или пытающейся написать. Итак, вот что могло бы быть терапевтическим изменением. Она высасывает все из меня. Я чувствую себя большой титькой. Снова и снова одно и то же. Снова и снова она изводит меня по поводу оплаты. Неделю за неделей я заканчиваю одинаково – я наскучил сам себе.

Сегодня, как всегда, я убеждал ее подумать, какова ее роль в сложившейся проблемной ситуации, что она сама делает для своего одиночества? Это не так трудно, но с таким же успехом я мог бы говорить на арамейском языке. Она просто не в состоянии понять. Вместо этого она обвиняет меня в непонимании того, что одиночество вредно для женщины. А потом, как обычно, она бросает фразу о желании встречаться со мной. Но когда я пытаюсь сосредоточить свое внимание на этом, а именно на том, что она чувствует по отношению ко мне или как она может чувствовать себя одинокой в этой комнате со мной, все становится еще хуже. Она отказывается понимать это; она не собирается взаимодействовать со мной и понимать это – она утверждает, что это неуместно. Не может же она быть такой тупой. Выпускница престижного колледжа, специалист высокого уровня по компьютерной графике, высокая зарплата, черт, намного выше моей – половина компаний в Силиконовой Долине бьются за нее, – но у меня впечатление, что я разговариваю с немым. Сколько же, черт побери, раз я объяснял ей, как это важно – рассмотреть наши взаимоотношения? А вся эта трескотня по поводу выброшенных на ветер денег – я чувствую себя униженным. Она вульгарна. Делает все возможное, чтобы устранить малейший намек на близость между нами. Все, что я делаю, недостаточно хорошо для нее…

Проезжавшая мимо машина просигналила, предупредив, что ее машину заносит. Сердце у нее колотилось. Это было опасно. Она выключила плеер и несколько минут ехала до своего поворота. Свернув в переулок, она остановила машину, перемотала назад и начала слушать:

– …я чувствую себя униженным. Она вульгарна. Делает все возможное, чтобы устранить малейший намек на близость между нами. Все, что я делаю, недостаточно хорошо для нее. Каждый раз, когда я спрашиваю ее о наших взаимоотношениях, она смотрит на меня с такой опаской, будто я собираюсь наброситься на нее. Может, так и есть? Проверяя свои чувства, я не вижу ни намека на это. Был бы я способен на это, если бы она не была моей пациенткой? Она хорошо выглядит – мне нравятся ее волосы, их блеск – видно, что она следит за собой. Прекрасная грудь – это, конечно же, плюс. Я боюсь уставиться на эту грудь, но стараюсь не думать об этом – спасибо Элис! Однажды в старшей школе я разговаривал с девочкой по имени Элис и даже не заметил, что уставился на ее грудь. Вдруг она взяла меня за подбородок, подняла мою голову и сказала: «Эй-эй, я здесь!» Никогда этого не забуду. Эта девочка сделала хорошее дело.

Руки у Мирны большие; это не очень красиво. Но мне нравится приятный, сексуальный шелест ее колготок, когда она кладет ногу на ногу. Ото, мне кажется, У меня есть к ней какие-то сексуальные чувства. Если бы я встретился с ней, когда был одинок, понравилась бы она мне? Думаю, что да, я бы мог увлечься ее внешностью, до тех пор пока она не открыла бы рот и не начала жаловаться или что-нибудь требовать. Тогда бы мне захотелось сбежать от нее подальше. Я не чувствую к ней никакой нежности, никакого тепла. Она слишком много думает о себе, сплошные острые углы – локти, колени, не получившая…

(Щелчок, кассета закончилась.)

Ошеломленная, Мирна завела машину, проехала несколько минут и свернула на нужную улицу. Осталось всего несколько домов до офиса доктора Лэша. Она заметила с удивлением, что дрожит. Что же делать? Что ему сказать? Быстрее, быстрее – всего несколько минут до того, как его дурацкие часы начнут отмерять этот сто-пятидесятидолларовый час.

В одном я уверена, говорила она сама себе, я не собираюсь отдавать ему кассету, как делала обычно. Мне нужно прослушать ее еще раз. Я совру, скажу, что забыла ее дома. Тогда я смогу переписать его замечания на другую кассету, а эту верну ему на следующей неделе. Или скажу, что просто потеряла ее. Ему это не понравится – вот дерьмо!

Чем больше она думала об этом, тем увереннее становилась в том, что не скажет ему об услышанном. Зачем выдавать себя? Может быть, она скажет ему об этом когда-нибудь потом. А может быть, никогда. Ублю-Док! Она вошла в его офис. Время общения.

– Проходи, пожалуйста, Мирна. – Эрнст всегда называл ее «Мирна», а она его «доктор Лэш», даже когда он отмечал неравнозначность обращений и просил называть его по имени. В этот день, как всегда, на нем были синяя куртка и белый свитер. Неужели у него нет другой одежды – удивлялась она. А его ботинки? Разве он никогда не слышал о том, что ботинки чистят? А его корсет вокруг талии, который даже куртка не может скрыть. Если бы мы играли в теннис, я бы тебя до смерти загоняла. Я бы выкачала из тебя этот свиной жир.

– Не проблема, – сказал он приветливо, когда она призналась, что забыла кассету дома. – Привезешь ее в следующий раз. У меня есть другая. – Он достал новую кассету и вставил ее в магнитофон.

После этого наступило обычное молчание. Мирна вздохнула.

– Ты выглядишь взволнованной, – сказал Эрнст.

– Нет-нет, – стала отрицать Мирна. «Фальшивка! – думала она при этом. – Какой же лицемер! Притворяется заинтересованным. Тебе же все равно, даже если я взволнована. Тебе это до лампочки. Я же знаю, что ты на самом деле обо мне думаешь».

Снова молчание.

– Меня очень беспокоит дистанция между нами, – отметил Эрнст. – Ты тоже это чувствуешь? Мирна пожала плечами.

– Я не знаю.

– Я все вспоминаю. Мирна, прошлую неделю. Тебе передалось мое сильное чувство с прошлой встречи?

– Ничего необычного.

У меня все козыри на руках, подумала Мирна, и я заставлю его сегодня отработать свои деньги. Пусть попотеет. Она выдержала паузу, а затем спросила:

– А должно было?

– Что?

– Должно ли было остаться сильное чувство с последней встречи?

На лице Эрнста отразилось удивление. Он посмотрел на Мирну. Она бесстрашно отразила его взгляд.

– Ну, – сказал он, – мне просто было интересно, могло ли что-нибудь остаться. Может быть, какая-то реакция на мое замечание о майке и бюро знакомств?

– А у тебя остались какие-то чувства по поводу этого замечания, доктор Лэш?

Эрнст выпрямился на стуле. Он почувствовал необычайность сегодняшней ситуации, ее дерзость.

– Да, у меня было много чувств по этому поводу, – сказал он нерешительно. – И ни одного доброго. Мне казалось, я неуважительно к тебе отнесся. Представляю, как ты на меня сердилась.

– Да, я была в ярости.

– Это задело тебя?

– Да.

– Подумай об этом чувстве. Возникает ли оно при других обстоятельствах? В другое время?

Ну нет, ты не смеешь, червяк, думала Мирна. Пытаешься увильнуть. И это после всех недель уговоров оставаться в настоящем.

– Мы можем остаться с тобой здесь, доктор Лэш, в этом офисе? – сказала она с неожиданной для нее прямотой. – Я бы хотела знать, почему ты сказал это – почему ты был, по твоим словам, неуважителен?

Эрнст еще раз посмотрел на Мирну. Долгий взгляд. Он обдумывал свой следующий шаг. Благодаря своему пациенту. Это случилось впервые. Казалось, Мирна все же решила пойти ему навстречу. Несколько месяцев он уговаривал ее, призывал работать здесь и сейчас. Надо поощрить ее попытки, подумал он. И оставаться честным.

Только честность. Набожный скептик во всем остальном, Эрнст был твердо уверен в живительной силе честности. Его катехизис требовал честности – но постепенной, выборочной. И уважительной, заботливой правды: правды ради поддержки. Он бы никогда, например, не высказал резких, отрицательных – но честных – чувств по отношению к ней, которые он высказал два дня назад на семинаре, представляя случай Мирны.

Эти семинары начались год назад как еженедельная учебная группа, где встречались десять психотерапевтов для того, чтобы лучше понять свои личные реакции по отношению к пациентам. На каждой встрече один из членов рассказывал о пациенте, обращая внимание в основном на собственные чувства, вызванные пациентом в процессе психотерапии. Какими бы ни были их чувства в отношении пациента: банальными, примитивными, сексуальными, агрессивными, было это чувство ненависти или любви, участники группы искренне высказывали их и пытались обнаружить их значение и корни.

Среди многих целей, стоящих перед группой, наиболее важным было создать чувство единения. Одиночество – это главная опасность в индивидуальной практике психотерапевта, и они борются с ним, участвуя в различных организациях: учебные группы, такие, как этот семинар, институты повышения квалификации, ассоциации врачей, и еще огромное количество региональных и международных профессиональных организаций.

Семинар по контрпереносу глубоко вошел в жизнь Эрнста, и он с нетерпением ждал каждой следующей встречи – и не только из-за духа товарищества, но и для того, чтобы получить консультацию. В прошлом году он долгое время работал под руководством ортодоксального психоаналитика Маршала Стридера, который выполнял роль супервизора, и теперь семинар был единственным местом, где он обсуждал различные случаи с коллегами. Хотя большее внимание в группе уделялось внутренней жизни психотерапевта, а не самой терапии, обсуждения, без сомнения, влияли на терапию. Просто осознание того, что ты представишь свои проблемы с пациентом на обсуждение, неизбежно влияло на путь терапевта и терапии. И во время сегодняшней сессии с Мирной Эрнст представлял членов группы, молча наблюдающих за тем, как он размышляет над ее вопросом о том, почему он отнесся к ней неуважительно. Он попытался уйти от ответа, чтобы не произошло чего-то такого, о чем ему было бы стыдно рассказывать в группе.

– Я не совсем уверен в причинах, Мирна, но я знаю, что был раздражен во время нашей последней встречи, когда сказал это. Ты казалась мне упрямой. Мне представлялось, что я стучусь и стучусь к тебе в дверь, а ты отказываешься открывать.

– Я старалась изо всех сил.

– Наверное, просто никак это не проявляла. Мне казалось, что ты знаешь, что очень важно сосредоточиться на «здесь и сейчас», на взаимоотношениях между нами, но ты все еще предпочитаешь игнорировать это. Бог знает как много раз я пытался тебе это объяснить. Помнишь, на первой сессии, когда ты рассказывала о своих предыдущих встречах с психотерапевтами, ты сказала, что они были слишком далеки, совсем незаинтересованы, слишком равнодушны? И я сказал тебе, что буду работать с тобой, и основной нашей задачей здесь будет изучение наших встреч? И ты сказала, что тебе это подходит?

– Это не имеет значения. Ты думаешь, я намеренно сопротивляюсь? Скажи, зачем бы мне приезжать сюда каждую неделю, проделывать такой путь и оставлять сто пятьдесят за час? Сто пятьдесят долларов – может быть, для тебя это слишком мало, но не для меня.

– С одной стороны, это не имеет значения, Мирна, но с другой стороны – имеет. Вот как я все это вижу. Ты несчастлива в своей жизни, ты одинока, тебе кажется, что тебя никто не любит, и ты никого не полюбишь. Ты обратилась ко мне за помощью, сделав большое усилие – и это действительно долгий путь. И дорогостоящий – я все же слышу тебя, Мирна. Но здесь происходит что-то странное – мне кажется, это страх. Наверное, тебе не по себе от сближения, и ты пытаешься отгородиться, закрыться, найти во мне недостатки, насмехаться над тем, что мы делаем. Я не говорю, что ты делаешь это намеренно.

– Если ты меня так хорошо понимаешь, почему ты сказал о майке? Ты не ответил на этот вопрос.

– Я так выразился, когда ощутил свое раздражение.

– Это не похоже на ответ.

Эрнст еще раз внимательно посмотрел на пациентку. Знаю ли я ее? Откуда этот взрыв прямодушия? Но это дуновение ветерка – это лучше, чем то, что мы делали до этого. Надо постараться продолжить это как можно дольше.

– Твой вопрос понятен, Мирна. Комментарий о майке не относился ни к чему. Это был глупый комментарий. И обидный. Мне очень жаль. Я не помню, откуда он взялся. Я надеюсь, мне удастся докопаться до причины…

– Я помню из кассеты…

– Мне показалось, ты не слушала кассету.

– Я этого не говорила. Я сказала, что забыла принести ее, но я прослушала ее дома. Фраза о майке последовала сразу после моих слов о желании познакомиться с одним из твоих одиноких богатых пациентов.

– Да, точно, я помню. Я удивлен, Мирна. Я считал, что наши сессии не так много значат для тебя, чтобы запоминать их настолько хорошо. Позволь, я вернусь к своему восприятию последнего часа. Одно я помню точно – эта реплика о знакомстве с одним из моих богатых пациентов действительно вывела меня из себя. Как раз перед этим я спросил тебя, что бы я мог предложить тебе, и это был твой ответ. Мне казалось, меня унизили: твое замечание задело меня. Я должен был быть выше этого, но это оказалось мне не по силам.

– Обижен? Не были ли мы немного злы друг на друга? Так, в шутку.

– Возможно. А может быть, больше, чем в шутку. Вероятно, ты выразила свое сомнение в том, что мне есть что тебе предложить, – самое большее – знакомство с другим мужчиной. Мне показалось, я ничего не стою. Скорее всего, поэтому я и сорвался на тебе.

– Бедняжка! – пробормотала Мирна.

– Что?

– Ничего, ничего – очередная шутка.

– Я не собираюсь позволять тебе отталкивать меня такого рода замечаниями. По сути, я думаю, мы могли бы встречаться чаще одного раза в неделю. На сегодня мы должны закончить. Мы уже перерабатываем. Давай начнем с этого момента в следующий раз.

Эрнст был рад, что час Мирны закончился. Но не по обычным причинам: она не наскучила ему, не рассердила его – он был истощен. Ошеломлен. Потрясен. Заинтригован.

Но Мирна не исчерпала своих нападок.

– Я же тебе на самом деле не нравлюсь, правда? – заметила она, поднимая свою сумку и собираясь уходить.

– Напротив, – сказал Эрнст, застигнутый врасплох пациенткой. – На этой сессии я почувствовал к тебе особую близость. Сегодня была трудная, но хорошая работа.

– Я не об этом тебя спросила.

– Но это то, что я чувствую. Временами я чувствую, что между нами огромное расстояние; временами мне кажется, мы близки друг другу.

– Но я же тебе не нравлюсь?

– Симпатия – это глобальное чувство. Иногда ты Делаешь что-то, что мне не нравится; иногда мне очень Нравится то, что ты делаешь.

«Да, да. Тебе нравится моя большая грудь и шелест моих колготок», – думала Мирна, доставая ключи от машины. У двери Эрнст, как обычно, протянул ей руку, Она не хотела отвечать. Меньше всего ей хотелось физического контакта с ним, но отказаться не было возможности. Она слегка пожала его руку, быстро высвободила свою и ушла, не обернувшись.

В ту ночь Мирне не спалось. Она лежала в постели не зная, как отделаться от образа доктора Лэша, высказывающего свое мнение о ней. «Скучная», «сплошные острые углы», «ограниченная», «вульгарная» – эти слова крутились и крутились в ее голове. Ужасные слова – но ни одно из них так не оскорбляло, как фраза о том, что она ни разу не сказала ничего интересного или прекрасного. Его желание увидеть ее когда-нибудь пишущей стихи, жалило Мирну, в глазах стояли слезы.

В памяти всплыл давно забытый случай. Когда ей было десять или одиннадцать лет, она написала много стихотворений, но держала это в секрете – особенно от своего грубого, критичного отца. Незадолго до ее рождения он оставил ординатуру по причине алкоголизма и остаток жизни прожил разочарованным, пьющим врачом маленького городка, чей офис находился дома, проводя вечера перед телевизором со стаканом виски «Олд Грэнд». Он никогда не утруждал себя заботами о дочери. Никогда, ни единого раза он открыто не высказался о чувстве любви по отношению к ней.

В детстве она вечно совала нос куда не следует. Однажды, когда отец звонил кому-то по телефону, она рылась в его столе из орехового дерева и в верхнем ящике под грудой карт его пациентов нашла пожелтевшие любовные письма – некоторые от ее матери, а некоторые от женщины по имени Кристина. Она была очень удивлена, когда в самом низу увидела свои стихи, и бумага, на которой они были написаны, была странно влажная. Поддавшись порыву, она забрала их вместе с письмами от Кристины. Через несколько дней, в один из пасмурных осенних вечеров, она положила их вместе со всеми остальными своими написанными сочинениями в кучу сухих платановых листьев и подожгла. Весь вечер она просидела, наблюдая, как ветер расправлялся с пеплом ее поэзии.

С тех пор между ней и отцом опустилась непроницаемая завеса молчания. Он так и не сознался, что вторгся в ее личную жизнь. Она никогда не призналась в собственном вторжении. Он ни разу не упомянул о пропавших письмах. И хотя она не написала больше ни единой строчки, ее продолжало удивлять, почему он хранил листы с ее стихами и почему они были такими влажными. Она иногда представляла, как он читал ее стихи и умилялся их красоте.

Несколько дней назад позвонила ее мать и сказала, что у отца был обширный инсульт. Хотя она немедленно помчалась в аэропорт и вылетела первым же рейсом, приехав в больницу, она обнаружила уже пустую комнату и матрасы, покрытые чистыми простынями. За минуту до ее приезда санитары увезли тело.

Когда она впервые встретила доктора Лэша, она была поражена стоящим в его кабинете антикварным столом из орехового дерева. Он был похож на стол ее отца, и часто во время долгого молчания она ловила себя на том, что пристально разглядывает его. Она никогда не рассказывала доктору Лэшу ни о столе и его секретах, ни о стихах, ни о долгом молчании между ней и ее отцом.

Эрнст также спал очень плохо. Вновь и вновь он прокручивал в голове то, как представил случай Мирны на группе по изучению контрпереноса, которая собиралась несколькими днями ранее на Коуч Роу[16], как называли улицу Сакраменто. Первоначально на этих семинарах не было ведущего, и атмосфера в группе становилась все накаленное, пока не приобрела угрожающий характер. Поэтому несколько месяцев назад они пригласили консультанта, доктора Фрица Вернера, опытного психоаналитика, получившего признание благодаря трудам по контрпереносу. Отчет Эрнста о Мирне вызвал особенно оживленное обсуждение. Хотя его похвалили за готовность так откровенно раскрыться перед группой, доктор Вернер резко критиковал его терапию и особенно замечание о майке.

– Откуда такое раздражение? – спросил он, выбивая табак из трубки и вновь набивая ее. На первой же встрече он предупредил, что трубка будет частью разговора.

– Значит, она повторяется? – продолжал он. – Значит, она жалуется? И она не внемлет твоим просьбам? Значит, она критикует тебя и ведет себя не так, как положено хорошему, благодарному пациенту? Господи, молодой человек, вы же только четыре месяца встречаетесь с ней! Что это – пятнадцать или шестнадцать сессий? В настоящее время я наблюдаю пациентку, которая весь первый год – четыре раза в неделю, двести часов – просто повторяет сама себя. Снова и снова те же самые стенания: ожидание того, что изменятся ее родители, друзья, ее лицо, тело – бесконечный список того, чего у нее никогда не будет. В конце концов, она пресытилась, слушая саму себя, стала сыта по горло собственным повторением. Она сама осознала, что тратила не только терапевтическое время, но и свою жизнь. Ты не можешь бросить правду своему пациенту в лицо: единственная правда – это та, которую мы находим для себя сами.

Спокойное отстраненное внимание, молодой человек, – твердо сказал он, – вот что необходимо пациенту. Спокойное отстраненное внимание – слова такие же актуальные сегодня, как и тогда, когда Фрейд впервые употребил их. Вот что требуется от нас – относиться к словам пациента без предубеждений, без личных реакций, ограничивающих наши взгляды. Это душа и сердце аналитического подхода. Убери это, и весь процесс пойдет под откос.

Тут группа взорвалась, и все заговорили в один голос. Критика доктора Вернера, как молния, высветила то напряжение, которое копилось уже несколько месяцев. Участники, все стремящиеся усовершенствовать свои навыки, были раздражены тем, что они расценили как аристократическое высокомерие своего консультанта. Они почувствовали себя словно бригада чернорабочих. Ежедневно они сталкивалась с сильно ограничивающими клиническими условиями, навязанными безжалостной машиной НМО, и их возмутило очевидное безразличие доктора Вернера к реалиям их практик. Один из тех счастливчиков, кого миновал стихийный поток административных требований, он просто продолжал видеться со своими обеспеченными пациентами четыре раза в неделю, имея возможность быть неторопливым, позволяя сопротивлению пациентов растворяться самому по себе. Членов семинара рассердила его бескомпромиссная поддержка жесткой психоаналитической линии. И его уверенность и самодовольство, его безусловное принятие установленных догм – тоже вызвало негодование, смешанное с досадой и завистью тревожных скептиков, испытывающих эти чувства к сторонникам оптимизма.

– Как вы можете говорить, что Эрнст виделся с ней лишь на четырнадцати сессиях? – вопрошал один. – Я радуюсь, если НМО дает мне возможность встретиться с клиентом восемь раз. И только если я смогу добиться от своего пациента одного из этих магических слов – самоубийство, месть, поджог или убийство, – у меня есть шанс получить разрешение на проведение еще нескольких сессий от какого-нибудь клинически неподготовленного судебного представителя, чья работа собственно заключается в том, чтобы отклонить как можно больше таких запросов. Вступил другой:

– В отличие от вас, доктор Вернер, я не уверен в том что Эрнст сделал что-то неправильно. Возможно, замечание о майке и не было такой уж грубой ошибкой. Возможно, это именно то, что его пациентка должна была услышать. Мы говорили здесь о том, что терапевтическая сессия является микрокосмом жизни пациента. Так что, если она надоедает Эрнсту и разочаровывает его, несомненно, так же она влияет и на других людей, окружающих ее. Может быть, ей было полезно узнать об этом. Может быть, у него нет двухсот часов для того, чтобы она в конце концов устала от себя.

И еще один:

– Иногда эта отрегулированная аналитическая процедура слишком велика, доктор Вернер, она слишком изысканна, слишком отвлечена от реальности. Я абсолютно не согласен с тем, что, сопереживая, пациент бессознательно должен всегда улавливать чувства терапевта. Мои пациенты в основном пребывают в критическом состоянии. Они приходят ко мне один раз в неделю, а не четыре, как ваши, и слишком заняты собственными проблемами, чтобы подстраиваться под нюансы моего настроения. На это бессознательное схватывание чувств терапевта у моих пациентов нет ни времени, ни желания.

Доктор Вернер не мог оставить эту реплику без ответа.

– Я знаю, что этот семинар касается контрпереноса психотерапевта, а не психологических техник, но невозможно разделить эти две вещи. Один раз в неделю, семь раз – не имеет значения. Управление контрпереносом всегда влияет на терапию. На каком-то уровне чувства терапевта по отношению к пациенту неизбежно начинают передаваться последнему. Исключений не бывает! – сказал он, покачивая своей трубкой. – И именно поэтому мы должны понимать, прорабатывать и ослаблять наши невротические реакции на пациента.

Но здесь, в этом случае с майкой, – продолжал доктор Вернер, – мы говорим не о нюансах, мы имеем дело не с каким-то тонким восприятием пациентом чувств терапевта. Доктор Лэш открыто оскорбил ее, и здесь не требуется никакой догадки. Я не могу уклониться от ответственности и не назвать это вопиющей терапевтической ошибкой – ошибкой, которая подрывает основы терапевтического союза. Не позволяйте калифорнийской морали «что бы ни происходило, все дозволено» оказывать негативное влияние на вашу терапию. Анархия и терапия несовместимы. Каков ваш первый шаг в терапии? Создание безопасного пространства. Как сможет пациентка доктора Лэша после этого случая свободно выражать свои ассоциации? Как она может надеяться, что терапевт отнесется к сказанному ею непредвзято и отстраненно?

– Свойственно ли такое непредвзятое и отстраненное отношение всем терапевтам? – спросил Рон, бородатый мужчина и сильный терапевт, один из близких друзей Эрнста; они были связаны с медицинской школы совместной борьбой с предрассудками. – Уж точно не Фрейду. Вспомните его случаи – Дора, человек с крысами, маленький Ганс. Он всегда вмешивался в жизни моих пациентов. Я не верю, что человек в силах постоянно сохранять позицию нейтралитета – это же утверждается в новой книге Доналда Спенса. Вы никогда по-настоящему не понимаете реальные переживания пациента.

– Это не значит, что вы должны отказаться от попыток слушать пациента, не позволяя личным чувствам загрязнять сцену, – сказал доктор Вернер. – Чем больше в вас нейтралитета, тем ближе вы приближаетесь к подлинной сущности пациента.

– Подлинная сущность? Открытие подлинной сущности другого человека – это иллюзия, – возразил Рон. – Взгляните, как строятся коммуникации. Сперва некоторые чувства пациента облекаются в некие образы, а затем в подходящие термины…

– Почему ты сказал «некоторые»? – спросил доктор Вернер.

– Многие из их чувств невыразимы. Но позвольте я закончу. Я сказал о том, что пациенты трансформируют образы в слова: даже этот процесс не безупречен – выбор слов во многом зависит от того, как пациент представляет себе взаимоотношения с аудиторией. И это лишь передающая часть. Затем происходит обратное движение: если терапевты схватывают значение слов, сказанных пациентами, они должны перевести слова в личные образы, а затем в собственные чувства. Какое взаимодействие возможно к концу процесса? Какова вероятность того, что один человек действительно сможет понять переживания другого? Или, излагая иначе, поймут ли два разных человека третьего одинаково?

– Это похоже на детскую игру «Испорченный телефон», – вставил Эрнст. – Один шепчет соседу на ухо предложение, тот передает его шепотом другому, и так по кругу. Когда фраза возвращается к первому участнику игры, в ней мало что остается от оригинала.

– Это означает, что слушание – это не запись, – сказал Рон, делая ударение на каждом слове. – Слушание – этотворческий процесс. Поэтому притворство аналитиков, что психоанализ – это наука, всегда терзает меня. Психоанализ не может быть наукой, так как наука требует точных измерений, надежных объективных данных. В терапии это невозможно, потому что слушать – это творчество; представления терапевта искажаются, как только он начинает оценивать.

– Мы все знаем, что допускаем ошибки, – присоединился Эрнст, – если наивно верим в безупречное восприятие. – С тех пор как он несколько недель назад где-то прочел эту фразу, он постоянно использовал ее в разговорах.

Доктора Вернера, никогда не избегающего споров, не вывели из себя уверенные ответы его оппонентов.

– Не зацикливайтесь на ложной цели установления абсолютной идентичности мыслей говорящего и восприятия слушающего. Самое лучшее, чего мы можем ожидать, это приблизительная точность. Но скажите мне, – спросил он, – есть ли среди вас хоть кто-нибудь, включая даже мой инакомыслящий дуэт, – кивнул он в сторону Рона и Эрнста, – кто сомневается, что хорошо интегрированный человек, вероятнее всего, точнее поймет намерения говорящего, нежели, скажем, параноик, для которого каждое взаимодействие будет предзнаменованием угрозы личности? Лично я убежден, что мы, продавая себя, тут же бьем себя в грудь, стеная о нашей неспособности по-настоящему узнать другого или воссоздать его прошлое. Эта застенчивость привела вас, Доктор Лэш, к сомнительной практике сосредоточения исключительно на принципе «здесь и сейчас».

– Как это? – невозмутимо поинтересовался Эрнст.

– А так, что вы, из всех наших участников, наиболее скептически относитесь к идее о правдивости и точности воспоминаний пациента и ко всему процессу воссоздания его прошлого. И, я думаю, вы настолько усердствуете в этом, что приводите своего пациента в замешательство. Да, несомненно, прошлое неуловимо, и, несомненно, оно меняется от настроения пациента, и, конечно же, наши теоретические убеждения влияют на то, что именно он вспоминает. Но я все же верю, что под всем этим скрывается истинный подтекст, правдивый ответ на вопрос: «Действительно ли мой брат бил меня, когда мне было три года?»

– Истинный подтекст – это устаревшая иллюзия, – ответил Эрнст. – Нет никакого надежного ответа на этот вопрос. Его контекст – бил ли он намеренно или в игре, просто ставил тебе подножку или валил тебя на пол – этого не узнать никогда.

– Правильно, – поддержал Рон. – Или он ударил тебя, защищаясь, потому что ты сам его ударил минуту назад? Или защищая твою сестру? Или потому, что мама наказала его за то, что сделал ты?

– Истинного подтекста не существует, – повторил Эрнст. – Это все интерпретация. Об этом говорил Ницше еще столетие назад.

– Мне кажется, мы отклоняемся от целей нашей конференции, – вступила Барбара, одна из двух женщин-участниц.

– В последний раз это называлось семинар по контрпереносу.

Она повернулась к доктору Вернеру.

– Мне хотелось бы высказать свое замечание по поводу процесса. Эрнст сделал именно то, что мы и намеревались делать на этом семинаре – рассказывать о своих сильных чувствах по отношению к пациенту, а затем избавляться от них. Я права?

– Да, да, права, – ответил доктор Вернер.

Блеск его серо-голубых глаз говорил о том, что он наслаждался этой сценой бунта, в которой сиблинги, недавние конкуренты, объединились для общего наступления. Откровенно говоря, он был в восторге. Господи, представить только! Примитивная стая со своими страстями, – отдаем должное Фрейду, – жива и неистовствует прямо здесь, на улице Сакраменто! На мгновение он решил предложить это толкование группе, но потом подумал, что не стоит. Дети не были еще готовы к этому. Возможно, позже.

Вместо этого он ответил;

– Заметьте, я не критиковал чувства доктора Лэша по отношению к Мирне. У кого из терапевтов не возникали подобные мысли в отношении раздражающего его пациента? Нет, я не критикую его мысли. Я лишь критикую его непоследовательность, его неумение держать свои чувства при себе.

Это вызвало еще одну бурю протеста. Некоторые защищали решение Эрнста открыто выражать свои чувства. Другие критиковали доктора Вернера за то, что он не способствовал установлению доверительной обстановки на семинаре. Они хотели чувствовать себя здесь в безопасности. Они более не желали сдерживать град упреков, касающихся их терапевтических техник, особенно когда критика обосновывалась на традиционном аналитическом подходе, непригодном для тех клинических случаев, с которыми они сталкивались ежедневно.

В конце концов Эрнст первым заметил, что обсуждение утратило свою продуктивность и убедил группу вернуться к первоначальной теме – его контрпереносу. Тогда несколько членов группы рассказали о похожих пациентах, которые раздражали их и надоедали им, но замечание Барбары больше прочих заинтересовало Эрнста.

– Вряд ли это просто упрямая пациентка, – сказала она. – Ты говорил, что она доводит тебя как никто другой, и ты раньше никогда не чувствовал такого неуважения к пациенту?

– Это правда, но я не знаю почему, – ответил Эрнст. – Есть несколько моментов, которые просто выбивают меня из колеи. Меня бесят ее постоянные напоминания о деньгах, которые она мне платит. Она все время пытается превратить это в коммерческую сделку.

– А разве это не сделка? – вставил доктор Вернер. – С каких это пор? Ты оказываешь ей услуги, а она платит тебе за это. Мне кажется, это настоящая торговля.

– А пожертвования прихожан, – они же не делают из церковной службы акт купли-продажи, – возразил Эрнст.

– Да нет же, делают! – настаивал доктор Вернер. – Обстоятельства, может быть, более рафинированные и замаскированные. Прочти изящную надпись в конце молебника: «не будет пожертвований – прекратятся службы».

– Типичный аналитический редукционизм – все сводится к базовому уровню, – сказал Эрнст. – Я с этим не согласен. Терапия – не коммерция, а я не лавочник. Не поэтому я пришел в эту область. Если бы важнее были деньги, я бы выбрал что-нибудь другое – юриспруденцию, банковское дело, даже какую-нибудь высокооплачиваемую медицинскую специальность, например офтальмолога или рентгенолога. Мне кажется, терапия – это нечто большее, назовем это актом кари-тас. Я посвятил свою жизнь оказанию помощи. За что мне, между прочим, посчастливилось получать деньги. Но эта пациентка все время задает мне пощечины вопросом о деньгах.

– Ты даешь и даешь, – успокаивающе проговорил доктор Вернер своим ровным, исключительно профессиональным голосом, по-видимому, смягчаясь. – Но она ничего не дает в ответ.

Эрнст кивнул:

– Правильно! Ничего не дает тебе в ответ.

Ты даешь и даешь, – повторил доктор Вернер. – Ты даешь ей самое лучшее, а она требует еще лучшего.

– Именно это и происходит, – сказал Эрнст спокойнее.

Этот обмен репликами произошел так плавно, что никто из членов семинара, наверное, даже сам доктор Вернер, не осознали, как он перешел на успокаивающий профессиональный тон.

– Ты сказал, что она чем-то похожа на твою мать, – заметила Барбара.

– Я и от нее видел мало хорошего.

– Сказывается ли ее влияние на твои чувства по отношению к Мирне?

– С мамой было иначе. Я держался от нее на расстоянии. Она смущала меня. Мне неприятно было думать, что она родила меня. Когда я был маленьким – в восемь или девять лет, – стоило матери подойти ко мне слишком близко, и я чувствовал, что задыхаюсь. Я помню, что сказал своему психоаналитику: «Она поглощает весь кислород в комнате». Эта фраза стала девизом, основным мотивом моего анализа: мой аналитик возвращался к этому снова и снова. Порой я смотрел на свою мать и думал, что должен любить ее, но если бы она была чужой, мне бы не нравилось в ней ничего.

– Вот теперь мы знаем кое-что очень важное о твоем контрпереносе, – сказал доктор Вернер. – Хотя ты призываешь своего пациента сблизиться, ты в то же время ненамеренно посылаешь ей сигнал: «Не приближайся». Она может зайти слишком далеко и поглотить весь кислород. Без сомнения, она воспринимает это второе послание и реагирует именно на него. И позволь мне снова повторить: мы не можем скрыть своих чувств от пациента. Это урок сегодняшнего дня. И этот факт нельзя не выделить. Ни один опытный терапевт не может сомневаться в существовании бессознательного сопереживания.

– В твоих сексуальных чувствах к ней слишком много амбивалентности, – сказала Барбара. – Я поражена твоим отношением к ее груди – и желание, и отвращение. Тебе нравятся пуговицы на ее блузке, но они вызывают неприятие, потому что напоминают о матери.

– Да, – добавил Том, еще один из близких друзей Эрнста, – а потом ты смущаешься и начинаешь задаваться вопросом, смотрел ли ты на ее грудь. Со мной это тоже часто происходит.

– И твое сексуальное влечение, сопровождаемое желанием удрать? Что ты об этом думаешь? – спросила Барбара.

– Я, без сомнения, во власти темной примитивной фантазии о зубастом влагалище, – ответил Эрнст. – Но есть и еще что-то, что вызывает особенный страх.

Прежде чем заснуть, Эрнст еще раз спросил себя, может быть, ему стоит перестать встречаться с Мирной. Может быть, ей нужен терапевт женщина, размышлял он. Может быть, мои отрицательные чувства укоренились слишком глубоко и прочно. Но когда он поднял этот вопрос на семинаре, все, включая доктора Вернера, сказали: «Нет, не бросай это дело». Им казалось, что основные проблемы Мирны с мужчинами быстрее разрешит терапевт мужчина. Слишком плохо, думал Эрнст: он на самом деле хотел сбежать.

Он еще раз прогнал в голове эту странную сегодняшнюю сессию. Хотя и во многом неприятную, включая очередное напоминание о плате, но в общем удачную – Мирна наконец-то заметила его присутствие в комнате. Она спорила с ним, спрашивала, нравится ли она ему, обсуждала с ним его комментарий о майке. Это было утомительно – но по крайней мере произошло что-то необычное, что-то настоящее.

По дороге на следующую сессию Мирна опять прослушала ту злосчастную запись доктора Лэша, а затем запись последней встречи. Неплохо, думала она, ей понравилось, как она держала себя на последней встрече. Она радовалась, что заставила этого сосунка отрабатывать свои деньги. Как восхитительно, что он чувствовал себя неуверенно, когда дело касалось ее замечаний об оплате; я сделаю так, решила она, чтобы каждую сессию он отрабатывал свои деньги. Хватит ходить вокруг да около.

– Вчера на работе, – начала час Мирна, – я сидела в дамской комнате и подслушала, что говорили обо мне некоторые девчонки.

– И? Что же ты услышала? – Эрнста всегда интриговали истории о подслушанных разговорах.

– Вещи, которые мне не понравились. Что у меня мания зарабатывать деньги. Что я не говорю ни о чем, кроме этого, что у меня нет других интересов. Что я скучна и со мной трудно иметь дело.

– Ужасно! Как, наверное, обидно было слышать такое.

– Я чувствовала себя преданной теми, кто, как я думала, заботится обо мне. Просто удар под дых.

– Преданной? Какие между вами были отношения? – Ну, они притворялись, что любят меня, заботятся обо мне, что они мои друзья.

– Как насчет других твоих коллег? Как они к тебе относятся?

– Если вы не возражаете, доктор Лэш, я решила, что раз вы говорили о том, чтобы оставаться здесь, в этом офисе – вы помните? – сосредоточиться на наших взаимоотношениях, – то я хотела бы попробовать.

– Совершенно верно. – На лице Эрнста отразилось потрясение. Он не мог поверить своим ушам.

– Так позвольте мне спросить вас, – сказала Мирна положив ногу на ногу так, чтобы слышно было шуршание чулок, – а вы так же думаете обо мне?

– Как так же? – оторопел Эрнст.

– Как я только что сказала. Вы считаете меня ограниченной? Скучной? Трудной в общении?

– Я не испытываю тех чувств, что ты назвала, к тебе, да и к любому другому.

– Иными словами, вообще никогда, – сказала Мирна, которую невозможно было удержать.

Эрнст почувствовал, что в горле пересохло. Он попытался незаметно сглотнуть.

– Давай посмотрим на это с другой стороны. Когда ты отстраняешься от меня, когда ты без конца повторяешь одно и то же – например, говоришь о своих биржевых акциях или о своем длительном конфликте с компанией, то я чувствую, что расстояние между нами увеличивается. Лучше сказать, мне это менее интересно.

– Менее интересно? Другими словами – скучно?

– О нет, я не это имею в виду, скучно – это социальная ситуация, не подходящая для терапевтической. Пациент, то есть ты – существует не для того, чтобы развлекать меня. Я обращаю внимание на то, как мой пациент взаимодействует со мной и другими, чтобы…

– Но, без сомнения, – перебила она, – ты находишь некоторых пациентов скучными.

– Ну, – сказал Эрнст, вытаскивая салфетку из коробочки на боковом столе и сжимая между ладонями, – Я постоянно исследую свои чувства, и если я… э… не заинтересован…

–. То есть тебе скучно?

– Не совсем. Если я… э… отдален от пациента, я думаю об этом без осуждения. Я думаю о встрече и стараюсь понять, что между нами происходит.

Попытка Эрнста вытереть ладони не ускользнула от Мирны. «Хорошо, – подумала она. – Стопятидесяти-долларовый пот».

– А сегодня? Я наскучила тебе сегодня?

– Сейчас? Я точно могу сказать, что сегодня ты не скучна и с тобой совсем не трудно общаться. Я чувствую заинтересованность. Небольшую угрозу. Пытаюсь быть открытым и не защищаться. А теперь ты расскажи мне, что ты переживаешь.

– Сегодня все намного лучше.

– Лучше? Могла бы ты выразиться еще более неопределенно?

– Что?

– Извини, Мирна. Неудачная попытка пошутить.

Я пытаюсь сказать… мне кажется, ты стараешься уклониться и утаить свои переживания.

Час заканчивался, и, поднимаясь, Мирна сказала:

– Я могу сказать тебе о других своих переживаниях.

– Да?

– Я немного переживаю от того, что слишком тороплю тебя. Заставляю тебя усиленно работать.

– И? Что же в том, что я усиленно работаю?

– Я не хочу, чтобы ты поднимал мою оплату.

– Увидимся на следующей неделе, Мирна.

Вечер Эрнст провел за чтением, но чувствовал себя утомленным и озабоченным. Хотя в этот день он встретился с восьмью пациентами, он думал о Мирне больше, чем об остальных семи.

В тот вечер Мирна чувствовала себя полной сил после просмотра объявлений о знакомствах в Интернете она позвонила сестре, с которой они не разговаривали уже несколько месяцев, и долго с ней беседовала.

Когда Мирна наконец-то заснула, ей приснилось что она в ожидании стоит у окна с чемоданом в руке. Показалось странное такси – веселое, жизнерадостное такси из мультфильма. На его двери написано: «The Freud Taxi Company»[17]. Через мгновение она замечает что буквы поменялись: «The Fraud Taxi Company»[18].

Несмотря на задетое самолюбие и недоверие к Эрнсту, Мирна стала проявлять большой интерес к терапии; даже во время рабочего дня она ловила себя на мыслях о предстоящей сессии.

«Уловка о подслушанном разговоре в дамской комнате сработала отлично», – думала она, намереваясь продолжать изобретать способы, позволяющие использовать услышанную запись на каждой встрече. На следующей неделе это будет его выражение «скулящая».

– На днях сестра сказала мне по телефону, – ничуть не смущаясь своей лжи, начала она эту встречу, – что родители часто называли меня «мисс Жалоба», когда я была маленькой. Ты говорил, что я могу использовать это безопасное место здесь, в твоем офисе, для выражения того, о чем я не могу говорить в другом месте.

Эрнст энергично закивал.

– И меня все интересовало, не думаешь ли ты, что я много скулю.

– Что значит «скулишь», Мирна?

– Ну ты знаешь – жалуюсь, говорю жалобным голосом, говорю так, что людям хочется сбежать от меня. Так?

– А ты сама как думаешь, Мирна?

– Я не согласна с этим. А ты?

Не в состоянии ни уйти от ответа, ни наврать, ни сказать правду, Эрнст замялся:

– Если под словом «скулить» ты подразумеваешь свои повторяющиеся и непродуктивные жалобы на жизнь, тогда – да, ты так и делаешь.

– Пример, пожалуйста.

– Я обещаю ответить, – сказал Эрнст, решив, что наступило время для замечания о ходе процесса, – но позволь сначала я тебе кое-что скажу, Мирна. Я потрясен переменами, произошедшими за последние недели. Это случилось так быстро. Ты заметила это?

– Какими переменами?

– Какими? Наверное, всеми. Посмотри, что ты делаешь: ты стала откровенной, сосредоточенной, заинтересованной. Как ты говоришь, ты сосредоточена на том, что происходит в этой комнате; ты говоришь о том, что происходит между нами.

– И это хорошо?

– Это прекрасно, Мирна! Я рад этому. Сказать по-честному, в прошлом, бывало, мне казалось, что ты с трудом замечаешь мое присутствие рядом с тобой в этой комнате. Сказав, что это здорово, я подразумеваю, что ты двигаешься в правильном направлении. Но ты до сих пор кажешься – как бы это сказать – такой пристрастной, такой… ну, едкой, как будто ты продолжаешь злиться на меня. Это так?

– Я не сержусь на тебя, просто разочарована всей своей жизнью. Но ты обещал привести мне примеры моих жалоб.

Внезапно эта женщина, которая так медленно продвигалась, начала двигаться слишком быстро. Эрнсту пришлось сосредоточить все свое внимание на беседе.

– Не так быстро. Я не ухожу от ответа, Мирна. Мне просто кажется, ты пытаешься заклеймить меня этим. Я сказал «повторяющиеся» и приведу пример этого: твои чувства в отношении твоих работодателей. Насколько они неэффективны, как можно так истощить компанию, нанимать некомпетентных работников, как они несправедливы в вопросах оплаты труда. Ты повторяла это снова и снова. Час за часом. Так же как и свое мнение по поводу знакомств – ты знаешь, о чем я. В эти часы меня не покидало чувство непричастности и бесполезности.

– Но это то, что беспокоит меня, – ты же говорил делиться тем, что меня волнует.

– Ты абсолютно права, Мирна. Я знаю, что это дилемма, но дело не в том, что ты говорила, а в том, как ты говорила. Однако я не хочу отклоняться от первоначальной темы. Только один тот факт, что мы так открыто разговариваем, подтверждает то, о чем я говорил ранее, – ты изменилась, на наших сессиях ты работаешь лучше и усерднее. Однако на сегодня время подошло к концу, на следующей неделе давай начнем с этого места. А, да, вот чек на следующий месяц.

– Хмм, – сказала Мирна, снимая ногу с ноги, не забыв энергично прошуршать чулками, и посмотрела на чек прежде, чем убрать его в сумку. – Я разочарована!

– Что ты имеешь в виду?

– Все еще сто пятьдесят за час. Никаких скидок за то, что я была хорошим пациентом?

На следующей неделе, по дороге на сеанс терапии, слушая запись Эрнста, Мирна решила направить обсуждение в сторону его комментариев о ее внешнем виде и сексуальной привлекательности. Это было непросто.

– На прошлой неделе, – начала она, – ты сказал, что мы начнем с того, на чем остановились.

– Хорошо, с чего начнем?

– В конце прошлой встречи ты говорил о том, что я скулю по поводу одиночества…

– Ого! Ты будто цитируешь мои слова о том, что ты скулишь. Это были не мои слова – повторяю, не мои. Я говорил о твоих повторяющихся замечаниях.

Мирна, конечно же, была осведомлена лучше. «Скулила» было как раз его словом: она же слышала, как он произносил его на кассете. Но, желая продолжить, она позволила ему немного приврать.

– Ты сказал, что тебе наскучили мои разговоры об одиночестве. Как же я могу работать с этим, если не поговорю на эту тему?

– Конечно, ты хотела бы поговорить об основных своих заботах. Как я сказал, важно то, как ты говоришь об этом.

– Что значит «как»?

– Мне казалось, что ты говоришь не со мной. Я оставался вне игры. Раз за разом ты повторяла мне одно и то же – неравное соотношение между мужским и женским населением, неприятная сцена в продуктовом магазине, визуальный контроль при входе в бар для одиноких, обезличенность служб знакомств в Интернете. И каждый раз ты говорила мне это как в первый раз, будто ты ни разу не задавалась вопросом о том, говорила ли ты мне об этом прежде или как я могу относиться к таким частым повторам.

Молчание. Мирна уставилась в пол.

– Что ты почувствовала в ответ на мои слова?

– Я стараюсь переварить их. Немного горчит. Извини, что не была более внимательной.

– Мирна, я не осуждаю тебя. Хорошо, что мы подняли этот вопрос, и хорошо, что я дал тебе обратную связь. Так мы и учимся.

– Трудно думать о других, когда чувствуешь себя в ловушке, чувствуешь себя увязшей в порочном круге.

– Ты останешься в порочном круге, пока будешь думать, что виноват всегда кто-то другой: твои некомпетентные работодатели или варварская система возрастного ценза в службе знакомств или люди в магазине – подонки. Я не говорю, что они не такие, и не оправдываю их, я говорю, – Эрнст чеканил каждое свое слово, – что ничем не могу помочь тебе с ними. Единственный способ помочь тебе разорвать этот круг – сосредоточиться на тебе, на том, что в тебе самой может провоцировать эти ситуации или усугублять их.

– Я одинока, а на каждого парня десять женщин, – Мирна была вне себя, но говорила уже не так решительно. – А ты хочешь, чтобы я обсуждала свою ответственность за это?

– Подожди, остановись, Мирна! Мы здесь, вернись в эту комнату. Послушай. Я не отрицаю – ситуация со знакомствами тяжелая. Послушай меня: я не отрицаю. Но наша работа заключается в том, чтобы помочь тебе измениться, что в свою очередь может изменить к лучшему ситуацию. Заметь, я говорю прямо. Ты умная и привлекательная женщина, очень привлекательная. Если бы ты не была скована тревожными чувствами – к примеру, негодованием и злостью, страхом и соперничеством, – ты бы без проблем смогла встретить подходящего мужчину.

Мирна была потрясена прямотой доктора Лэша. Но, хотя она понимала, что должна остановиться и отреагировать на его слова, она упорствовала в задуманном.

– Ты никогда прежде не говорил о моей привлекательности.

– А ты не считаешь себя привлекательной?

– Иногда да, а иногда нет. Но я получаю слишком мало подтверждений от мужчин. Я бы могла использовать твою прямую обратную связь.

Эрнст замолчал. Что сказать? Зная, что через несколько недель ему предстоит докладывать на семинаре о своих словах, он сделал паузу.

– Я догадываюсь, что мужчины не общаются с тобой не из-за твоего внешнего вида.

– А если бы ты был одинок, ты бы обратил на меня внимание?

– Опять тот же вопрос; я уже отвечал на него. Еще минуту назад я сказал, что ты привлекательная женщина. Скажи мне, о чем ты на самом деле спрашиваешь?

– Нет, я задаю другой вопрос. Ты говоришь, я привлекательна, но ты не сказал, обратил бы ты на меня внимание?

– Внимание?

– Доктор Лэш, ты уходишь от ответа. Мне кажется, ты понимаешь, о чем я говорю. Если бы ты встретил меня не как пациентку, а в какой-то иной ситуации, что тогда? Ты бы посмотрел на меня и ушел? Или стал бы заигрывать со мной? Или рассчитывал бы на одну ночь, после которой оставил бы меня?

– Давай взглянем на то, что происходит между нами сегодня. Ты ставишь меня в затруднительное положение. Что ты выигрываешь при этом? Что происходит внутри тебя, Мирна?

– Но разве я не делаю то, о чем ты меня просил, доктор Лэш? Говорю о наших отношениях, здесь и сейчас?

– Я согласен. Без сомнения, все изменилось – и к лучшему. Мне стала больше нравиться наша работа, и я надеюсь – тебе тоже.

Молчание. Мирна избегает взгляда Эрнста.

– Надеюсь, тебе тоже, – повторил Эрнст еще раз.

Мирна еле заметно кивает.

– Вот видишь? Ты кивнула, слабо, но кивнула! Самое большее три миллиметра. Это я и имею в виду Я едва заметил это. Будто ты хочешь показать мне как можно меньше. Меня это озадачивает. Мне кажется, ты в основном спрашиваешь, а не говоришь о наших отношениях.

– Но ты говорил, и неоднократно, что первый шаг – это получить обратную связь.

– Получить и усвоить обратную связь. Правильно. Но в наши несколько последних встреч ты просто собирала обратную связь – задавала много вопросов и получала ответы. То есть я даю тебе обратную связь, а ты чаще всего задаешь следующий вопрос.

– Чего именно чаще?

– Чаще, чем что-либо другое. Например, чаще, чем заглядываешь внутрь себя, чтобы обдумать, обсудить и систематизировать значения обратной связи. Что это значило, было ли это справедливым, что это пробудило внутри тебя, что ты почувствовала от сказанных мною слов.

– Хорошо. Честно говоря, мне удивительно слышать, что ты находишь меня привлекательной. Твое поведение говорит об обратном.

– Нет, здесь, в этом офисе, я не думаю о твоей привлекательности. Меня больше занимает глубинная встреча с тобой: с твоей сущностью, с твоей – знаю, что это звучит банально, – душой.

– Может, мне не стоит настаивать, – Мирна чувствовала силу своего вопроса, – но мои внешние данные для меня очень важны и мне любопытно, что ты думаешь обо мне – какие мои черты для тебя более привлекательны? И еще: что бы произошло, если бы мы встретились не в силу профессиональной необходимости, а где-нибудь в обществе?

Она меня замучила, простонал про себя Эрнст. Сбылся худшие из его кошмаров о ситуации «здесь и сейчас». Он раб собственного выбора. Эрнст всегда боялся, что в один прекрасный день его прижмут к стенке, что, собственно, сейчас и произошло. Обыкновенный терапевт, без сомнения, не стал бы отвечать на этот вопрос, а отразил бы его, показав все его значения: Почему ты задаешь этот вопрос? А почему сейчас? Какие фантазии лежат в его основании? Что бы ты хотела услышать в ответ?

Но для Эрнста это было неприемлемо. Строя свой терапевтический подход на подлинном взаимодействии, он не мог сейчас отступить и пересмотреть принципы своей работы. Ничего не оставалось, кроме как, вцепившись в собственную целостность, окунуться в ледяную воду правды.

– Физически ты привлекательна со всех сторон – симпатичное лицо, прекрасные блестящие волосы, ошеломительная фигура…

– Под фигурой ты подразумеваешь мою грудь? – перебила Мирна, выпрямляясь.

– Да все – твоя осанка, ухоженность, стройность – все.

– Иногда мне кажется, что ты пялишься на мою грудь – или на пуговицы на моей блузке, – Мирна почувствовала приток жалости и добавила: – Многие мужчины так делают.

– Даже если я это и делаю, то сам того не замечаю, – сказал Эрнст. Он был слишком взволнован, чтобы заниматься тем, чем должен был, – поощрять высказывания ее глубинных чувств о своем внешнем виде, включая грудь, – он старался выкарабкаться на безопасное место. – Но я уже говорил, что считаю тебя привлекательной женщиной.

– Означает ли это, что ты захотел бы близости со мной, – я имею в виду, в гипотетической ситуации?

– Я уже не одинок, но если представить себя в том времени, когда я был свободен, я знаю, что физически ты подошла бы мне по всем параметрам. Но есть некоторые другие вещи, о которых я задумался бы.

– Например?

– Например, то, что происходит здесь сейчас, Мирна. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию.

– Ты хочешь сказать, что я не могу установить с тобой контакта из-за своих жалоб?

– Нет, я говорю не об этом. Все, Мирна, наше время истекло, на сегодня придется прерваться. Но когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати внимание на то, что я сказал минуту назад о том, как ты относишься ко мне. Я думаю, это самое важное, что я когда-либо тебе говорил.

После сессии Мирна, не теряя времени, поставила кассету, следуя совету Эрнста. Начав с «физически ты подошла бы мне по всем параметрам», она слушала очень внимательно.

«– Но есть некоторые другие вещи, о которых я задумался бы… Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен!. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию… Когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати внимание на то, что я сказал минуту назад… Я думаю это самое важное, что я когда-либо тебе говорил».

Поменяв кассеты, Мирна снова прослушала запись о контрпереносе. Ее поразили те же фразы.

«…она не собирается взаимодействовать со мной и понимать это – она утверждает, что это неуместно… Сколько же, черт побери, раз я объяснял ей, как это важно – рассмотреть наши взаимоотношения?… Все, что я делаю, недостаточно хорошо для нее… никакой нежности, никакого тепла».

Возможно, доктор Лэш прав, подумала она. Я на самом деле никогда не думала о нем, его жизни, его опыте. Но я могу это изменить. Сегодня. Прямо сейчас по дороге домой.

Но она была неспособна сосредоточиться больше чем на минуту-две. Чтобы успокоить свои мысли, она обратилась к технике, которой научилась несколько лет назад на занятии по медитации. Оставив часть своего сознания сосредоточенным на дороге, с помощью другой она воссоздала образ метлы, выметающей все возникающие в голове бессвязные мысли. Сделав это, она сосредоточилась на дыхании: вдох – и медленный выдох.

Хорошо. Ее мысли успокоились, она позволила себе представить лицо доктора Лэша, сначала улыбающееся и внимательное, затем хмурящееся и отворачивающееся. В течение последних нескольких недель, с того времени, как она услышала ту запись, ее чувства по отношению к нему раскручивались по спирали.

Мне нужно сказать ему одну вещь, думала она… он стойкий. Я держу бедного парня на привязи вот уже несколько недель. Заставляю его потеть. Снова и снова бросаю ему в лицо его же слова. А он продолжает отражать удары. Держится. Не сдается. И он не увиливает, не изворачивается, не пытается лгать, как делала я. Может быть, позволяет себе маленькие хитрости, как тогда когда старался отказаться от слова «скулить». Или может быть, он старается избавить меня от боли?

Мирна вышла из задумчивости, как раз чтобы повернуть на 380-е шоссе, а затем опять легко отдалась во власть фантазий. Интересно, что доктор Лэш делает сейчас? Диктует? Записывает замечания об их встрече? Укладывает записи в ящик стола? Или сидит за столом и в этот момент думает обо мне? Этот стол. Стол отца. А отец думает обо мне сейчас? Может быть, он до сих пор где-то здесь, может, наблюдает за мной. Нет, папа превратился в прах. Оголенный череп. Кучка пыли. И все его мысли обо мне – тоже пыль. Все его воспоминания, его любовь, ненависть, уныние – все пыль. Даже меньше, чем пыль, – все это электромагнитные вспышки, исчезнувшие без следа. Я знаю, папа, должно быть, любил меня – все об этом говорили: тетя Элин, тетя Мария, дядя Джо, но он не мог сказать об этом мне. Если бы я только услышала от него эти слова.

Съезжая с шоссе, Мирна аккуратно припарковалась. Она взглянула вверх. Какое сегодня небо! – размышляла она. Большое небо. Слова… как можно описать его? Чистейшее – величественное – покрытое облаками. Светлые полосы облаков. Нет, прозрачные. Так лучше – мне нравится это слово. Прозрачные – прозрачные облака. А может быть, завеса волнистых облаков – облака, похожие на волны белого песка, движимые волнением ветра! Хорошо. Хорошо. Мне нравится.

Она взяла ручку и набросала несколько линий на обороте розовой квитанции из химчистки. Тронувшись с места, она снова начала размышлять. Как бы папа произнес эти слова? «Мирна, я люблю тебя, Мирна, я горжусь тобой – люблю тебя – люблю – ты лучшая дочь, самая лучшая дочь на свете». И что дальше? Снова пыль.

Ну и что, что он не сказал их никогда? А кто-нибудь говорил такое ему? Его родители? Никогда. Эти истории о них – его вечно пьющий отец, который умер болезненным и безмолвным, и его мать, которая еще два раза выходила замуж за алкоголиков. А я? Я когда-нибудь говорила ему эти слова? Хоть кому-нибудь говорила их?

Мирна задрожала и отмахнулась от своих мыслей. Как это не похоже на нее – эти мысли. Речь, поиск красивых слов. А воспоминания об отце? Это тоже было странно: она редко возвращалась к нему в мыслях. А как же ее решение думать о докторе Лэше?

Она попробовала еще раз. На минуту она представила его сидящим за столом, но затем возник другой образ из прошлого. Поздняя ночь. Должно быть, она уже долго спала. Шаги в холле. Поток света, струящийся из-под дверей родительской спальни. Мягкие голоса. Она услышала свое имя. «Мирна». Должно быть, они лежали под толстым пушистым одеялом. Постельный разговор. Говорили о ней. Она прильнула к полу, прижавшись щекой к ледяному линолеуму, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь под дверью, услышать тайные слова родителей о ней.

А теперь, подумала она, глядя на плеер, я узнала эту тайну; я знаю эти слова. Эти слова в конце сессии – какие они были? Она поставила кассету, промотала назад и стала слушать.

«-…Мирна. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию».

Выкачивание информации из «базы данных». Она кивнула. Возможно, он прав.

Она повернула обратно на шоссе 101.

В начале следующей сессии Мирна сидела молча. Как всегда нетерпеливый, Эрнст попытался подтолкнуть ее:

– Где были твои мысли несколько последних минут?

– Я думала о том, как ты начнешь сессию.

– Какие у тебя предпочтения, Мирна? Если бы желания исполнялись, каким бы ты пожелала видеть начало нашей встречи? Какая фраза была бы самой подходящей или какой вопрос?

– Ты бы мог сказать: «Привет, Мирна. Я так рад видеть тебя».

– Привет, Мирна. Я так рад видеть тебя сегодня, – немедленно повторил Эрнст, скрывая удивление от ответа Мирны. На последних встречах с ней подобные откровенно хитрые ходы постоянно терпели фиаско, и он задал вопрос без особой надежды на успех. Как чудесно, что она стала такой смелой! И ему было правда приятно видеть ее – это было больше, чем чудо.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны, хотя ты сказал не совсем правильно.

– Как?

– Ты вставил лишнее слово, – сказала Мирна. – Слово сегодня.

– Значение которого?.

– Помните, доктор Лэш, как вы обычно говорили мне: «Вопрос перестает таковым быть, если ты знаешь ответ».

– Ты права, но я пошутил. Помни, Мирна, иногда у терапевтов есть особые привилегии в беседе.

– Тогда для меня ясно, что слово «сегодня» говорит о том, что обычно вы были не рады меня видеть.

«И еще недавно, – думал Эрнст, – я считал ее чуть ли не умственно отсталой?»

– Продолжай, – сказал он, улыбаясь. – Почему я не хотел видеть тебя?

Она колебалась. Она не хотела, чтобы разговор пошел в этом направлении.

– Попробуй. Попробуй ответить на этот вопрос, Мирна. Почему ты думаешь, что я не всегда рад тебя видеть? Свободные ассоциации – скажи то, что приходит тебе на ум.

Тишина. Слова быстро приходили. Она попробовала собрать их и отсортировать, сдержать их, но слов, переполняющих душу, было слишком много.

– Почему ты не рад видеть меня? – начала она. – Почему? Я знаю почему. Потому что я неутонченная и вульгарная, у меня плохой вкус. – «Как мне не хочется это делать», – подумала она, но не могла остановиться, продолжая закипать, очищать пространство между ними, – и потому что я жесткая и ограниченная, я никогда не говорю ничего прекрасного или поэтического! – Достаточно, достаточно! Она пыталась сжать зубы, прикусить язык. Но слова набирали силу, которую она не могла сдержать, и она выплеснула их. – Я не мягкая, мужчины бегут от меня – слишком много острых углов, локти, колени, – и я неблагодарная, я отравляю наши взаимоотношения постоянными разговорами о счетах, и – и… – На мгновение она остановилась, а затем она закончила капризным тоном: – И моя грудь слишком большая. – Истощенная, она откинулась на стуле. Все было сказано.

Эрнст был потрясен. Теперь именно он погрузился в Молчание. Эти слова – его слова. Откуда они? Он посмотрел на Мирну, которая согнулась, схватившись за голову. Как ответить? Его мысли блуждали; ему хотелось сказать: «Твоя грудь не такая уж большая». Но, слава богу, он не стал этого делать. Время подтрунивать еще не пришло. Он знал, что должен принять слова Мирны со всей серьезностью и уважением. Он хватался за спасательный круг, который доступен терапевтам даже в самом штормящем из морей: комментарий процесса, то есть замечания по процессу, значение взаимоотношений, больше внимания тому, как это произносит пациент, а не содержанию.

– Твои слова полны эмоций, Мирна, – сказал он тихо. – Кажется, ты хотела сказать их очень давно.

– Думаю, что да. – Мирна несколько раз глубоко вздохнула. – Слова живут сами по себе. Им необходим был выход.

– Выход гнева по отношению ко мне – может быть, по отношению к нам обоим.

– Обоим? Тебе и мне? Наверное, правда. Но гнев утихает. Может быть, поэтому я и смогла сказать все это сегодня.

– Мне нравится, что ты стала мне больше доверять.

– Я на самом деле хотела поговорить о других вещах сегодня.

– Каких, например? – Эрнст ухватился за эту идею – что угодно, только бы поменять направление.

Пока Мирна переводила дух, он задумался над ее странной интуицией, пугающим взрывом слов. Он был удивлен, что она так много узнала о нем! Как? Есть только одна возможность: подсознательное сопереживание. Так, как говорил доктор Вернер. Значит, все это время Вернер был прав, думал он. Почему я не позволил ему научить себя? Каким же грубияном я был. Как сказал доктор Вернер? Что я несносный ребенок, ниспровергатель идолов? Ну, может быть, пришло время выбросить из головы мои юношеские попытки допрашивать и разоблачать старших – не все, что они говорят, полная чушь. Никогда больше я не усомнюсь в подсознательном сопереживании. Возможно, это был такого рода эксперимент, который подтолкнул Фрейда серьезно отнестись к идее телепатического взаимодействия.

– Где сейчас твои мысли, Мирна? – наконец спросил он.

– Мне столько хочется сказать. Я не знаю, с чего начать. Прошлой ночью я видела сон. – Она показала блокнот. – Посмотри, я записала его.

– Ты стала серьезнее относиться к терапии.

– С пользой трачу свои сто пятьдесят. Oй! – Она прикрыла рот рукой. – Я не это имела в виду – извини.

– Извинения приняты. Ты сама поймала себя – это главное. Наверное, тебя взволновал мой комплимент.

Мирна кивнула и поспешила почитать свой сон из блокнота:

«Я сделала пластическую операцию на носу. Они снимают бинты. С носом все в порядке, но моя кожа сморщилась, рот не закрывается и похож на огромную дыру в пол-лица. Видны мои миндалины – огромные, раздутые, воспаленные. Темно-красные. Потом появляется врач с нимбом. Вдруг мне удается закрыть рот. Он задает мне вопросы, но я не отвечаю. Я не хочу открывать рот и показывать ему огромную зияющую дыру».

– Нимб? – спросил Эрнст, когда она остановилась.

– Ну, знаешь, сияние, святое сияние, ореол.

– Хорошо. Нимб. Мирна, какие у тебя возникли мысли по поводу этого сна?

– Мне кажется, я знаю, что ты бы сказал по поводу этого сна.

– Старайся говорить о своем опыте. Свободные ассоциации. Что приходит на ум, как только ты вспоминаешь этот сон?

– Большая дыра на лице.

– Какие мысли приходят, связанные с этим?

– Пещеристый, глубокий, печальный, черный. Еще?

– Продолжай.

– Гигантский, обширный, громадный, чудовищный прямо тартар.

– Тартар?

– Знаешь, ад – или пропасть, где были заключены титаны.

– Хорошо. Интересное слово. Да, но вернемся к сну. Ты говоришь, что есть что-то, что ты хочешь скрыть от доктора, чтобы он не видел этого, и я догадываюсь, что доктор – я?

– С этим трудно поспорить. Не хочу, чтобы ты видел эту зияющую дыру, эту пустоту.

– А если ты откроешь рот, то я увижу это. То есть ты охраняешь себя, охраняешь свои слова. Ты все еще видишь сон, Мирна? Все еще ясно?

Она кивнула.

– Продолжай смотреть его – какая часть сна теперь тебе интересна?

– Миндалины – в них много энергии.

– Посмотри на них. Что ты видишь? Что приходит на ум?

– Они горячие, обжигающие.

– Продолжай.

– Готовые разорваться, опухшие, раздувшиеся, распухшие, набухающие…

– Распухшие, раздувшиеся? А другое слово – «словно тартар»? Те же самые слова, Мирна?

– Я просматривала словарь на этой неделе.

– Да, я хотел бы услышать побольше об этом, но сейчас давай вернемся к твоему сну. Миндалины, они видны, если ты откроешь рот. Так же как и пустота. И они как будто горят. Что же произойдет?

– Гной, уродство, что-то неприятное, протухшее, отвратительное, гадкое…

– Еще из словаря?

Мирна кивнула.

– Значит, сон предполагает, что ты ходишь к доктору – ко мне – и наша работа не охватывает некоторые вещи, которые ты не хочешь показывать или ты не хочешь, чтобы я это видел – обширную пустоту и миндалины, готовые взорваться и извергнуть нечто мерзкое. Эти раздувшиеся миндалины заставляют меня вернуться на несколько минут назад и вспомнить слова, которые вырвались у тебя.

Мирна опять кивнула.

– Я тронут тем, что ты рассказала сегодня свой сон, – сказал Эрнст. – Это знак доверия мне и тому, что мы делаем вместе. Это хорошая работа – действительно хорошая работа. – Он замолчал на мгновение. – Можем мы теперь обсудить словарь?

Мирна рассказала о «пламенном» окончании своей поэтической карьеры, когда была еще ребенком, и все возрастающее желание начать писать снова.

– Этим утром, когда я записывала свой сон, я знала, что ты задашь вопрос о дыре и миндалинах, поэтому я разыскала интересные слова.

– Звучит так, будто тебе что-то было нужно от меня.

– Твой интерес, наверное. Я не хотела больше быть скучной.

– Это твое слово, а не мое. Я так никогда не говорил.

– До сих пор я уверена, что ты так обо мне думал.

– Я хочу, чтоб мы еще вернулись к этому, но сперва давай кое-что еще обсудим в твоем сне – ореол над головой доктора.

– Нимб – да, это любопытно. Скорее всего, сейчас я отношу тебя к категории хороших парней.

– Значит, ты стала лучше думать обо мне и хочешь быть ко мне ближе. Но трудность в том, что, если мы сблизимся, я могу обнаружить что-то стыдное про тебя: может быть, внутреннюю пустоту, может быть, что-то еще – вспышки гнева, ненависть к себе. – Он посмотрел на часы. – Мне жаль, но мы должны остановиться. Время закончилось. У нас была трудная, но хорошая работа сегодня. Мне было с тобой хорошо.

Усердная работа продолжалась в установленные терапевтические часы, следующие один за другим. Неделя за неделей Эрнст и Мирна приходили к новым уровням доверия. Она никогда прежде не отваживалась на такой риск; он чувствовал привилегию наблюдать за изменениями, происходящими в ней. Из-за этого опыта Эрнст и стал психотерапевтом. Через четырнадцать недель после первого представления случая Мирны на семинаре он сел за стол, взял микрофон и стал готовить следующее выступление.

«Это доктор Лэш. Я диктую запись для семинара по контрпереносу. За последние четырнадцать недель и мой пациент, и терапия прошли через потрясающие изменения. Я могу поделить терапию на две стадии: до и после моего комментария о майке.

Всего несколько минут назад Мирна вышла из кабинета, и я был очень удивлен, обнаружив, что час прошел совершенно незаметно. Мне было грустно, что она уходит. Удивительно. Когда-то она была для меня скучной. Теперь это оживленный и легко взаимодействующий человек. Я уже неделями не слышу ее жалоб. Мы много подшучиваем – она остроумная, и мне порой трудно угнаться за ней. Она открытая, рефлексирующая, сообщает интересные сны и красиво рассказывает о них. Больше никаких жалобных монологов: она осознает мое присутствие в комнате, и процесс превратился в гармоничное взаимодействие. Я с нетерпением жду нашей следующей встречи – как ни с каким другим пациентом.

Вопрос на миллион: Как комментарий о майке запустил процесс ее изменения? Как воссоздать и интерпретировать события последних четырнадцати недель?

Доктор Вернер был уверен, что замечание о майке было вопиющей ошибкой, которая могла повлечь за собой нарушение терапевтического альянса. Он был абсолютно не прав. Мои промахи стали основным эпизодом терапии!

Но он был прав – и как прав! – по поводу способности пациента настроиться на подавленные эмоции терапевта. Она интуитивно угадала фактически все мои подавленные эмоции и описала их на нашей встрече. С удивительной точностью. Она ничего не пропустила. Она прямо пригвоздила меня. Не было ни одного комментария, из представленных группе, которые я бы высказал ей открыто. Наверное, парапсихология в некоторой степени обоснованна.

Почему ее состояние улучшилось? Что еще могло повлиять как не замечание о майке? Этот случай показал мне, что в терапии есть место и жестокой правде. И терапевты должны придерживаться этой позиции, должны оставаться в настоящем, оставаться честными с пациентом. Этого требует создание хороших взаимоотношений, которые помогут терапевту и пациенту пройти через любые испытания. А в наше время необходима еще и смелость. В последний раз, когда я рассказывал о Мирне, кто-то – кажется, Барбара – назвал комментарий о майке „шоковой терапией“. Я согласен: это так и есть. Это радикально изменило Мирну, и в постшоковый период она стала мне больше нравиться. Я был восхищен ее манерой настаивать на обратной связи. Наверное, она почувствовала мое возросшее восхищение ею. Люди начинают любить себя, если они видят свой образ, отражающийся в полных обожания глазах кого-то, кто им не безразличен».

Пока Эрнст диктовал заметки к семинару, Мирна ехала домой, тоже обдумывая несколько последних встреч. «Трудная, но хорошая работа», как назвал их доктор Лэш, и он был прав. Она гордилась собой. За несколько последних недель она увидела себя с другой стороны. Каждый раз она рисковала; она затрагивала и обсуждала каждый аспект их с доктором Лэшэм отношений. За исключением одного: она никогда не упоминала об услышанной кассете.

Почему? Сначала это было простое удовольствие помучить его, его же собственными словами. По правде говоря, ей нравилось бить его своим секретным знанием. Временами – особенно когда он казался довольным собой, уверенным в своем сверхъестественном знании – она наслаждалась мыслью о том, какое у него будет лицо, когда она ему расскажет правду.

Но все изменилось. За последние несколько недель, став к нему ближе, большая часть прежнего удовольствия испарилась. Секрет стал бременем, раздражающей занозой, от которой она хотела избавиться. Она даже репетировала свое признание. Не один раз она, входя в его кабинет и глубоко вдохнув, собиралась ему все рассказать. Но она этого не сделала – отчасти это было затруднительно из-за того, что она слишком долго молчала, отчасти из-за нежных чувств. Доктор Лэш играл открыто: он не отказался ни от одного слова, которое она ему выставила. Он посвятил себя ее благополучию. Зачем же затруднять его сейчас? Зачем причинять ему боль? Это был акт заботы. Но была и еще одна причина. Ей нравилось быть могущественной волшебницей, нравилось волнение от тайного знания.

Ее склонность к секретам выражалась абсолютно непредсказуемым образом. Сидя со словарем в руке, она посвящала вечера сочинению стихов на такие темы, как жульничество, секретность, письменные столы, спрятанные вещи. Интернет давал хорошие возможности – многие стихи она отправляла на чат «одинокий поэт».

Пристально смотрю вверх
На скрепленные края ящиков,
Наполненных нектаром секретов.
Когда я вырасту,
У меня будет своя комната,
И я наполню ее тайнами.


Тайна, в которой она никогда не призналась отцу, все увеличивалась. Как никогда прежде она чувствовала его присутствие. Его медицинские инструменты, его письменный стол с секретами, обладающий для нее особым очарованием, которое она пыталась передать в стихах.

Затянутый ажурной паутиной стетоскоп,
Стул, скрипящий красной кожей.
Письменный стол, до краев наполненный ароматом тайн
Умерших пациентов,
Болтающих во тьме,
До тех пор пока утро не пронзит пыль,
Освещая деревянный стол, который,
Как луг, на котором только что танцевали,
Праздно зеленеет, и все еще помнит
Людские прикосновения.


Мирна не делилась этими стихами с доктором Лэшем. У нее было много тем, на которые они могли поговорить во время занятий, и поэзия казалась неуместной. Кроме того, стихи могли вызвать вопросы о теме секретности и могли привести прямо к ее тайне услышанной кассеты.

Она также не нуждалась в одобрении ее поэзии доктором. Она находила массу подтверждений этому. Поэтический чат в Интернете посещало множество одиноких мужчин-поэтов.

Жизнь стала увлекательной. Никаких сверхурочных в ее офисе в Силиконовой долине. Ночью Мирна открывала свой ящик электронной почты, который был заполнен восхвалениями ее поэзии. Наверное, она слишком поспешно определила отношения через компьютер как безличные. Скорее всего правдой было другое. Скорее всего электронные отношения – не зависящие от поверхностных, внешних физических данных – были более искренними и сложными.

Психология bookap

Электронные поклонники, которые одобряли ее поэзию, никогда не забывали выслать свои личные данные и номер телефона. Ее самооценка росла. Она читала и перечитывала свою почту. Она собирала отзывы, характеристики, номера телефонов, информацию. Смутно она помнила замечание доктора Лэша о сборе информации из базы данных. Но ей нравилось коллекционировать. Она скрупулезно разрабатывала шкалу оценки поклонников, значимость в которой имели такие показатели, как финансовый потенциал, фондовый опцион, корпоративный статус и качество строф, а также личные характеристики, такие, как открытость, великодушие и экспрессивность. Некоторые из ее воздыхателей с поэтического чата просили о личной встрече – приглашали на чашечку кофе, на прогулку, обед, ужин.

Не сейчас, ей еще нужна была информация. Но скоро…