КАК НАЙТИ ЖЕНУ ДЛЯ ГЕРЦОГА?. Глава третья, подробней о проблеме теста (кто из какого сделан теста). А в сущности, продолжение разговора о типах


УКРАЛИ ЛИЧНОСТЬ, ИЛИ БЛИСТАТЕЛЬНАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ


По натуре вы доверчивый человек, но жизнь научила вас осторожности. Лишь одному-двум людям вы решаетесь доверить самое сокровенное, но и при этом всегда испытываете чувство невысказанное. С некоторых пор вы поняли, что по самому большому счету человек безысходно одинок, но вы уже почти смирились с этим и рады, что есть по крайней маре немногие люди, с которыми об этом можно забывать.

Вы довольно-таки упрямы, но ваша воля иногда вам отказывает, и это сильно переживается. Вам хотелось бы быть более уверенным в себе, в некоторые моменты вы просто презираете себя за неуверенность — ведь, в сущности, вы понимаете, что не хуже других. Бываете раздражительны, иногда не в силах сдержаться, особенно с близкими людьми, и потом жалеете о своих вспышках.

Нельзя сказать, чтобы вы не были эгоистичны, иногда даже очень, но вместе с тем вы способны, забывая о себе, делать многое для других, и если взглянуть на вашу жизнь в целом, то она представляет собой, пожалуй, во многих отношениях жертву ради тех, кто рядом с вами. Иногда вам кажется, что вас хитро и деспотично используют, вас охватывает бессильное негодование. Много сил уходит на обыденщину, на нудную текучку, много задатков остается нереализованными, да что говорить…

Вы уже давно видите, сколько у людей лжи, сколько утомительных, никому не нужных фарсов, мышиной возни, непроходимой тупости — все это рядом, н сами вы во всем этом участвуете, и вам противно, — а все же где-то, почти неосознанно, остается вера в настоящее, нет-нет и прорвется.

Вы самолюбивы и обидчивы, но по большей части умеете это скрывать. Вам свойственно чувство зависти, вы не всегда в нем сознаетесь даже себе, но вы способны от души радоваться успехам людей, вам близких и симпатичных.

Ну хватит. Узнали себя? Да, да, именно вы, читающий сейчас эти строки. Как я все о вас выведал? Видите ли, с помощью небольшой телепатической штучки. А если серьезно, то взял и списал с первого попавшегося человека, догадайтесь с кого. Нет, я вас не знаю, клянусь. Просто написал, что мне в голову пришло, имея перед глазами единственную модель — ну, если хотите, себя. Или не себя, это все равно.

Это можно назвать эффектом неопределенности, или, если угодно, таинством демагогии. Есть такие растяжимые слова и фразы — они многозначны, а потому почти ничего не значат, но в личной адресовке вдруг, как губки, начинают пропитываться значением, становятся просто магическими, человек верит, что это только о нем, только ему. Это та самая блистательная неопределенность, которая так эффектно работает на самых разных уровнях. Так пишут стихи. Так прорицают. Так соблазняют. Так составляются проповеди и рекламы спиртных напитков.

Недавно подсунули мне помятую рукописную копию астрологического календаря, составленного будто бы знаменитым дипломатом Яковом Брюсом, сподвижником Петра. Взглянул на свой гороскоп и схватился за голову: вот это да, все совпадает.

«В большинстве самолюбивы, горды и властолюбивы. Умеют при надобности подавлять свои вспышки… Красотой не отличаются… В угоду наслаждениям и чувственным удовольствиям допускают злоупотребления здоровьем…»

Посмотрел гороскопы нескольких знакомых: батюшки, все верно. Показывал — подтверждают, удивляются, правда, кое-кто говорит: ерунда, знаем мы эти штучки.

Ставили и такой опыт. Сотрудникам некоего учреждения, нескольким десяткам, разослали личные письма, в которых предлагали под сугубым секретом узнать по почерку характер: «Вышлите образец почерка, мы вам пришлем вашу характеристику». Все, естественно, выслали. Через некоторое время каждому прислали один и тот же стереотипный ответ, составленный из общих фраз: тираду, наподобие той, которую читатель только что прочел. Просили ответить, верно или неверно определен характер. Ответ «верно» в 70 процентах. Солидно!

Может быть, и в самом деле все мы в чем-то так одинаковы, так похожи. Или это внушение и самовнушение — человеку просто навязывается какой-то взгляд на себя, он невольно так и смотрит, так и видит — ведь во всяком есть всякое. А может быть, дело в этом проклятом дефиците информации по отношению к самому себе — каждый так плохо себя знает и у каждого такой психологический голод, что готов проглотить любую дешевку, любую нелепость? И не только по отношению к себе. Этакая девственная неосведомленность. Но ведь я тоже клюнул, хотя и не считаю себя круглым невеждой в психологии и, кажется, достаточно копался в себе.



ris16.jpg


Да… Ну бог с ним! Сейчас вот я начинаю думать, что напрасно об этом заговорил здесь, преждевременно. Что лучше было отнести это в «Исповедь гипнотизера», которая впереди, там ведь речь пойдет о внушении вплотную… А вот теперь приходится нудно требовать от читателя, чтобы он это запомнил, — этот эффект демагогии, потому что мы к нему еще вернемся, а сейчас взяли его совсем в другом повороте.

Дело в том, что эффект неопределенности всегда присутствует и требует исключения в тестовой ситуации.

Снова зашевелились призраки Лафатера, Галля и китайских гадальщиков.


КАЕ РОЖДАЮТСЯ МЯГКИЕ ИНТЕЛЛИГЕНТЫ


Первое столкновение Человека и Теста происходит в том возрасте, когда Человек учился играть в прятки. Известная считалка:

На златом крыльце сидели:
царь,
царевич,
король,
королевич,
сапожник,
портной —
кто ты такой —


представляет собою, конечно, один из первых тестов, рожденных человечеством.

Было обследовано семь детей в возрасте от 2 лет 8 месяцев до 12 лет. Среди них оказалось:

- царей — 3,

- королевичей — 2,

- сапожников — 1 (2 года 8 месяцев).

И один (8 лет) спросил: «А химика среди них не сидело?»

В дальнейшем тест подстерегает человека в самых неожиданных местах.

— Назови быстро (!) нечетную цифру в пределах десятка!

— Один!

— Гений!!

— ??

— Это тест.

— А другие?

— Три — дурак, пять — талант, семь — посредственность, девять — авантюрист.

— Чушь! — радостно кричит гений и в тот же вечер испытывает процедуру еще на пяти знакомых.

Неотразимые в своей глупости, эти простенькие бытовые психологизмы пощипывают самолюбие и доставляют моменты щекочущего торжества над ближним: ведь в тот миг, когда испытуемый задумался над ответом, он уже во власти оракула, и ничто не отвратит приговор.

Нарисуйте на бумаге шесть кружков по кругу, вот так:



ris17.jpg


Отвернитесь от испытуемого, небрежно отойдите куда-нибудь, задумчиво объясните ему, что вы сейчас проверите его умственные способности, а затем попросите с закрытыми глазами проставить в кружки цифры, с 1 до 6, слева направо. Только надо точно попасть и сделать это быстро. Проставил? Попал? Точно?! Прекрасно, это тест на честность. С закрытыми глазами во все кружки не попадешь ни за что.

Есть бумажный круг, на котором начертано: О

Есть также бумага и что-нибудь пишущее.

Круг, надетый, предположим, на карандаш, с максимальной скоростью вращается перед носом испытуемого, которому приказано глядеть внимательно, как можно внимательнее!.. Стоп!

— Быстро рисуйте фигуры, которые видели, в любом порядке!

Вышло так, предположим: ОАОО

— …Это интересно… Любопытно… (Нетерпение.) М-да… (Ну что там, наконец!)

На первом месте — воля (О!), на втором — секс (А!), на третьем — самолюбие (У!), на последнем — интеллект (Гм!). Общий зоологический смех.

Если здесь что-то действительно выдает испытуемого, то это реакция на испытание, отражающая степень заинтересованности собственной персоной. Состояние некритичности возникает мгновенно, хотя бы только на краткий момент процедуры, со стыдливо-насмешливым снисхождением, с полным сознанием, что все это чепуха. Человек никогда не бывает так нетерпеливо-терпелив, как в эту минуту: несмотря на недоверие, он уже готов уловить массу совпадений.

Естественно, он озабочен, чтобы не ударить лицом в грязь. Помнится, по Москве одно время ходила анкета: можете ли вы поставить двойку? помогаете ли пьяным на улице? любите ли оперетту? и т. д. — всего 16 вопросов, из которых элементарно выводился тип личности, как-то:

- биженный обыватель,

- ограниченный учитель,

- арап по натуре без мещанства,

- борец за правду с мещанским уклоном

и т. п.

Большинство попадало, конечно, в мягкие интеллигенты, потому что как-то неудобно отвечать утвердительно на вопросы:

- любите ли делать замечания?

- можете ли пройти без очереди?

- считаете ли возможным изменить жене (мужу)?

Подобных анкет и тестов в последние годы наплодилось видимо-невидимо: на них накидываются, потребляют и с облегчением забывают.

Внесем и мы некоторый вклад в поп-психогностику. Анкет и тестов придумывать не будем, а предложим читателю оригинальные упражнения.


ПСИХОЛОГЕМЫ, ЗАДАЧИ НА ИНТУИЦИЮ И ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ


Здесь читателю предоставляется возможность проверки и критической оценки некоторых сведений, почерпнутых, скажем, из главы о дьяволе и черте, из подглавок о корреляциях, вероятностях и прочее.

Психологема первая: о походках

Дано: Низенький человек ходит большими шагами. Высокий семенит.

Спрашивается: Что вы скажете о характере эти: людей?

Разбор. Это элементарно. У обоих походка противоречит внешности. Один своей походкой самоувелчивается, другой самоуменьшается. У обоих какой-то комплекс неполноценности. Но низенький этот комплекс успешно преодолевает, он целеустремлен и сам уверен. Высокий, напротив, застенчив, робок, посмотрите, он еще и сутулится; маленький же, конечно держится со всею возможною прямотой. Наполеон и только. (Не из той ли страшной разновидности донжуанов, которыми салонные писатели пугали впечатлительных девиц: «Бойтесь недомерков!»?)

Комментарий. Бальзак, посвятивший походке целое исследование, назвал ее физиономией характера. Если физиономией, то двигательной, конечно.



ris18.jpg


В одном старом физиономическом руководстве в качестве примера психогностической оперативности приводился матримониальный тест австрийской императрицы. Она выбирала невесту для великого герцога, и принцесса Гессен-Дармштадтская привезла к ней на смотрины трех дочерей. Не сказав с ними ни слова, императрица выбрала среднюю, далеко не красавицу. На вопрос принцессы о причине выбора императрица ответила: «Я видела из окна, как она выходила из экипажа: старшая споткнулась, младшая прыгнула через ступеньку, средняя вышла нормально. Старшая нелюдима, младшая ветрена».

Старшая — интраверт, младшая — экстраверт, средняя амбаверт, то, что нужно, не так ли? Классический печоринский признак скрытности — недвижность рук при ходьбе — теперь для нас как-то понятнее.

А что еще может отразиться в походке, кроме шизоидности, о которой читатель уже знает? Ну, разумеется, прежде всего общий тонус, который зависит от разных постоянных и переменных. Гипоманьяка с вялой походкой вы, конечно, никогда не увидите. Вспоминается цвейговский герой, который по походке карманного вора, вышедшего из клозета, сразу догадался, что украденный кошелек оказался пустым. Это тоже просто. Но если вы считаете, что умеете читать походку, то попробуйте обосновать утверждение: раскачивание при ходьбе — признак аккуратности, педантичности и тщеславия.

Разбор. Сложнее, не правда ли? Однако достоверная корреляция между этими признаками установлена в одном из недавних исследований. Какой общий знаменатель связывает эти свойства?

…Ну как?.. Странно, правда? Придется подумать еще раз, почему же низенький ходит такими большими шагами. Спросите его, сознательно ли он это делает. Ручаюсь, он удивится, возмутится и скажет вам со всей искренностью, что и не думал никогда увеличивать свои шаги.

Так… Значит, бессознательно.

…Какая-то обобщенная внутренняя стратегия, внутренний стиль, распространяющийся непроизвольно если не на все, то на многие частные внешние проявления… Вот где, кажется, следует искать разгадку. Это очень сложно, очень смутно и пока умозрительно… У того, кто раскачивается при ходьбе (моряка исключить), угадывается какой-то внутренний акцент на завершении действий, на окончательном внешнем выходе, на отделке. К каждой отдельной «единице», «кванту» деятельности, — повышенное общее усилие… Вот и каждый шаг доводится как бы до крайности, вот и раскачка…

Натяжка это или что-то реальное?

Психологема вторая: о том, кто как спит.

Дано: Гражданин Н. спит, раскидываясь, во сне сбрасывает одеяло, сталкивает подушку; гражданин М. при той же температуре в комнате свертывается калачиком, натягивает во сне одеяло на голову.



ris19.jpg



ris20.jpg


Какова разница в характерах?

Разбор. Здесь тоже и тонус, и внутренний стиль, которые где-то сливаются. Тонус-стиль. На бессознательном уровне… Статистические исследования, проведенные недавно на нескольких тысячах людей, показали, что среди тех, кто спит, укрываясь с головой, преобладают люди нервные, нерешительные, неудачники, депрессивные. Но вот человек укрывающийся не то чтобы с головой, а довольно плотно, по самую шею, между тем во сне обязательно выставляет из-под одеяла наружу одну ногу, только одну правую коленку, это просто закон его сна. Что мы на это скажем? Что за стиль?

Психологема третья: о лишних движениях

Товарищ К., разговаривая с вами, непрерывно потирает и почесывает различные части лица и тела, закусывает губу, дергает головой, откидывает назад волосы, чешет ногу о логу, заглатывает авторучку, ерзает на стуле и, кроме того, постоянно мнет пальцы.

Спрашивается: Возьмут ли товарища К. в космонавты? Сможет ли он стать эстрадным конферансье? Хорошим организатором?

Разбор. Насчет космонавта, конечно, сомнительно. Такая двигательная неуравновешенность… Не пройдет. Насчет конферансье — тоже сомнительно. На эстраде каждое движение должно быть уместным, а тут чересчур много автоматизмов. Правда, происхождение их может быть различным. Часто они свидетельствуют о повышенном внутреннем беспокойстве и, собственно, служат средством для его устранения, но с чрезвычайно низким коэффициентом полезного действия. В других случаях это истинные автоматизмы, что-то чисто двигательное, не имеющее прямого отношения к эмоциям. Можно даже заметить, что при сильных волнениях эти движения подавляются. Такое чрезмерное богатство, какую-то несообразность движений нередко можно наблюдать у людей творчески одаренных, и в этих случаях их хочется отнести к периферическим проявлениям усиленного, нестереотипного мозгового поиска.

Так что насчет организатора — им товарищ К. может стать вполне. Во всяком случае, это не исключено.

Психологема четвертая: о рукопожатиях

Вы попали в ситуацию острого дефицита информации. С вами здороваются двенадцать субъектов, одетых в маски и балахоны.

Производится двенадцать рукопожатий:

1) мощное, длительное;

2) энергичное и короткое;

3) с постепенным усилением сжатия;

4) сильное, с постепенным ослаблением;

5) прерывистое, залпами;

6) с сильным встряхиванием;

7) спокойное, умеренной длительности;

8) спокойное, с ускоренным отнятием;

9) спокойное, с замедленным отнятием;

10) вялое, расслабленное, с ускоренным отнятием;

11) вялое, расслабленное, с замедленным отнятием;

12) пассивное (дал пожать свою руку).

Характер этих людей? Их настроение? Отношение к вам?


ПРИЛОЖЕНИЕ  К ПСИХОЛОГЕМАМ: О ПОЧЕРКЕ И ГРАФОЛОГИИ


Почему снова об этом? Уже говорили о почерках циклоидных и шизоидных, но вопрос о связи почерка и характера этим, конечно, далеко не исчерпался. Почерк как тест, как проявление тонус-стиля… Походка руки, сфотографированная бумагой… Постоянство почерка — мозговое чудо, его не в силах скрыть никакие подделывания, почерк остается тем же, даже если пишут ногою или языком. Какой, в самом деле, соблазн в этой естественной самовыдаче прочесть личность!

Возникнув как ответвлеиие физиономики, графология быстро выросла в полуоккультную дисциплину, на лоне которой пышным цветом расцвело шарлатанство, а рядом пробивались чахлые стебельки педантичного, добросовестного примитивизма. Малые и смутные обоснования, большие претензии.

По закорючкам и завиткам судили о таких больших и туманных вещах, как фантазия и воля, и, конечно, предсказывали судьбу, давали советы по части семейного бытоустройства. В лучшем своем виде это был и есть увлекательный психологический спорт, рискованное искусство энтузиастов, дух которого как нельзя лучше передан героиней «Успеха» Фейхтвангера.

Постепенно в сырой массе домыслов, противоречий и откровенной чепухи откладывались и солидные наблюдения и некоторые трезвые умозаключения. Сопоставляли почерки и биографии, и некоторые параллели не могли не привлечь внимания.

Еще римский историк Светоний заметил, что император Август, отличавшийся скупостью, «писал слова, ставя буквы тесно одна к другой, и приписывал еще под строками». Юноша, преувеличенно ярко одевавшийся, всячески пускавший пыль в глаза, имел и вычурный почерк; когда эта склонность прошла, почерк упростился — подобных случаев было сколько угодно.



ris21.jpg


Обратили внимание, что если человек с завязанными глазами пишет на вертикальной доске, то при повышенном настроении строка уходит вверх, при подавленном — вниз. Почерк молодой женщины, разошедшейся с мужем и потрясенной этим разрывом, в течение месяца из сильно косого превратился в совершенно прямой; когда же через несколько лет состоялось примирение, почерк снова стал наклонным.

Нельзя было не заметить сильных отклонений в почерке некоторых душевнобольных, и в нескольких случаях графологи сумели предсказать психическое заболевание за год-другой до его открытого проявления. Русские графологи обратили внимание, что почерк Есенина в последние годы жизни, омраченные алкоголизмом и душевным распадом, из совершенно связного превратился в изолированный, в котором каждая буква жила как бы своей собственной жизнью.

Интриговало многих так называемое аркадическое письмо, в котором много дуг и соединений вверху букв и мало внизу («ш» пишется, как «т»); такой почерк, как уверяли графологи, свойствен человеку, заинтересованному преимущественно в форме, во внешнем эффекте, и будто бы часто встречается у людей актерски-авантюристического склада.

Ни одно из соотношений почерка и характера, на которых настаивают графологи, конечно, не достоверно в полном смысле этого слова. Однако среди них можно выделить ряд таких, которые кажутся по крайней мере естественными. Некоторые из этих соотношений вполне прозрачны и даже туповаты в своей логичности; в других угадывается явственно или смутно какая-то общая компонента, некий двигательный тонус-стиль, могущий проявиться в различных деятельностях…

Что можно, например, возразить по поводу того, что крупное размашистое письмо свидетельствует об энергии, стремлении к успеху, общительности, непринужденности? Или против того, что сжатый, стесненный почерк есть знак расчетливости, сдержанности, осмотрительности?

Совершенно понятно, почему степень геометрической выдержанности письма (ровность линий и величины букв, равномерность интервалов и т. п.) отражает общее психоволевое развитие, выдержку и трудоспособность — это просто одно из проявлений названных качеств. Преобладание округлых и волнистых линий, которое часто бывает в письме синтонных пикников, соответствует всей их моторике и жизненному тонус-стилю, и было бы просто странно, если бы Бисмарк и Кромвель имели почерк не крупноугловатый, словно составленный из толстых железных прутьев, а женски-круглый, бисерно-фигурный.

Точно так же без всякой интуиции ясно, что различные преувеличения и украшения в письме должны как-то соответствовать стремлению человека к выявлению своей личности, к отклонению от стереотипности.

Чем характернее почерк, чем больше в нем индивидуальности, «физиономии», тем больше вероятности ожидать соответственных свойств и от пишущего. Но, конечно, гораздо труднее сказать, присущи ли ему эти свойства искони, или он их себе приделывает, культивирует, — подлинна оригинальность или наносна. Весьма вычурный почерк часто имеют люди недалекие, мелко-тщеславные. Очень часты причудливости в почерке душевнобольных, глубоких психопатов; у эпилептиков в письме нередко видна чрезмерная аккуратность, выписаниость каждой линии, каждой буквы.

Когда нажим густ, жирен, есть основания предполагать в пишущем физическую силу, развитость чувственных влечений, энергию побуждений. Когда он слаб и неровен, можно догадываться о неуверенности, нерешительности. Неровность, импульсивность нажима, букв, строк, разнотипность наклона наводит на мысль о порывистости, впечатлительности, неуравновешенности, внутренней противоречивости. Вполне естественно, что люди сообразительные, энергичные, предприимчивые имеют почерк беглый и связный, и нет ничего удивительного, если почерк мечтателя разорван.

Если сильный наклон свидетельствует о неустойчивости, то прямой почерк скорее будет говорить о сдержанности, замкнутости, выносливости (по некоторым интерпретациям — о честолюбии). По наклону влево — явно наперекор обычному стереотипу — можно заподозрить претенциозность, упрямство, усиленное самоутверждение.

Все это понятно без особых натяжек. Но вот когда начинаются такие тонкости, как определение «открытости» и «закрытости» гласных: целиком закрытое «о» будто бы свидетельствует о замкнутости, открытое сверху — о доверчивости и деликатности, открытое снизу — о лживости, — я начинаю морщиться. Когда утверждается, что штрихи, загибающиеся вниз, против движения письма, означают эгоистичность, я тихо посмеиваюсь. Я еще могу с грехом пополам понять, почему увеличение букв к концу слова означает искренность, доверчивость и сентиментальность, а уменьшение — хитрость и осмотрительность, и даже готов согласиться с тем, что плотное прилегание букв в словах при больших интервалах между самими словами соответствует истеричности. Но когда Зуев-Инсаров утверждает, что слишком длинные хищные черты и петли на буквах «у», «р», «д», постоянно задевающие нижнюю строку, означают неумение логично мыслить, — это уже просто возмутительно: я сам так пишу.

Н. А. Бернштейн, наш выдающийся физиолог, говоря о почерке как разновидности навыкового движения, указывал, что он слагается из переменных «существенных» и «несущественных». «Существенные» переменные, твердо фиксированные мозговые программы движений и определяют удивительное постоянство почерка. Их сейчас в совершенстве научились распознавать электронные машины, которым поручают экспертизу почерка в ответственных юридических случаях. Но расшифровка кода, которым эти переменные связаны с психическими свойствами, — дело будущего, может быть, уже недалекого.

Самая большая беда графологов, как и многих иных претендентов на знание человеческой души, в неопределенности самого предмета исследования. Чтобы знать личность, нужно знать, что мы хотим о ней знать. Закорючки и завитки почерка разложить по полочкам, вероятно, не так уж сложно, но кто возьмется точно определись, что такое впечатлительность?

В русском языке, по подсчету профессора К. К. Платонова, содержится более полутора тысяч слов, обозначающих различные свойства характера, личности, души. Это просто необозримо, особенно если представить себе все их возможные сочетания для описания одного человека и если учесть, что все эти определения частично перекрывают друг друга, а вместе с тем каждое имеет свой неповторимый нюанс, тысячекратно меняющийся от соприкосновений с другими. Человек веселый и добрый; человек веселый и наглый. Разная веселость? А сколько психических качеств вообще не имеет определений? Графолог, пытающийся увязать закорючки письма с этой стихией, подобен человеку, вознамерившемуся выловить удочкой рыбу из океана.

И все же бывают случаи, когда по почерку удается весьма тонкая психогностика. Когда я распечатываю очередное письмо от незнакомого человека, беглого взгляда, брошенного на строчки, иногда уже на конверт, достаточно, чтобы некое ощущение если и не подсказало, от какой личности и о чем письмо, то по крайней мере сразу отсекло множество вариантов… Здесь, конечно, срабатывает интуитивный статистик, сидящий в каждом из нас.


О ТОМ, ЧТО МОЖНО УЗНАТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ П0 ТЕЛЕФОНУ


(Психологема пятая, и последняя)

Это о голосах. О психологии голоса. Да, это тема. Только вот сейчас мне подумалось, что, хоть тема эта бесконечно емка, вряд ли о ней можно много сказать. Тут надо просто слушать как музыку. О музыке ведь пишут неимоверно много и иногда прекрасно, но все это не имеет к ней никакого отношения.

Итак: два телефонных звонка. Совершенно нейтральные и неинформативные: оба раза спрашивали отсутствующего, узнавали, когда будет. Первый голос мужской, очень высокий, на одной ноте, говорил быстро, комкая слова. Второй — глубокий бас с четкими модуляциями.

Каковы внешность и характер звонивших?

Разбор. Сразу скажу, есть люди, их немного, которые умеют определять по голосу, и довольно точно, физический и психический облик. Вы звоните по телефону, они в первый раз вас слышат, но уже видят насквозь. Вот так-то. Это не блеф, таких людей выявил в специальном исследовании американский психолог Олпорт. Среди них больше женщин. Экстравертов и интравертов они определяют сразу.

Один знакомый автора, психолог-любитель, во дни туманной юности производил эксперименты по следующей оригинальной четырехступенной методе:

1) набираются наугад импровизированные номера телефонов, пока не ответит юный женский голос, что происходит при должном напряжении интуиции в 50 процентах случаев с первой же попытки;

2) устанавливается вокальный контакт, при оптимальном интонировании удающийся в 70 процентах случаев;

3) на основании вокальных характеристик испытуемой сообщаются детали ее внешности, биографии и личной жизни, чем в 99 процентах случаев достигается заинтересованность в продолжении эксперимента;

4) назначается визуальное свидание, во время которого результаты эксперимента подвергаются контрольной проверке.

Данные об окончательных результатах пока еще не обработаны статистически, так что сообщить о них я ничего не могу. Имеется, однако, гипотеза, согласно которой результат третьей ступени основывается преимущественно на эффекте неопределенности, он же таинство демагогии, о котором смотрите выше. Эксперименты были прерваны после того, как коллега нарвался: одна из испытуемых уже на первой стадии сообщила ему такие подробности о его психофизическом облике, что ему пришлось срочно доставать путевку в психоневрологический санаторий. Телефонный невроз у него продолжается до сих пор: звонить он решается только хорошо знакомым людям, да и то после долгих раздумий и колебаний, испытывая при этом сердцебиение, сухость во рту и неприятную дрожь в коленках.

Итак, гипотеза о звонивших; первый голос: интраверт и шизотимик, меланхолический холерик, возможно, невротик, интеллектуален, вряд ли хороший тактик в жизненных взаимоотношениях; может быть, склонен к романтическим увлечениям; по внешности не может быть мужланом, о росте и комплекции ничего определенного сказать не могу. Второй голос: во внешности сильно выражен мужской компонент, экстраверт, реалистичен, уверен в себе.

Комментарий. Что же несет в себе голос — если отвлечься от содержания речи и явных интонаций? А ведь действительно, порой лишь несколько слов по телефону — и вот диагноз, прогноз и стратегия. Но все это на 90 процентов на уровне безотчетного человекоощущения (слухового) и очень трудно переводится в план сознательных рассуждений.

По акцентам, интонациям и манере речи моментально определяется не только национально-географическое происхождение, ие только социально-культурный статус — это грубо, — но и какие-то более тонкие «субкультуральные» слои. Это тоже трудно выразить в словах. Каждый знает, что такое интеллигентный голос, но вот есть, я знаю, голос арбатский, голос коренного, потомственного жителя переулков, которых почти уже не осталось. Описать этот голос я не смогу, но знаю его, как и голос настоящего ленинградца. А есть и голосовые слои поколений. У многих современных пятнадцати-шестнадцатилетних, например, какая-то особая манера произносить шипящие с пришепетыванием: щто? — а человек старше тридцати лет скорее скажет: что?..



ris22.jpg


Голос — живой звуковой сплав социального с биологическим, конечно же, своим тембром и высотой выдает гормональный статус, это одна из его древнейших функций. По степени мужественности-женственности и по возрастной шкале — это ясно, и каждым чувствуется. Сохранившийся молодой тембр у старого человека — весьма надежный признак свежести чувственно-эмоциональной стороны психики; с интеллектом связь проблематичнее. Когда голос по своему гормональному профилю вступает в противоречие с внешностью, я больше верю голосу. Иной раз чуть уловимая хрипотца в голосе женщины говорит больше, чем фигура, лицо (надо исключить, конечно, наслоения проплаканности, прокуренности, сорванность от крика и т. д.).

Голосовая ритмомелодика… Шкала «шизоцикло», конечно, только одно измерение, можно выделить массу других… Внутренний тонус-стиль… Есть голоса все время падающие, все ниже и ниже, вам хочется их приподнять, встряхнуть (да держись же, не умирай!). А есть неудержимо летящие вверх и вверх… Есть прячущиеся, исчезающие, а есть такие, при первом звуке которых вы чувствуете неискупимую вину за то, что еще живете и дышите…

Томас Манн писал, что живой человеческий голос — это какая-то раздетость, что-то интимно-обнаженное. Но есть голоса-маски, совершенно непроницаемая звуковая броня. Может быть, более прав Достоевский, считавший, что истинная натура человека распознается по смеху. Ибо в этот момент, писал он, обязательно прорвется что-то непроизвольное, что-то из самой глубины. Как бы ни был человек обаятелен, предупреждает Достоевский, поостерегитесь, если в смехе его слышится что-то неприятное, резкое, сдавленное…

Если в искусство диагностики входит умение слушать голос, то владение собственным голосом непреложно для врачевания. Голосом можно лечить даже по телефону. Если у врача неприятный голос, это не психотерапевт.

Умеете ли вы слушать голос?


КАЛС УЗНАТЬ ПОГОДУ, НЕ ГЛЯДЯ В ОКНО


Теперь после столь длительного захода в область бытовых тестов, можно поговорить и о тех, которыми наводнена современная психология.

Как ни странно, большинство из них по характеру процедуры мало чем отличаются от бытовых. Все те же, более или менее бессмысленные задания, вопросы, картинки. Разница, во-первых, в аппарате интерпретации, во-вторых, в претензиях: первое больше, второе меньше. Если любое человеческое проявление, любое действие и даже бездействие можно в какой-то степени рассматривать как тест, ибо все связано со всем, то серьезные тесты в этом смысле отличаются только прицельностью. Взять быка за рога, ближе к делу… Для проверки математических способностей человека заставляют решать задачу, а не танцевать, хотя и твист, вероятно, мог бы дать что-то в плане отрицательной корреляции (сказала же Мерилин Монро: «Мужчины, с которыми мне интересно разговаривать, обычно не умеют танцевать»).

В самом простом случае тест просто «кусок» деятельности, на предмет которой идет тестирование: та ложка, по которой узнают о содержимом котла (test — по-английски «испытание», «проба»). В самом сложном (и таких большинство) некая стандартная процедура, в ходе которой, как полагают, выявляется качество, важное для чего-то совсем другого. Первым тестом на профпригодность работника физического труда была, конечно, кормежка: «быстро ест — быстро работает» — народный вывод, вполне обоснованный психофизиологией личного темпа. Один превосходный музыкант уверял меня, между прочим, что хороший аппетит служит и признаком композиторского таланта, что он не знает ни одного хорошего композитора с плохим аппетитом.

— А бывают плохие композиторы с хорошим аппетитом? — спросил я.

— Увы.

В 80-х годах прошлого столетия в лаборатории Фрэнсиса Гальтона, родоначальника психогенетики, зародились первые тесты на интеллектуальность — конкуренты каверзного племени контрольных экзаменов и зачетов, с которыми мы начинаем воевать, едва переступив порог школы. Эти признанные ветераны в ряду тестов, проделав бурную эволюцию, наплодили массу шкал для определения различных умственных способностей. Главным же их порождением оказался знаменитый КИ — коэффициент интеллектуальности, вокруг которого и поныне идут оживленные споры.

Как он возник?

Собрались взрослые дяди и тети, преподаватели и психологи, и стали думать: а что может знать и уметь своим умом пятилетний человек? Шестилетний? Восьми?.. Десяти?.. — и так далее. Из того, конечно, что знаем и умеем мы, взрослые дяди и тети. Придумали. А потом стали проверять свои предположения на этих человеках. Стали давать им всякие задания, многим тысячам. Конечно, одни с этими заданиями справлялись блестяще, другие средне, третьи слабо, четвертые совсем нет. И выработали дяди и тети среднюю норму интеллекта для каждого возраста. А потом стали давать эти задания новым и новым человекам, подсчитывать, набирают ли они норму, и это уже был тест. Набрал восьмилетний норму для десятилетнего — значит, умственный возраст его не восемь, а десять. А потом множили этот умственный возраст на сто, делили на настоящий возраст, и получался КИ. Его абстрактная норма — 100.

Вот, собственно, все. Такова самая общая схема рождения теста, а вариантов, процедурных модификаций видимо-невидимо.

КИ стал работать. Его обширную статистику сравнили с жизненной эмпирикой, и получились ожидаемые совпадения: высокий социальный статус, высокая квалификация, интеллектуальная профессия — он высок. Бедность, социальная запущенность, низкая квалификация — он низок. Все ясно. У однояйцевых близнецов — самое высокое совпадение. Но оказалось:

- что среди тех, кто имеет КИ порядка 130 и выше, попадаются люди, жизненно вполне заурядные и даже неполноценные;

- что среди тех, чей КИ меньше 100 и даже около 70, встречаются люди не только обычного ума, но и блестящие, выдающиеся. Не часто, но все-таки.

Показательность теста — любого — максимальна в массовом масштабе и минимальна в индивидуальном. Можно быть уверенным, что контингент принятых в университет в целом способнее контингента отсеявшихся, но нельзя быть уверенным, что среди провалившихся нет Эйнштейна. Это элементарно, что говорить, но, увы, не все это понимают.

И еще оказалось:

- что средний умственный возраст новобранцев, призываемых в армию, равен двенадцати годам (по французским данным);

- что КИ сорокалетнего человека, если не делать специальных поправок, в типичных случаях падает до 50, потому что лет после двадцати умственный возраст, по крайней мере по тем показателям, которые измеряет тест, перестает увеличиваться.

Сейчас признано почти всеми, что КИ измеряет только фактически достигнутый уровень интеллекта или умственную подготовленность, причем в довольно узком плане; каков в достижении этого уровня удельный вес природных способностей, а каков — среды, образования, воспитания, — сказать нельзя.

Я лично отношусь к тестам на интеллектуальность с большим уважением и опаской. Свои умственные способности с помощью тестов, например, таких:

— Десять секунд на размышление! Поставьте единицу в том месте круга, которое не находится ни в квадрате, ни в треугольнике, и двойку в том месте треугольника, которое находится в квадрате, но не в круге.



ris23.jpg


— За пять секунд! Напишите в первом кружке последнюю букву первого слова, во втором кружке третью букву второго слова, в третьем кружке первую букву третьего слова:



ris24.jpg


— я пытался проверять неоднократно, но с такими плохими результатами, что не выдерживал и бросал в самом начале, чтобы не увеличивать комплекс неполноценности. Я уважаю людей, у которых это получается.

У коллег отношение к тестам варьирует, возможно, тоже в некоторой связи с личными результатами. Все, кроме крайних энтузиастов, понимают, что тест с полной достоверностью измеряет только себя (и то не всегда), и все, кроме крайних скептиков, стремятся использовать их как можно шире. Пусть тест несовершенен и ненадежен, но это уже все-таки что-то известное. Пусть зеркало кривое, зато одно и то же. Какая-никакая, а объективность, количественность… В конце концов мы же ничего не теряем, применив тест, мы же оставляем за собой право с ним не посчитаться…

Это минималистский подход. Максималисты же говорят: пройди мой тест, и я решу, стоит ли с тобой вообще разговаривать.



ris25.jpg


Я не могу поведать читателю и о сотой доле тестов, которые существуют на сегодня, по той простой причине, что я и сам знаю их в весьма ограниченном количестве. Что ни день, то новые — хотя один старый, как говорят, лучше новых двух. Как психиатра, меня, конечно, особенно привлекают так называемые прожективные. Начало свое они берут из такой глубины веков, что и сказать невозможно (от гаданий на гусиных потрохах, на свечках и на кофейной гуще, от видений, внушаемых прожилками мрамора, клубами дыма или облаками), а строятся на том же законе, по которому голодный человек вместо «караван» говорит «каравай», а фельдшер вместо «призма» читает «клизма».

Вот тест Роршаха, уже заслуженный, популярный, но по-прежнему интригующий. Просто клякса, раздавленная внутри сложенного пополам листка бумаги, — ну-ка, что вы там видите? Если просто кляксу, плохи ваши дела, серая вы личность. Если бабочку или летучую мышь, это еще куда ни шло. Если мотоцикл, то вы арап по натуре с мещанским уклоном. Если сразу мною всякого разного, то у вас богатое воображение, в вас стоит покопаться. А я увидел в кляксе всего лишь поперечный разрез позвоночника со спинным мозгом.

Прожективный тест рассчитан на то, чтобы зацепить и вытащить скрытую установку подсознания, ну а в интерпретациях, конечно, весьма велико число степеней свободы. В одном тесте, уже полубытовом, испытуемому предлагается дорисовать что вздумается, только быстро, импульсивно, в каждом из шести квадратов (качество рисунков не имеет значения):

Дорисовали?

Даю образец интерпретации одного результата:

1) Этот человек имеет одну, весьма заманчивую и земную цель в жизни.

2) Он (она) следует своей линии непреклонно, не подвергаясь чьим-либо влияниям.

3) К своей семейной жизни он (она) относится, как к тюрьме.

4) Этот человек не только общителен, но и способен тонко вести политику.

5) С мыслительными способностями у него (у нее) дела обстоят своеобразно: предпочитает вообще не размышлять



ris26.jpg


6) К вопросам любви у него (у нее) подход достаточно активный, но без особой утонченности.

Теперь поясняю замысел авторов теста.

Первый квадрат характеризует вашу целеустремленность: если точка становится центром фигуры — вы человек единой цели.

Второй — самостоятельность: подвержены или нет влиянию чужой воли; сильная внушаемость, когда рисуется еще какая-то волнистая линия.

Третий — отношение к семейной жизни; совсем плохо, когда много рисуется вне маленького углового квадрата.

Четвертый — отношение к коллективу, к общению, так называемая «коммуникабельность»: если вы стремитесь как-то связать верхнюю и нижнюю диагонали, то вы коммуникабельны.

Пятый — абстрактный или конкретный характер мышления, смотря по тому, что рисуется на пустом месте: какая-нибудь геометрическая фигура, предмет или зверюшка, человечек и т. п.

Шестой — отношение к сексу: когда параллельные линии в рисуночной интерпретации как-то противопоставляются друг другу, то это означает заинтересованность в данном вопросе, чем в большей степени и с большими украшениями — тем большую.

Не буду высказывать мнения о достоверности этого теста, читателю предоставляется возможность самостоятельной проверки.

Самые примитивные прожективные тесты — это плохо замаскированные провокации, но на определенных уровнях и они работают. Для выявления отношения к начальству американским новобранцам предлагался рисунок: «Матрос перед офицером». Одни толковали его так: «матрос получает взыскание»; другие: «матрос обращается к офицеру с просьбой»; третьи: «офицер поручает матросу серьезное задание». Представители первой группы оказались дисциплинированными, но безынициативными (проецируют в тест свой страх наказания), второй — самыми независимыми и непослушными, а последние, конечно, самыми ревностными служаками. В качестве теста на отношение к службе предлагался рисунок «счастливый матрос». Толкования были: «матрос получил новое назначение» и «матрос демобилизовался». Тут уж все ясно.

А вот тест на эгоизм-альтруизм, которым американские социологи испытывали выпускников профессиональных училищ. Перед каждым испытуемым было две кнопки, на которые он должен был нажимать при предъявлении сигналов. Процедура нарочито усложнялась. Давали понять, что работа с первой кнопкой отражает личную профпригодность испытуемого, а со второй — качество преподавания. Фиксировали скорость реакции. «Эгоисты» резвее нажимали на первую, «альтруисты», не желавшие подводить преподавателя, — на вторую.

Психологи сравнивали тесты с медицинским термометром: он, конечно, не ставит диагноза, тем более не лечит, но тому и другому способствует. Правда, и на этот счет были разные мнения. Рассказывают, что однажды Ганнушкин делал обход в клинике вместе с психологом, ярым энтузиастом метода тестов. Подойдя к одному из новых больных и сказав с ним буквально два слова, знаменитый психиатр изрек на врачебном наречии:

— Слабоумен.

— Но как вы об этом узнали без тестов?! — изумился сопровождающий.

— А зачем мне барометр, если я могу узнать погоду, взглянув в окно? — был ответ.

Возразить на это трудно, но энтузиаст вправе сказать, что тесты и предназначены как раз для тех случаев, когда окна плотно завешены.


ГОТОВЛЮ К ОТВЕТУ НА ЛЮБУЮ АНКЕТУ


(Личность как роза ветров)

Что делают с этим несчастным, за что его так мучают? Вчера его целый день оглушали дикими звуками, водяными струями сбивали с ног, воздушными били в лицо; сегодня целый день ругают, осмеивают, унижают, подстраивают каверзы, заставляют быстро выполнить сложное задание, а сами не дают работать…

Я это вот что: грубо выражаясь, проверка на вшивость, а выражаясь деликатнее, все то же тестирование. Подобные процедуры производятся в некоторых американских лабораториях. Но зачем же так грубо, когда можно по-хорошему проверить условные рефлексы, попросить нарисовать картины?.. Э, нет, тут уж, извините, приходится по-спартански, дело-то идет об ответственной профессии разведчика, космонавта… Вот и моделируют чрезвычайные ситуации, которыми богата профессия. А то ведь как получается: прекрасный работник, высококвалифицированный специалист, но вот настал критический момент, угроза аварии — и растерялся и делает не то. И тут может выручить совсем неопытный парнишка, который раз-раз — и сориентируется. Вот в таких только случаях, как многие теперь думают, и проявляется подлинный тип нервной системы: сильный или слабый.

Может быть, и так, хотя категории «сильный» — «слабый» кажутся мне в применении к человеку малоуместными, слишком уж обобщающими. Не лучше ли говорить о разных типах реакции на разные ситуации? Тот, кто блестяще сработает в аварийной ситуации у пульта, может оказаться форменным нюней при аварии иного жизненного масштаба. Человек бесхарактерный, ненадежный, внушаемый, ну совершенный слабак, ликвидирует пожар, бросается в огонь, спасает людей… Нет, осторожнее насчет силы и слабости.

Американские авиационные психологи разработали недавно шкалу «внутреннего беспокойства», в которую входит целая батарея тестов, в том числе анкета с утверждениями типа:

- когда я работаю, я бываю очень напряжен;

- иногда я теряю сон от беспокойства;

- я нервничаю, когда вынужден ждать;

- я более чувствителен, чем другие,

и тому подобное, всего 50 утверждений с ответами «да», «нет», «не знаю».

Среди классных летчиков оказались и «высокобеспокойные» и «низкобеспокойные». Сравнили их. Выяснилось, что в заданиях обычного типа лучшие показатели у «высокобеспокойных», некоторые из них настоящие виртуозы. Однако в ситуациях непривычных, чрезвычайных заметно преимущество «низкобеспокойных». Правда, и среди «высокобеспокойных» есть такие, которые в самых отчаянных положениях остаются на высоте. Возникла мысль, что, кроме «общего» беспокойства, есть еще и специальное, «тестовое». Тот, кто заваливал экзамены, будучи хорошо-подготовленным, должен знать, что это такое.

Да, тест имеет свою психологию. Как бы ни был он испытан и изощрен, всегда остается импровизация, встреча личности и момента, никогда нельзя быть целиком уверенным, измеряет ли тест тестируемое свойство или что-то совсем другое: уважение к процедуре, нежелание попасться на удочку. Тест опасен и глуп, когда становится господином, когда создает у испытующего иллюзию знания, тестовый предрассудок, эдакую бюрократическую отгороженность. В США засилье тестов стало уже серьезной проблемой, и ловкие люди уже делают бизнес: «Готовлю к ответу на любую анкету…»

Но тест необходим, когда он слуга, когда не подменяет, а дополняет живое, деятельное общение. Он, пожалуй, единственное пока в психологии средство, освобождающее мысль от сковывающих типологических стереотипов. Вот оно, кажется, долгожданное многомерие. Если раньше говорили: это такой тип, тот-то (холерик, экстраверт, шизотимик, шизофреник…), и человек сразу попадал в прокрустово ложе, то теперь: по такой-то шкале у него сегодня такой-то показатель. Завтра — не знаю.

Научнее? Конечно. И менее обязывающе и более точно. Показатель может гибко меняться, а шкал может быть бесконечное множество. Выделяй какие хочешь, только дай обоснование и математический аппарат. И тип человека оказывается подобием розы ветров — некой равнодействующей всех его измерений.

…Я сижу за столом в ординаторской, передо мной большой каталожный ящик, как в библиотеках, и в нем карточки. На карточках написано:

- на улице на меня постоянно обращают внимание незнакомые люди;

- по утрам у меня часто плохое настроение и болит голова;

- я часто мою руки, чтобы избежать заражения;

и в таком духе, всего штук пятьсот.

И все карточки я должен разложить на три кучки: «да» (+), «нет» (—), «не знаю» (?). Вот и все, что от меня требуется. А коллега Березин завтра все это пропустит сквозь аппарат интерпретации, со всякими поправочными коэффициентами и скажет, кто я есть.

Это самая солидная из современных тестовых батарей: так называемая Миннесотская Многофазная Анкета Личности. Назовем ее для удобства МАЛ.

Составлялась она в течение нескольких лет. Брали тысячи клинических историй болезни, изучали здоровых, сопоставляли, вычисляли вероятности… Сложная математизация…

И вот роза ветров, вынесенная на плоскость графика. Здесь измеряются ваша шизоидность и циклоидность, истероидность и ипохондричность, невротизм и синтонность, и еще всякие радикалы и свойства, связанные и не связанные с патологией, — их можно в разных вариантах процедуры убавлять и прибавлять. Разные показатели и независимы и вместе с тем гибко связаны, в аппарате интерпретации все это учтено.

Вот и диалектика нормы и патологии. Да, нормально иметь некоторую долю шизофреничное и маниакальности, но это по тесту, а в жизни может не чувствоваться. Слишком низкие цифры психопатологических радикалов тоже подозрительны. Слишком высокие — могут указывать на болезнь или предрасположенность, но ничего не решают.

Сравнить график МАЛ, клиническое и обыденное человеческое впечатление весьма любопытно. Сразу получается что-то объемное, начинаешь смотреть на человека взвешеннее, критичнее. Один мой товарищ, блестящий журналист, по-моему, полнейший экстраверт и даже гипоманьяк, по МАЛ оказался интравертом. И тогда я вспомнил один разговор.



ris27.jpg


Обмануть МАЛ, подыграть — дело сложное, потому что многие высказывания незаметно дублируются, и так ловятся те «да», которые на самом деле «нет», и те «нет», которые «да». Есть специальный поправочный коэффициент на видение себя в лучшем свете.

Когда я сам проходил процедуру, во мне, конечно, все время говорил специалист: «ну шиш, меня этим не купишь, я-то знаю, кто на это скажет «да», — и одновременно естественное желание узнать о себе неведомую истину, и сознательно-подсознательный подыгрыш. (Все-таки не хотелось оказываться совсем уж психом даже в глазах коллеги, который гарантировал полную тайну.) Кем я оказался, не скажу, замечу лишь, что результат был для меня неожиданным. А вот Ф. Б. Березин, как он сообщил мне, оказался по МАЛ именно тем, кем себя и считал.

Березин вместе с М. П. Мирошниковым апробировали в клинике первый отечественный вариант МАЛ. Батарея оказалась удобным подспорьем для контроля за действием психохимических средств. МАЛ подсказывает клиницисту, верить или не верить своим глазам и ушам. Но, конечно, это не оракул: хочешь — верь, не хочешь — не верь, сам определяй, насколько верить.

МАЛ хорош тем, что берет человека на биосоциальном стыке. Уже есть варианты, максимально очищенные от клиники, приспособленные для узких нужд профотбора некоторых специальностей. Но и эта «тяжелая артиллерия», конечно, не может охватить человека целиком. Есть уровни человековедения, в которых для предсказания поведения требуются совсем иные шкалы, с иными прицелами.


ЭВОЛЮЦИЯ ХАРАКТЕРИСТИКИ


Странные бывают переклички между веками и личностями.

Жил в Древней Греции один очень симпатичный мне человек. Я почему-то вижу его совершенно живым, хотя не знаю никаких портретов. У него была слегка грустная улыбка. Не очень толстый пикник, среднего роста, с голубыми глазами и вьющимися каштановыми волосами. Туника у него была мягкого зеленоватого цвета, сандалии светло-коричневые.

Звали его Тиртам.

Шефом его был Аристотель. И не только шефом, но и лучшим другом и крестным отцом. Аристотель полюбил Тиртама за то, что тот первым пошел за ним, когда он сбежал из школы Платона и открыл свою. (Платон не любил Аристотеля за непочтительность, многословие и суетность: разве истинному философу подобает носить кольца и стричь волосы?)

И вот с античной щедростью новый шеф меняет имя друга, а впоследствии и преемника, руководителя школы перипатетиков, сначала на «Евфраст», что значит: «прекрасно говорящий», а затем и на «Теофраст»: «говорящий как бог». Под этим именем симпатичному сыну валяльщика с острова Лесбос и суждено было войти в память веков.

В то время при должном рвении можно было стать отцом сразу нескольких крупных наук. Составление характеристик (от слова «харассо» — «царапаю») считалось в те времена изысканным умственным упражнением свободных философов; оно состояло в более или менее абстрактных рассуждениях на тему о пороках и добродетелях, вперемежку с конкретной руганью. Одна из линий эволюции этого древнего хобби привела к возникновению жанра сатиры. Другая окончилась тупиковой ветвью служебных характеристик, плодоносящей ныне «чуткими, отзывчивыми товарищами, которые принимают активное участие»…

Теофраст подвизался на этом поприще столь успешно, что стал отцом характерологии. Другими его дочерьми были ботаника и минералогия. Кроме того, он прекрасно играл на кифаре и считался большим авторитетом в области музыкотерапии.

Кажется мне, что у него было хорошее человекоощущение, а к этому и литературный талант.

Вот классический портрет лицемера:

«…Он дружески толкует с врагом, соболезнует ему в горе, хвалит в глаза, за спиной ругает, ласково разговаривает с сердитым на него… Вы его браните, он не оскорбляется, а спокойно слушает вашу брань… Вы намерены занять у него денег или попросить помощи — у него готов ответ… Он скрывает все свои поступки и твердит, что только обдумывает… Услышал — и не подает виду, увидел — скажет, что не видал, даст слово и прикинется забывшим о нем. Об одном деле он твердит: подумаю; о другом: знать ничего не знаю; сегодня слышишь от него: и в толк не возьму; завтра: подобная мысль приходит мне в голову не впервые. «Не верится…», «Непонятно: теряюсь окончательно», «Странно…», «По твоим словам, он переменился… Мне он этого не говорил. Сам не знаю, как быть — тебе я верю, но и его не считаю лгуном…», «Смотри, однако, держи с ним ухо востро».


Теперь это азбука, тогда это было открытием. Беглыми, выпуклыми штрихами он рисовал носителей человеческих черт, как они ему виделись, без морализма, с добродушным наивным юмором.

Болтун («Болтовня — долгий и глупый разговор». Примечание Теофраста):

«Подсевши к тебе, хотя ты незнаком с ним, болтун сперва прочтет панегирик своей жене, затем расскажет свой сон в последнюю ночь, далее перечтет по порядку свои обеденные блюда. Если дело идет на лад, он начинает толковать на тему, что нынешние люди куда хуже прежних… хлеб на рынке падает в цене… в столице наплыв иностранцев… Дал бы Зевс дождичка, поправилась бы растительность…»


Неужели существуют психические двойники людей, живших две с лишним тысячи лет назад?

Это была живая, непритязательная феноменология человеческого поведения; сквозь прозрачную ее ткань просвечивали темпераменты. Прямая дорога вела отсюда в пенаты литературы, в обитель муз.

С наукой дело обстояло сложнее. У Теофраста был только один прямой духовный преемник: француз Лабрюйер, скромный интеллектуальный наставник малокультурного герцога. В часы, свободные от неблагодарной работы, Лабрюйер, отводя душу, набрасывал под вымышленными именами острые эскизы тех, с кем ему приходилось иметь дело: с одним из них читатель уже познакомился. Вот еще один портрет из галереи зануд. (Мы узнаем здесь и вариант эпитимика, о которых скоро расскажем подробнее.)

«Есть люди, которые говорят не подумавши; другие, напротив, чересчур внимательны к тому, что говорят. Говоря с ними, вы чувствуете всю тяжелую работу их ума… Они целиком сосредоточены на своих жестах и движениях, не рискуют малейшим словечком, хотя бы оно даже и на самом деле произвело самый лучший эффект; у них ничто не вырывается наудачу, ничто не течет свободным потоком; они говорят точно и скучно».


Собрав все это годам к пятидесяти в одну книгу и с превеликим трудом решившись предложить ее вниманию публики, Лабрюйер в один момент приобрел славу человека, затмившего Теофраста, был избран во Французскую академию и почти сразу же умер от апоплексического удара.

Произведение же его, памятник тончайшей наблюдательности и афористического изящества мысли, осталось где-то на перепутье художественной литературы, психологии и философии. Впрочем, таков был и дух эпохи, еще не собиравшейся разводить эти предметы по разным углам, эпохи, когда еще охотно брались судить о людях вообще, вне времени и пространства, когда гении, подобные Монтеню и Ларошфуко, проникали в человеческую природу, казалось, до самого основания. Вера в возможность совершенства любила тогда облекаться в одежды едкого скепсиса, вроде сарказма Вольтера: для перемены характера надо убить человека слабительными средствами.

Характер… Слово, столь частое и знакомое в быту и литературе, и одна из неопределеннейших категорий в психологии.

Хороший характер… Плохой характер… Патологический характер… Бесхарактерный человек… Национальный характер… Выработать у себя характер… Преодолеть свой характер…

Если попытаться привести к общему знаменателю все многообразные, переливчатые значения этого слова, то оказывается, что характер — это психическая физиономия, некий узор, образуемый индивидуальной линией стыка социального и биологического. Что-то между темпераментом и личностью. А можно сказать и так: характер — это личность для других.

…И вот взор мой останавливается на современной фигуре, причастной к научной характерологии.


У ПОЛЮСА Ф-ШКАЛЫ


Портрета его я не видел и не представляю, но слышу, как он перекликается с Теофрастом своей разносторонностью и демократизмом, с Лабрюйером — острым, цепким вниманием к человеку, умением схватить в нескольких штрихах объемную суть.

Ему уже много лет. А он помнит все музыкальные звуки, которые когда-либо слышал. С него Томас Манн писал героя «Доктора Фаустуса» Адриана Леверкюна, но он не композитор, а социолог. Самая выдающаяся его работа, по мнению социологов, — это «Авторитарная личность», исследование глубинной социопсихологии фашизма.

Почему я выбрал именно его? Возможно, здесь сказывается прихоть, а может быть, и мое убеждение, что по-настоящему изучать человека может только хороший человек.

А что такое хороший человек?

Вот и попался. Что за ненаучная терминология? Ведь это субъективно. Для вас он хорош, для меня плох. Это все относительно и условно. Все зависит от позиции.

Да, отвечают, зависит. Наука наша о Солнце и о звездах была бы, возможно иною, живи мы где-нибудь на Юпитере. Но мы живем на Земле.

Еще нет науки о Добре и Зле, есть только эмпирические понятия, которыми каждый пользуется, как хочет. Но, может быть, настанет время, когда будет принята единая система отсчета. Когда выявят, наконец, conditio sine qua non — то, без чего нельзя: совместимость с Жизнью и главными условиями ее для человека — прогрессом, творчеством.

Исследования Теодора Адорно, быть может, и представляют собой первозачаток науки о том, что такое хороший человек и его антипод.

Изучение психологии фашизма Адорно начал, можно сказать, на месте — в Германии, в тридцатые годы, а завершил в Соединенных Штатах, куда пришлось эмигрировать. И там материала хватило.

Он исследовал несколько тысяч американцев самых разных сословий.

Конечно, они относятся к фашизму по-разному. Среди них есть и фашистские фанатики, вроде этих, из общества Джона Бэрча, и активные антифашисты, вроде самого Адорно, и те, кто склонен прислушиваться либо к тем, либо к другим, и индифферентные, масса индифферентных. Исследуя человека, Адорно стремился выяснить «содержание» в нем фашизма. Насколько этот конкретный человек склонен поддаваться пропаганде фашистского толка? И наоборот, сколь сильны в нем антифашистские побуждения?

Конечно, социолог не мог не заметить, что склонность к фашизму, стереотипность мышления и расово-националистические предрассудки, словно тени, следуют друг за другом.

Центральным инструментом исследования, помимо всевозможных анкет и интервью, стала знаменитая Ф-шкала. Она была составлена из типичных фашистских высказываний (с контрольной примесью антифашистских).

Вот некоторые из этих высказываний:

«Америка так далеко ушла от чисто американского пути, что вернуть ее на него можно только силой».

«Слишком многие люди сегодня живут неестественно и дрябло, пора вернуться к основам, к более активной жизни».

«Фамильярность порождает неуважение».

«Должно быть запрещено публично делать вещи, которые кажутся другим неправильными, если даже человек уверен в своей правоте».

«Тот, безусловно, достоин презрения, кто не чувствует вечной любви, уважения и почитания к родителям».

«Для учебы и эффективной работы очень важно, чтобы наши учителя и шефы объясняли в деталях, что должно делаться и, главное, как должно делаться».

«Есть такие явно антиамериканские действия, что, если правительство не предпримет необходимых шагов, широкая общественность должна взять дело в свои руки».

«Каждый человек должен иметь глубокую веру в какую-то силу, высшую, чем он, чьи решения для него бесспорны».

«Как бы это ни выглядело, мужчины заинтересованы в женщинах только с одной стороны».

«Послушание и уважение к авторитетам — главное, чему надо учить детей».

«Человек никогда не сделает ничего не для своей выгоды».

«Нашей стране нужно меньше законов и больше бесстрашных неутомимых вождей, которым бы верили люди».

Вы ожидали чего-то большего, чего-то страшного и отвратительного? Нет, всего-навсего. В общем-то серенько, несимпатично, но вполне добропорядочно. А разве можно что-нибудь возразить против такого:

«Хотя отдых хорошая вещь, но жизнь прекрасной делает работа».

«Книги и фильмы слишком часто обращаются к изнанке жизни; они должны сосредоточиваться на внушающих надежды сторонах».

Шкала есть шкала: у нее есть полюса. Кто-то оказывается на одном полюсе, кто-то на другом. Кто?

Это и выяснял Адорно, детальнейше сравнивая социально-психический облик американцев с высокими и низкими Ф-показателями. От тестов он шел к типам личности.

…Скромный отец семейства, мелкий служащий. Всегда недоволен. На работе его обходят, не упускают случая поживиться за его счет. Ну и он платит тем же, но перспектив у него практически никаких. Домохозяйка, вполне безобидная по натуре. Боится засилья нацменьшинства: они, жадные и хитрые, все захватывают, умеют жить. Впрочем, к ее личным знакомым это не относится, они хорошие люди…


Этот тип Адорно определил как поверхностно враждебный; это самый что ни на есть заурядный обыватель, воспринимающий предрассудок извне, без критики и размышлений. Чем хуже ему живется, тем сильнее враждебность. Такие люди и составляли основную массу оболваненных фашизмом; а в то же время они способны если и не отказаться от предрассудка, то по крайней мере спокойно выслушать его объяснение.

Рядом с этим типом на высоком уровне Ф-шкалы сюит конформист. Конформист буквально значит: «подтверждатель». Человек, следующий мнению других, а не своему собственному, которого просто нет. Популярное сейчас слово в социологии. Кто же это?

Опять ничего особенного.

Опрятная, ревностная домохозяйка. «Настоящий мужчина». Совершенно средние люди. По Кречмеру, видимо, и циклотимики и шизотимики. Не хочет ни в чем отставать, ни в чем выделяться, все как у всех. Консервативное мышление. Высокая оценка существующей власти. Враждебен всему «чуждому». Негры для него чужаки, он не хочет иметь с ними никакого контакта.


А вот и сама авторитарная личность, центральный персонаж. «Работа только тогда доставляет мне удовольствие, когда есть люди, для которых я всегда прав, которые мне подчиняются беспрекословно…»

В детстве он боялся и тайно ненавидел отца. Его частенько наказывали, бивали, заставили понять что к чему. Но вот он вырос и обожает отца, да, да, боготворит, хотя, может быть, где-то в подсознании… Нет, нет, отец свят и неприкосновенен, его слово закон, и так же свят и законен авторитет вышестоящих инстанций.

Это человек, в котором слепое преклонение перед авторитетом сочетается с неудержимым стремлением к власти. Он умеет и любит повиноваться, но умеет и требовать повиновения. Превосходный служака. Он с наслаждением наказывает, но вместе с тем испытывает какое-то извращенное удовольствие, терпя наказание от лица власть имущего. Он делает все для продвижения вверх, понижение в должности для него трагедия. Насколько он верит в непогрешимость вышестоящую, настолько и в свою собственную, и это придает ему своеобразную силу. Он способен внушать трепет, подчиненные его смертельно боятся, уж здесь он себя выказывает. Не ждите снисхождения, никакого сочувствия. Что же касается жертв, санкционируемых самим обществом, национальных меньшинств, то здесь он настоящий садист. Сюда переносится весь запал злобы, в них он усматривает все черты подсознательно ненавидимого отца: и жестокость, и жадность, и высокомерие, и даже сексуальное соперничество.


Жесткая стереотипность мышления. Очень часто сильная сексуальная неудовлетворенность, никогда открыто не проявляемая, приобретающая вид высокоморального ханжества.

Авторитарная личность настолько заинтересовала социологов, что они разработали, помимо Ф-шкалы, специальную шкалу авторитарности, количественные градации. Полный букет авторитарности редок, но те или иные цветочки у довольно многих. Есть специальные тесты, и один из них — знаменитый «кошачье-собачий». Испытуемому предлагается несколько картинок. Вначале на этих картинках кошка. Кошка… кошка… Но на каждой картинке кошка постепенно меняется, ей придаются черты собаки, и так до последней, где это уже полная собака, от кошки — рожки да ножки. Но для авторитарной личности это все равно кошка…

Как возникает этот тип? Что в нем от социального строя, от воспитания, что — от глубинных предрасполагающих свойств личности, от патологии, от генотипа?

Сам Адорно, по психологическим убеждениям близкий к фрейдизму, видит в авторитарности результат пресловутого «эдипова комплекса»: ранней враждебности к отцу, которая потом вытесняется из сознания и переносится на других.

Такое толкование если и проясняет что-то, то лишь одну сторону дела, а скорее просто частный случай. Фашистский режим взращивает в людях авторитарность вовсе не обязательно через авторитет отца. Кстати, среди авторитарных личностей много женщин. Нет, вряд ли здесь что-то однозначное, наверное, и здесь внутренняя подоплека многообразна.

Пытаюсь провести параллели с психопатологией.

Довольно давно, еще до революции, Ганнушкин написал работу под названием «Религия, жестокость и сладострастие». В блестящем исследовании, которое царская цензура запретила печатать (оно было опубликовано во Франции), молодой психиатр доказывал, что религиозная нетерпимость, фанатизм, садизм, святошество, лицемерие, ханжество и половое исступление — явления одного порядка.

Потом «симптомокомплекс» этот всплыл в описаниях так называемого «эпилептического характера». «С крестом в руке, с евангелием в руке, с камнем за пазухой…» Страшный, омерзительный облик: жестокий, вспыльчивый, коварный, льстивый, лживый, фанатично-религиозный. Сладострастный ханжа, лицемерный святоша, ревнивец, педант, животный эгоист, к тому же страшно прилипчивый, вязкий, патологически обстоятельный… Да, есть такие эпилептики. Тяжелые, очень тяжелые люди…

И вот Ломброзо объявляет эпилептика-дегенерата «врожденным преступным типом». Он же (сам будучи эпилептиком) выдвигает теорию гениальности как особой, высшей разновидности эпилепсии: экстаз творчества как эквивалент припадка.

Потребовалось время, чтобы трезвые клиницисты убедились и поняли, что ни страшный характер, ни гениальность, ни вообще какие бы то ни было психические особенности, кроме припадков, у эпилептика совершенно не обязательны.

Тот, кто хочет понять, что такое эпилепсия, и убедиться, как она широка, должен прочесть Достоевского. Сравнить князя Мышкина, Смердякова, Ставрогина… Целая галерея эпилептиков предстает перед нами в книгах гениального психопатолога.

Как они разнообразны, как вмещают все человеческие полярности! Наконец, попытаться вникнуть в облик самого Достоевского, который собой и своим творчеством дал грандиозную синтез-эпилепсию. Разумеется, понять Достоевского через одну эпилепсию нельзя, но неистовое дыхание «священной болезни» слышится в каждой его строчке…

А у психиатров шли споры о том, что называть эпилепсией, что не называть. Одни говорили: нет эпилепсии без эпихарактера, это уже не эпилепсия, а псевдоэпилепсия… Другие: есть эпилепсия, и есть эпилептоиды и эпитимики без припадков… Но почему все же эпилептоиды и эпитимики заметно чаще имеют родственников эпилептиков?

Может быть, есть все же какой-то эпирадикал, по-разному проявляющийся на разных уровнях поведения? Может быть, ключевое, первичное свойство — какая-то особая избыточность мозговой реакции, избыточность эмоций, моторики?..

Эпитимик решителен, тверд, упрям, вспыльчив, часто насмешлив — это тоже один из выходов агрессивности. Это человек напряженных влечений, большой активности. Таких называют сверхсоциабельными. Во все вмешивается, негодует, не может молчать. Что бы ни случилось, он ищет конкретных виновников и добивается наказания. Неумолимый преследователь, он живет сознанием своей правоты и в этом смысле оказывается антиподом типа, который психиатры описывали под названием психастеника — человека тревожно-мнительного, конфузливого, неуверенного в себе, с заниженной самооценкой, предъявляющего к себе завышенные требования.

Один живет наказанием, другой самонаказанием… Удивительно, однако, что крайности эти в жизненном поведении могут сходиться. И эпитимик и психастеник часто чрезмерно вежливы — один по убеждению, что так надо и, может быть, в компенсацию постоянной агрессивной готовности, другой — из постоянного страха чем-то обидеть, оказаться в чем-нибудь невнимательным.

Сходятся они и в педантичности и пунктуальности.

У эпитимика пунктуальность — от твердого, уверенного знания, что нужно делать именно так, и никак иначе, у психастеника — от страха: как бы чего не вышло, как бы не сделать что-нибудь не совсем так. А когда встречаются эпитимик и психастеник, возникает ситуация басни «Волк и ягненок».

Да, возможно, эпитимность и авторитарность как-то связаны. Но не однозначно.

Нельзя не видеть, что эпитимный характер несет в себе много социально ценного: ревностная энергия, дотошность, надежность, определенность. Эпитимики — это цельные натуры, они добиваются своего, у них действенная убежденность и страстность. Среди них много великолепных, образцовых работников. Возможно, есть эпитимики авторитарные и неавторитарные.

Если это так, то полным психологическим антиподом авторитарного эпитимика оказывается так называемая легкая натура — тип, который Адорно увидел на противоположном, демократическом полюсе Ф-шкалы.

Это человек, в поведении и мироощущении которого сохраняется что-то детское. У него нет никаких «комплексов», никакой враждебности. Он открыт, доброжелателен, снисходителен и к другим и к самому себе. С ним действительно всем легко и просто, даже самому тяжелому церберу — эпитимику. Жизнь для него — веселая импровизация, ему чужды жесткие стереотипы и предрассудки: он их просто не воспринимает, они проходят мимо него, не задевая, не оседая.

В этом типе трудно, конечно, не узнать сангвиника-циклотимика — синтонного, пластичного, гибкого, не всегда надежного в деловых вопросах. Жесткость, железность — вот чего он совершенно не понимает. Если эпитимик не терпит никакой неопределенности и двусмысленности, то этот, импровизируя, плавает в них, как рыба в воде. Эпитимик далек от юмора (по крайней мере в отношении самого себя), а у «легкой натуры» — богатейшая самоирония. В некоторых вариантах к «легким натурам» относятся, видимо, и шизотимики — из тех расторможенных, слегка дурашливых, что всегда держат наготове какой-нибудь каламбур, и никогда не поймешь, в шутку или всерьез.

Иногда, как заметил Адорно, «легкие натуры» могут примыкать и к фашистам, именно в силу своей сговорчивости, способности все простить, все оправдать…

А Ф-шкала на этом не кончилась. Здесь на «положительном» полюсе еще мятежный психопат — хулиган, подонок, «бандит без причины», фатально стремящийся к грязным эксцессам, бесчинствующий открыто, бессмысленно и жестоко. Он всегда появляется там, где необходимо «бить и спасать». Это ударная сила погромов и анархических путчей — дезорганизованный, разболтанный, инфантильный субъект, неспособный к постоянной работе и устойчивым отношениям. Слепой протест против всяких авторитетов и вместе с тем готовность идти за любым «сильным человеком», доступность любой пропаганде…

Он сам не знает, чего хочет. Грубость и физическая сила — единственное, чему он поклоняется. Интеллектуализм, беззащитность вызывают у него рефлекторный садизм. Он животно-труслив, но в опасной ситуации способен на истерическое геройство. В кречмеровскую шкалу он не влезает.

Психиатр не решается признать его ни больным, ни здоровым. Копаясь в его психике, он обнаруживает какое-то глубинное чувство неискупимой вины: эти люди презирают себя и самоутверждаются в насилии, жестокости; они словно ищут наказания, словно мстят самим себе за то, что живут на свете.

Здесь еще и чудак, или причудливый тип, — человек, ушибленный жизнью, явный шизоид или шизофреник-параноик, графоман, непризнанный гений. Он руководствуется вселенскими принципами, предрассудок входит в его бредовую систему: они проникают всюду, захватывают весь мир… Мистическая война крови. Он организует конспиративные секты фанатиков, наподобие ку-клукс-клана. Фантастически эрудирован…



ris28.jpg


Наконец, здесь, пожалуй, и самая опасная личность — функционер-манипулятор, психологический прототип политика типа Гиммлера.

Тусклое детство. Много приятелей и ни одного друга. Читает порядочно, не особенно любит драться. Аккуратен, но без особого рвения. Все равно, чем заниматься, но во всем интересует принцип устройства, взаимодействие частей. Разобрал будильник. Вскрыл лягушку.

Постепенно вызревает трезвейший рассудок, соединенный с эмоциональной выхолощенностью, сверхреализм и сверхпрактичность при пустоте чувств. Самодостаточная логика техницизма. Единственный принцип — организация. Божество — метод. Толковый инженер, бизнесмен, администратор. Непреклонная последовательность. Пристрастие к классификациям: классифицирует все, вплоть до женских ножек, до самых интимных вещей.

Для него важна не цель, а средство, методика, она становится целью. Абсолютный цинизм игрока, но это не горячий, а холодный игрок. Он ведет игру с реальностью, он проверяет свое понимание объективных законов.

Враг не вызывает у него ненависти: это просто объект, который необходимо привести в состояние аннигиляции или нейтрализации. Он может даже уважать врага за способности, трудолюбие: «они вкалывают». Расправляться предпочитает тотальными методами, без личных контактов.

Националистический предрассудок для него лишь статья дохода, функция, которая должна работать, и, если завтра интересы системы потребуют иного подхода, он перестроится без внутреннего ущерба. В общем он даже философ, он верит в победу естественных сил и стремится им в этом способствовать. У него полнейшее единство теории и практики. «Войны? Будут всегда. Негры?.. Природа создала разные расы, и они, естественно, враждуют. Но поскольку есть только два пути решения проблемы, придется, возможно, обратиться к гитлеровским методам».

Психология bookap

По шкале Кречмера, это, пожалуй, здоровый шизотимик, а может быть, и средний тип, вряд ли циклоид.

Таковы типы современных американцев, которые Адорно назвал потенциально-фашистскими. Мы начинаем видеть, как тонко и сложно, от уровня к уровню, работает психосоциальный отбор. Можно со многим не согласиться, но, во всяком случае, тут есть о чем подумать. В хороших руках и при хорошей голове тест — серьезная сила. На отрицательном полюсе Ф-шкалы наряду с «легкой натурой» потенциально-демократические типы, но о них как-нибудь в другой раз.