Экипаж межпланетного корабля


...

Дружба

«Дружба — самое необходимое для жизни», — говорил величайший мудрец древности Аристотель. Именно дружба между членами экипажа, а не просто «производственные связи», обеспечит успех длительного космического рейса.

История научных экспедиций знает немало печальных случаев разобщенности людей, надолго связанных совместным трудом. Очень показателен эпизод из жизни прославленного исследователя Арктики Фритьофа Нансена, рассказанный им самим.

Продрейфовав на судне «Фрам» до 84-й параллели северной широты, Нансен вместе с Иогансеном на лыжах отправился к Северному полюсу. Достигнув 86°14′ и поняв бесполезность дальнейших усилий, они повернули на юг. Почти полтора года добирались они до Земли Франца-Иосифа. Через нагромождения льдов и полыньи они шли в замерзшей одежде, которую негде было высушить. Питались впроголодь сырой моржатиной и медвежатиной. Теплом своего тела согревали фляги со снегом, чтобы напиться. Рукавом Нансен натер себе рану на руке. Но самое тяжелое, что им пришлось пережить, — это общение между собой. Обращались они друг к другу очень редко, иногда лишь раз в неделю, но и эти обращения носили официальный характер. Иогансен, например, звал Нансена не иначе как «господин начальник экспедиции».

Чтобы избавить себя от опасности подобных конфликтов, американский исследователь Ричард Берти, отправлявшийся зимовать на Южный полюс, решил проблему просто: сам с собой не поругаюсь и потому отправлюсь один, без всяких спутников.

Обычный жизненный опыт убеждает в том, что далеко не с каждым из тех, с кем хорошо сработался на производстве, пойдешь в туристский поход или даже в кино. Люди обычно выбирают товарищей, с которыми интересно или приятно.

С другой стороны, известно много случаев, когда трудные условия, в которые попадает экспедиция, сплачивают ее коллектив. Девять месяцев на арктической льдине отлично работала отважная четверка папанинцев. Шестерке Тура Хейердала, переплывшей Тихий океан на плоту «Кон-Тики», дружеская спайка помогала в самых сложных, подчас трагических, обстоятельствах.

В начале 1960 года во время шторма на Тихом океане от берегов Курильских островов угнало в океан самоходную баржу, на которой находились четыре советских солдата: Асхат Зиганшин, Филипп Поплавский, Анатолий Крючковский и Иван Федотов. После сорокадевятидневного дрейфа они были подобраны американским авианосцем и доставлены в Сан-Франциско. Их подвиг изумил весь мир. Но, пожалуй, больше всего потрясло иностранных корреспондентов чувство сплоченности, отличавшее этих советских солдат. Вот отрывок из интервью, взятого у них:

«Журналист: Я знаю, что в такой обстановке можно потерять человеческий облик, сойти с ума, превратиться в зверей. У вас, конечно, были ссоры, может быть, даже драки из-за последнего куска хлеба, из-за последнего глотка воды?

Зиганшин: За все сорок девять дней члены экипажа не сказали друг другу ни одного грубого слова. Когда пресная вода оказалась на исходе, каждый получал по полкружки в день. И ни один не сделал лишнего глотка. Лишь когда отмечали день рождения Анатолия Крючковского, мы предложили ему двойную порцию воды, но он отказался.

Журналист: В этом аду вы помнили о дне рождения товарища? А вы не думали о смерти, мистер Зиганшин?

Зиганшин: Нет, мы думали, что слишком молоды, чтобы легко сдаться.

Журналист: За каким занятием коротали вы длинные дни? Например, вы, мистер Поплавский?

Поплавский: Мы точили рыболовные крючки, вырезали из консервной банки блесны, расплетали канат и вили лески. Асхат Зиганшин чинил сигнальную лампу. Иногда я вслух читал книгу.

Журналист: Как называлась эта книга?

Поплавский: „Мартин Иден“ Джека Лондона.

Журналист: Невероятно!

Федотов: Иногда Филипп играл на гармони, а мы пели.

Журналист: Покажите мне эту историческую гармонь.

Федотов: К сожалению, мы ее съели.

Журналист: Что-о? Как съели?!

Федотов: Очень просто. В ней были части из кожи. Мы отодрали ее, изрезали на куски и варили в морской соленой воде. Кожа оказалась бараньей, и мы шутили, что у нас два сорта мяса: первый сорт — кожа от гармони, второй сорт — кожа от сапог.

Журналист: И у вас еще были силы шутить? Это непостижимо! Да знаете ли вы сами, какие вы люди?

Зиганшин: Обыкновенные, советские!»


Несомненно, в нашей стране формировать экипажи для длительных космических полетов несравненно легче, чем в капиталистических государствах. Советские люди — коллективисты по своему духу, с раннего детства они впитывают глубоко человечную, коммунистическую мораль. Но, конечно, при всем том каждый сохраняет свою индивидуальность. И люди по-разному проявляют себя в различных коллективах, в небольших группах.

В ходе одного эксперимента несколько испытуемых 120 дней находились в герметической кабине, где условия в известной степени напоминали космические. В течение всего этого срока люди работали и жили дружно. Коллективизм, спайка, товарищеская поддержка помогли одолеть трудности (их, кстати сказать, было немало) и успешно выполнить порученное дело.

Другой эксперимент, продолжавшийся 70 суток, дал иную картину. В этом эксперименте участвовали врач Станислав Бугров, инженер Леонард Смиричевский и радиожурналист Евгений Терещенко, которые вели дневники. Между врачом и инженером выявилась явная психологическая несовместимость: они периодически, во время отдыха, начинали конфликтовать. Правда, программа была завершена, но участники опыта отметили, что эта психологическая несовместимость неблагоприятно отразилась на настроении всех членов экипажа. Вот несколько записей из дневника Евгения Терещенко, которые позволяют как бы заглянуть в этот изолированный мир. Через три недели после «старта» он записал:

«Вахта, обед, медицинское обследование, сон. Наша жизнь забилась в каком-то лихорадочном, но монотонном ритме. Свободного времени почти не оставалось. Но уже начинаешь чувствовать изнурение. Станислав похудел, под глазами появились круги. У Леонарда покраснели и перестали быть спокойными глаза. Иногда пропадала обычная благожелательность тона в разговоре. Вспыхивали небольшие недоразумения, очень напоминающие ссоры, разумеется, все по пустякам».


Еще через неделю пребывания в камере он сделал следующую запись:

«Вахта, обед, обследование, сон. Время сжалось, укоротилось… Один день не отличишь от другого. Исподволь начала подбираться нервная усталость. Мы стали раздражительнее. Заставлять себя работать стало труднее. Все чаще хотелось открыть куда-то дверь и увидеть что-то другое. Все равно что, только бы новое. Иногда мучительно, до рези в глазах, хочется увидеть яркий, определенный, простой свет спектра или кумачовый плакат, синее небо. Скука».


О взаимоотношениях двух испытуемых, врачей по специальности — С. П. Кукишева (44 года) и Е. И. Гаврикова (25 лет), проведших вместе 45 суток в групповой изоляции, красноречиво могут рассказать записи из дневников, которые они также вели оба.

«16-е сутки. Гавриков: Аппетит заметно снизился. Сегодня почти не спал. Петровичу легче. Вообще он творит чудеса. Вчера был предельно вежлив. Молодец! Кажется, ему легче дается смена ритма… Прошла уже одна треть эксперимента. Можно подвести небольшой итог. Самыми тяжелыми были 5 дней, пока мы не притерпелись друг к другу, к камере, к окружающему, пока не привыкли к мысли, что 45 дней нам никуда не деться от всего этого.

Чувствую, что дневник становится отрадой, хочется писать. Наверное, действует ограничение общения… Когда человек в одном неизменном режиме, как просто бывает поработать ночью, потом поспать днем. И он спит, даже не замечая, что это „изменение биоритма“. Он встает вечером выспавшийся, ужинает, смотрит телевизор, ложится спать. Биоритм заставляет его, бодрого, выспавшегося, лечь в постель и уснуть. Поэтому, когда перестраиваешься на новый режим, узнаешь цену его физиологических особенностей, которых раньше не замечал. Теперь они тебя удивляют, пугают…. Спать хочется особенно сильно с 15 до 19 часов.

19-е сутки. Кукишев: Неприятные мне стороны поведения напарника почти не раздражают. Это уже во многом „пережиток“, потеряло остроту и воспринимается гораздо спокойнее, чем, скажем, в первые дни эксперимента…

Мало у нас пока общих интересов: работа, чтение, дневник и… молчание.

20-е сутки. Гавриков: У нас в камере все хорошо, тишь и гладь — божья благодать. Общаемся мало, даже меньше, чем нужно, и, по-моему, не в обиде за это друг на друга. Сегодня вдруг очень захотелось пойти погулять по улице.

21-е сутки. Гавриков: Я поражаюсь выдержке С. П. Он ни разу „не сорвался“, а я, видимо, не совсем удобоваримый „тип“. Мне кажется, что мы привыкли к новым условиям. Спим не хуже, чем раньше. Днем бодрые, работоспособные. Другое дело — вегетативные функции, они не хотят перестраиваться.

24-е сутки. Гавриков: Интересные у нас отношения. Я до сих пор не пойму. Порой он мне неприятен, особенно это проявлялось вначале; а сейчас иногда даже симпатичен. Я бы с ним сел еще раз…

24-е сутки. Кукишев: …На пятый-шестой день он так измучил меня своими охами-вздохами, кряхтеньем, зевотой, показной, как мне казалось, флегмой и нарочитой негативностью суждений, что было очень трудно не выдать своего состояния словом, тоном или жестом, поведением, отношением. Выручил дневник. Не будь этого канала, куда выливались все переживания дня и момента, одна сорвавшаяся фраза могла бы стать причиной пагубных последствий.

25-е сутки. Гавриков: Сегодня вдруг очень захотелось прогуляться по асфальту, посмотреть на деревья, а то пройдет пол-лета…

С. П. говорит, что он себя бодро и прекрасно чувствует, а сам тоже зевает и тянется не меньше меня. Пижонит, что ли? Все-таки не пойму его. Общаемся мы немного. Мы, видимо, не ужились, а сработались. При такой совместной жизни дома я бы давно поругался! Раньше я этого не замечал за собой, но С. П. считает, что это так…

Я не хочу ссор на борту нашего ковчега. Я уж как-то сжился с камерой, с ее тусклыми, безликими салатными стенами, герметическими дверями, банками, электродами… Вдруг захотелось покурить. Сказал С. П. — говорит: „Баловство“. Ему не понять. Но, повторяю, я с ним сел бы еще. Хотя бы потому, что „смириться легче со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться“… А с ним можно жить и работать. Психику он травмирует в пределах нормы.

…Бомбар был прав, когда писал, что самой большой ошибкой было то, что он считал дни. В каждых сутках есть один-три часа, которые еле тянутся, и это, как правило, те часы, когда или взгрустнется, или подумается о семье, или просто ничего не хочется делать. А в целом дни пролетают незаметно, и интересно то, что они забываются. Я, например, не помню, что было позавчера. Особенно быстро промчалась эта неделя.

В камеру один я сел бы без колебаний, особенно сейчас, когда знаю, что это такое.

29-е сутки. Кукишев: Меняется все: настроение, восприятие, отношение, ощущения, работоспособность, — и, если не записать обо всем этом сразу, потом не вспомнишь (иногда мы не можем даже вспомнить точно меню вчерашнего ужина) и не поверишь, что именно так было.

30-е сутки. Гавриков: …Ну вот и прошел месяц нашего пребывания в камере. Что я могу сказать по этому поводу? Это вполне приемлемый срок, и дался он мне довольно легко. Наиболее трудными, пожалуй, были 3–4 первых дня и с 12-х по 18-е сутки. Сейчас жизнь вошла в свой обычный ритм.

…Вообще мне до сих пор непонятны наши отношения. Сегодня я подумал, что они чем-то напоминают отношения двух робинзонов после примирения. Мы, как правило, не спорим. Лишних разговоров не ведем. Вообще мало разговариваем. Может быть, у нас разный круг интересов, потом сказывается разница в возрасте. Но я, без сомнения, сел бы с ним еще на месяц. Это точно. Мы уже знаем, кому в чем уступить, чтобы жизнь могла быть нормальной, дала возможность нормально и плодотворно работать. У нас не было ни одного конфликта.

Сегодня я подумал, что было бы очень приятно поставить на наш столик хотя бы маленький букетик цветов.

32-е сутки. Гавриков: Сифр прав, я это отмечал. Странная история — потеря памяти: вчера я не мог вспомнить позавчерашнего ужина. Так что это явление устойчивое. Прошедшие дни выпадают из памяти. Сифра читаю очень внимательно и медленно, как никогда. Нахожу много общего в ощущениях, хотя условия разные. Такая же забывчивость. Прошедшие дни становятся чем-то абстрактным. Но еда не занимает у меня столько места. Я считаю, что книги — это лучшее средство борьбы со скукой и апатией. Любимые книги.

Сегодня я пытался вспомнить детали меблировки нашей комнаты — и не смог. Насчет времени у нас полное совпадение. Время летит быстро, как проваливается в пропасть, не помню, что было, — оно просто исчезает.

36-е сутки. Гавриков: Пожалуй, самое приятное здесь то, что время летит со сказочной быстротой. Отдельные часы апатии я не беру, их совсем немного. Что бы ни делал: читал, просто сидел, занимался гимнастикой — время всегда летит быстро. Это создает хорошее настроение».


Как видим из приведенных выше примеров, между членами коллектива отношения весьма многообразны. Но наиболее четко обычно выделяются два типа связей — деловые, которые объединяют людей как носителей определенных общественных функций, и личные, складывающиеся на основе симпатий или антипатий, притяжений или отталкиваний.

Как показали исследования, наименее устойчивы группы, которых объединяет лишь общность цели, задачи (номинальные группы). Прочнее группы, связанные не только целью, но и взаимным выбором, симпатиями, дружбой (связанные группы). Наконец, самые устойчивые — так называемые гомфотерные группы. Они образуются на основе общности интересов и психо-физиологической совместимости. Такие группы не только отличаются большой жизнеспособностью, но и, что очень важно, могут нивелировать, смягчать индивидуальные противоречия во вкусах, привычках.

Опыт А. С. Макаренко, проведшего беспримерный социально-педагогический эксперимент, показал, что сформировавшийся коллектив обладает значительной воспитательной силой по отношению к отдельным членам. Но, как известно из «Педагогической поэмы», даже в этих условиях случаются конфликты, приводящие к разладу, к тому, что отдельная личность оказывается несовместима с коллективом.

Групповая психология стала объектом тщательного изучения. Уже вырисовываются многие принципы, которыми следует руководствоваться, формируя экипаж многоместного космического корабля, отправляющегося в длительный рейс. Но уже сейчас ясно, что участникам подобных экспедиций целесообразно, готовясь к полету, не только вместе тренироваться, но и отдыхать, проводить свой досуг, хорошо узнать друг друга.

Все это позволит психологам, методистам, тренерам, врачам определить психо-физиологическую совместимость экипажа, оттренировать, «сколотить» его и в то же время выявить тех, кто не подходит к данной группе и, следовательно, должен быть отстранен от участия в полете.