9. Типично эриксоновское (1993)

Когда я планировал эту статью, я осознал, насколько слож­но пытаться написать что-то новое о Милтоне Эриксоне. Я ре­шил писать о том, что о нем известно, о том, что каждый знает как “типично эриксоновское”. Я опишу некоторые аспекты его подхода и основные отличия от подходов других терапевтов. Кое-какие случаи и положения уже публиковались ранее. По­скольку новые случаи из практики Эриксона в наше распоряже­ние, к сожалению, больше не поступят, мы должны продол­жать разбирать и наслаждаться теми, что нам доступны.

Много лет назад, в 50-х, Рэй Бердвистл, авторитетный спе­циалист в области движений тела, сообщил мне, что, по его приблизительным подсчетам, у Эриксона 5 тысяч верных фана­тов. Он был удивлен размерами этой “толпы”. А я поразился, что у психиатра могут быть фанаты. Эриксона знало поразитель­ное число людей, даже несмотря на то, что он работал вне ос­новного течения психотерапии. Если кто-то упоминал о нем, другой тут же говорил: “А вы слышали этот случай с человеком, который мог мочиться только через 50-сантиметровую деревян­ную трубку?” (Хейли, 1985, с.154). И они начинали обсуждать уникальный подход Эриксона к решению этой проблемы. Когда рассказывали об этом случае, все тотчас же понимали, что это именно эриксоновский случай, потому что он так типичен для Эриксона. Это было нечто такое, чего не делал никакой другой терапевт.

Я уже когда-то говорил, что случаи Эриксона были столь же узнаваемы, как и работы Пикассо. Каждый сразу определял со­здателя этого произведения. Стиль был уникален и отличался от стиля любого другого художника. Чтобы продолжить параллель, нужно принять во внимание период работы мастера, так как стиль со временем меняется. Ранние картины Пикассо, когда он только отрабатывал технику, были достаточно традиционны­ми и весьма отличались от поздних. Его ранние работы еще но­сят следы влияния других художников того времени. А идеи Эриксона? Развивал ли он их от более традиционных взглядов, ставящих классификации в центр психиатрии, к большему вни­манию к социальной ситуации в реальном мире? Или же он все­гда ориентировался на реальность? Каким был его терапевтичес­кий подход? Изменялся ли он, развивался ли со временем? По- моему, нет. Увидеть разницу между ранними случаями Эриксо­на и поздними невозможно.

Наставники Эриксона

Оказали ли влияние другие терапевты и учителя того времени на развитие Эриксона? По-видимому, нет.

Когда мы изучаем работу Эриксона, возникает ряд вопросов. Откуда он пришел? Кто его учителя и предшественники? В рам­ках какой традиции он работал? У него была отличная подготов­ка по психиатрии, но думал он иначе, чем его коллеги, кото­рые получили такое же образование. Когда мы пробуем помес­тить его в какое-нибудь идеологическое обрамление, то обнару­живаем, что ни одна из современных ему школ психотерапии и ни один из учителей не подходят для этой цели.

Большинство терапевтов выражают благодарность тому или иному ученому или практику, ставшему их учителем. Эриксон никогда не упоминал об учителе или о влиянии на свои мето­ды, насколько я помню. Думаю, что он умышленно сводил к минимуму влияние других. Он говорил, что узнал о гипнозе, когда был студентом колледжа и попал на демонстрацию Кларка Холла в Висконсинском университете. Значит, Холла можно назвать его учителем? Эриксон не согласился бы с этим. Он рассказывал, что после демонстрации пригласил субъекта Холла к себе в комнату и загипнотизировал его сам. Осенью он запи­сался на семинар Холла. Значило ли это, что Холл был его учителем? Совсем необязательно. Эриксон рассказывал, что на семинаре основное внимание уделялось гипнотическим техни­кам, которые он сам разработал летом. Так, может быть, Эриксон учил Холла?

Перспектива изменения

Говоря о психотерапии, уместно выделить два основных тео­ретических направления, смешивать которые не следует. Одно из них — теория о том, почему люди ведут себя так, а не ина­че, и почему они стали так себя вести. Другая — теория изме­нения, или как его добиться. Эти две теории могут быть и не связаны. Эриксон, даже соглашаясь с теорией, объясняющей, как люди стали такими, какие они есть, выдвигал абсолютно уникальные идеи о том, как их изменять. Кто еще в сороковые годы мог помочь парню, который мочился только сквозь дере­вянную трубку, так, как это сделал Эриксон? Он требовал, чтобы парень менял материал, размер, длину трубки, пока тот не обнаружил, что его пенис тоже своего рода трубка. Где кор­ни подобного подхода?

Этот случай произошел в 40-е годы, когда Эриксон работал в призывной комиссии. В то время единственной клинической теорией была психодинамическая. Ни семейная, ни поведен­ческая терапия еще не сформировались. Любой другой терапевт в то время скорее предположил бы, что столь странное поведе­ние вызвано подавленными бессознательными идеями, которые должны быть осознаны с помощью интерпретаций. А как бы он объяснил деревянную трубку и какое назначил бы лечение? На трубке внимание даже не остановили бы, ибо считалось, что на проявлениях проблемы фокусироваться не следует. Терапевт по­грузился бы в серьезную психопатологию, стоящую за этой трубкой и ее символическим значением. У кого Эриксон на­учился работать именно с проявлением проблемы?

Эриксон признавал ряд психодинамических идей и даже экспериментировал с ними. Он проверял психопатологию повседневной жизни, используя гипноз для внушения бессоз­нательных идей, а затем наблюдая поведение субъектов. В то время он, очевидно, предполагал, что у некоторых людей симптомы являются результатом неосознанных идей, связан­ных с прошлым. Но то, что он предпринимал для достиже­ния изменения, не было похоже на то, что делали последова­тели этой теории.

Классический пример — фобия. Считалось, что фобия вызы­вается прошлой травмой, которую человек вытеснил в бессозна­тельное. Ортодоксальная психотерапия предлагала осознание этой травмы и связанных с ней чувств. Ясно, что терапевтичес­кая интервенция подобного рода не могла бы быть типичной для Эриксона. Даже принимая допущение, что фобия возникла в результате прошлой травмы, работал он с ней совершенно ина­че.

Для примера я приведу случай заторможенной молодой жен­щины, у которой была фобия, связанная с сексом. Предполо­жение заключалось в том, что мать напугала ее разговорами об опасностях секса; затем мать умерла. Эриксон вызвал у молодой женщины регрессию в детство, к моменту, когда мать собира­лась сообщить ей столь устрашающие сведения. Он рассказал девушке, что сначала матери дают советы, которые касаются лишь части проблемы, а позже они рассказывают о проблеме полнее — когда видят, что дочери уже достаточно взрослые, чтобы правильно понять их слова. Затем он подвел девушку к моменту, когда мать предостерегала ее от секса, и выразил со­гласие с ее предостережениями. После этого он обсудил с мо­лодой женщиной, что могла бы мать рассказать ей о сексе, если бы осталась жива. Ведь дочь к тому времени выросла бы и смот­рела бы на секс здраво, и мать поведала бы ей о его положи­тельных сторонах. К сожалению, смерть не позволила матери завершить обучение дочки. Теперь пациентка была готова при­нять то, что мог дать ей Эриксон, — более позитивный взгляд на секс, который, вероятнее всего, дала бы ей мать, если бы не умерла так рано.

Идеи Эриксона о том, как изменять людей, ставили его особняком от остальных терапевтов. Те строили инсайт в про­шлое. Эриксон изменял прошлое, что видно из предыдущего случая, и более полно — в различных случаях с Человеком из Февраля (Хейли, 1986, с. 179. См. также “Человек из Фев­раля”6). То, что Эриксон принял и согласился с негативны­ми замечаниями матери, а затем изменил их, было для него очень типично. Он не осуждал мать или ее взгляды на секс, поскольку они были так важны для дочери. Его идея об ис­пользовании техник “приятия” как способа изменить людей до сих пор вызывает споры и непонимание. Терапевтический мир утверждал, что нельзя поддерживать мнение матери о сексе, если ты с ним не согласен. Эриксон же говорил, что, не поддержав его, он не смог бы адекватно общаться с доче­рью. Аналогично, Эриксон был жесток с клиентами, при­выкшими к жесткому обращению. Он считал, что для взаи­модействия это необходимо. Кто в нашей мягкосердечной профессии мог внушить ему эту идею?


6 М. Эриксон, Э. Росси. Человек из Февраля. М., НФ "Класс", 1994.


Взгляд Эриксона на лечение фобии предполагает, что па­циент должен очутиться в ситуации, вызывающей фобию, при этом следует отвлечь его внимание, а затем сформировать у него новый комплекс эмоций и ожиданий. Он заставлял войти в лифт пациента, боящегося лифтов, внушая ему скон­центрироваться на ощущениях в ступнях. Или же готовил че­ловека к пугающей ситуации, заставляя его представлять стра­хи на экране и тем самым отделять себя от пугающих эмоций. Он мог лечить фобию действием и за пределами кабинета. Однажды, например, пожилой врач пришел к нему на прием в надежде избавиться от “лифтобоязни” (Хейли, 1986, с. 297). Этот врач работал в больнице на шестом этаже и вы­нужден был преодолевать пешком пять лестничных пролетов. Он боялся ездить в лифте, хотя лифт был абсолютно безопа­сен, а лифтерами работали весьма квалифицированные моло­дые женщины. Однако приближалась старость, а вместе с ней и физическая слабость, и ходить по лестнице пешком становилось все труднее и труднее.

Для терапевта есть разные способы объяснить этот страх и его причину и обдумать, как же добиться изменения. А какой под­ход можно считать типично эриксоновским? Я уверен, что у него могли возникнуть следующие предположения и наблюде­ния:

1. Эриксон не спрашивал о прошлых травмах, а рабо­тал над изменением через действие в настоящем. Судя по всему, он предположил, что фобия будет вылечена, если клиент проедется в лифте, не испытывая страха.

2. Поскольку он работал с симптомом, он поинтересо­вался деталями. Так он узнал, что доктор может входить в лифт и выходить из него. Паника возникала, только когда лифт двигался.

3. Как всегда, он внимательно наблюдал за своим кли­ентом и заметил, что пожилой доктор был очень вежли­вым, строгим и чопорным человеком.

На основе этих наблюдений и допущений можно ли угадать, какой будет типичная эриксоновская интервенция?

Эриксон пришел в больницу вместе с доктором и они вдвоем осмотрели лифт. Так как доктор мог входить в кабину и выхо­дить из нее, Эриксон выбрал один из лифтов и попросил лиф­тера, молодую женщину, подержать лифт на первом этаже. Доктор продемонстрировал Эриксону, что может входить и вы­ходить. Эриксон попросил его повторить это еще раз. Однако, когда доктор вошел, лифтер закрыла дверь и сказала: “Я ничего не могу с собой поделать. Мне ужасно хочется вас поцело­вать”. Не в меру щепетильный доктор ответил: “Отойдите от меня! Ведите себя как следует!” Девушка настаивала: “Но я про­сто обязана вас поцеловать!” Доктор приказал: “Сейчас же под­нимайте лифт!” Она нажала на рукоятку, и лифт начал подни­маться. Между этажами она опять остановила лифт и сказала: “Мы между этажами — здесь нас никто не увидит, я хочу вас поцеловать”. “Немедленно поднимайте лифт!” — воскликнул доктор, и она подчинилась. Его “лифтобоязнь” была вылечена с помощью одной-единственной интервенции.

Использование Эриксоном вспомогательного персонала

Типичным для Эриксона было допущение, что “терапия од­ной встречи” вполне возможна. Для достижения своих целей он, как правило, использовал вспомогательный персонал — па­рикмахеров, портных или лифтеров. И это в те времена, когда терапевты считали неприемлемым даже поговорить по телефону с родственниками клиента, а не то что вовлечь в терапию по­стороннего. Откуда пришла к нему идея использовать вспомога­тельный персонал, когда этого никто никогда не делал? Он вов­лекал в терапию даже своих детей — чего ни тогда, ни, пожа­луй, теперь никто не делает. В те дни, если клиент просто спрашивал терапевта, есть ли у того дети, вопрос оставался без ответа. Терапевт, скорее всего, реагировал следующим обра­зом: “Интересно, а почему вы об этом спрашиваете?”

Эриксон считал, что для терапевта очень важно быть лично вовлеченным в проблему клиента. Он не считал, что терапевт должен быть закрыт непроницаемым экраном или играть роль нейтрального наблюдателя. И действительно, именно его лич­ная вовлеченность часто “запускала” желаемое изменение.

Эриксон и инсайт

О том, что Эриксон не принадлежал к психодинамической школе, свидетельствует колоссальное различие между инсайтом в психодинамической терапии и обучающим подходом Эриксо­на. Он никогда не делал интерпретаций в обычном смысле это­го слова. Если терапевт говорит: “Заметили ли вы, что реагиру­ете на своего начальника так же, как на своего отца?” — можно быть уверенным, что этот терапевт — не Эриксон. Эриксон ни­когда не пользовался фразами типа: “Интересно, что..”, или “Понимаете ли вы, что..”, или “Интересно, почему вы так стремитесь к саморазрушению?” Тем не менее, он много сооб­щал людям о них самих. Он не помогал хилому парнишке осоз­нать свою зависть к более сильному брату. Он помогал этому пареньку обнаружить, что он стройнее, и подвижнее своего массивного, мускулистого брата. Основное различие между обучающим подходом Эриксона и инсайтом “психодинамистов” заключалось в том, что Эриксон стремился открыть положитель­ные стороны клиента. Но откуда он почерпнул эту идею? В те времена клиническая психотерапия изучала лишь негативные стороны.

Эриксон не обеспечивал клиентам инсайт, напротив, он де­монстрировал, что изменение может произойти без понимания клиентом причин проблемы или того, как он ее преодолел. Он стремился изменять людей, не раскрывая причину проблемы, что было для него типично и вызывало наибольшее сопротивле­ние у терапевтов, свято веривших, что только знание о себе приводит к спасению.

Эриксон, очевидно, считал инсайтовые интерпретации грубыми. Терапия его отличалась удивительной вежливостью. Если вы слышите о терапевте, который принимает маниа­кальные фантазии клиента и работает в их рамках, скорее всего, этот терапевт — Эриксон. Например, одна женщина утверждает, что посреди кабинета Эриксона стоит большой медвежий капкан (Хейли, 1985, с.232). Так как капкана ник­то не видит, то, говоря на языке психиатрии, его можно считать галлюцинацией. Однако Эриксон не оспаривает суще­ствование этого капкана. В присутствии пациентки он каж­дый раз, выходя из комнаты, осторожно обходил его. Ти­пично эриксоновское поведение.

Другие терапевты отказались бы принимать подобный бред. Они бы сообщили ей, что капкана там нет, и обсудили бы ошибки в ее восприятии мира. Кое-кто решил бы, что капкан — это признак невменяемости и пациентке требуется медикамен­тозное лечение. А кое-кто посчитал бы просто неэтичным ос­тавлять этот бред неразвенчанным. Эриксон же, по-видимому, считал, что капкан необходим пациентке как способ передать какое-то важное сообщение, и он принял метафору.

Те из нас, кто уже балансирует на краю вечности, удостои­лись чести общаться с Эриксоном, когда он был физически ак­тивен. Он мог с легкостью ездить по городу на машине, посе­щать клиентов или слетать в Скенектади, чтобы провести там тренинг. Те, кто знал Эриксона уже прикованным к инвалид­ному креслу, не могут представить, что типичной эриксоновс­кой интервенцией был визит на дому, неприемлемый для тра­диционно обученных терапевтов. Казалось, Эриксон считал психиатра столь же доступным для пациентов, как семейный доктор в добрые старые времена.

Эриксон часто вызывал изменение так, что никто не пони­мал, что же произошло. Он не только предлагал изменение без осознания проблемы, а порой и разрешения-то на него не спра­шивал. В соответствии с ортодоксальной теорией изменение без инсайта или осознания невозможно, иначе это ненастоящее изменение. Эриксоновский подход вызывал возражения не только у психодинамистов, но и у когнитивных терапевтов, би- хевиористов, терапевтов когнитивно-поведенческого направле­ния, проблемно-ориентированных терапевтов и даже конструк­тивистов.

Позвольте мне перечислить некоторые различия между Эрик­соном и терапевтами его времени, а также еще раз задать воп­рос, где он научился терапии, противоположной всему суще­ствующему в нашей области. Он работал с проявлением про­блемы. Он стремился проводить “терапию одной встречи”, но никогда не оспаривал утверждения, что длительная терапия лучше и глубже. Он использовал вспомогательный персонал. Он был лично вовлечен в процесс терапии. Он не давал интер­претаций и не добивался инсайта. Остальные терапевты помога­ли людям вспомнить каждый болезненно-неприятный случай их прошлого и считали, что помогать забывать — неправильно. Эриксон внушал амнезию и событий прошлого, и событий на­стоящего. Он принимал то, что предлагали клиенты и не торо­пился исправлять их представления. Он заходил к клиентам до­мой. И наконец, он не просто предлагал клиентам мысли, а совершал действия и давал указания.

И в наши дни, присутствуя на каком-нибудь собрании памя­ти Эриксона, где собираются выдающиеся представители основ­ных школ психотерапии, обнаруживаешь, что большинство из них не являются энтузиастами типичного эриксоновского подхо­да. Их шокирует изменение без понимания, они предпочитают более рациональный подход при работе с иррациональными проблемами. Без сомнения, источник их идей — ортодоксаль­ная психотерапия А каков источник идей Эриксона?

Воздействие без осознания

Какие школы психотерапии развивались в 50-е годы? В то время начали развиваться некоторые инновации. Одно из не­многих преимуществ возраста состоит в том, что ты видел рож­дение и смерть разных идеологических и практических течений психотерапии. Я вспоминаю один из первых шагов нового тера­певтического подхода и серьезный спор вокруг проблемы изме­нения без осознания. Это произошло в 50-х в госпитале для ве­теранов, где я работал в рамках исследовательского проекта Гре­гори Бейтсона. Мы развивали терапию, ориентированную на семью. Мы располагались в одном здании с психологами-иссле- дователями, которые работали над тем, что позднее стало пове­денческой терапией.

На одном из наших обеденных семинаров два молодых психо­лога сказали, что хотят представить новую идею. Аудитория со­стояла из персонала больницы, большинство были психоанали­тиками или сторонниками психодинамической идеологии. Ли­дером этой группы был директор обучающего центра, пожилой, консервативный психоаналитик.

В своем докладе молодые люди изложили способ усиления выражения эмоций, что в то время считалось важным. Если вы хотите, чтобы пациент выражал больше эмоций, говорили они, каждый раз, когда он выражает какую-либо эмоцию, вам нужно кивать и улыбаться. Когда он не выражает эмоций, вы остаетесь бесстрастными. Если вы так сделаете, говорили они, к концу часового приема перед вами будет очень эмоциональный кли­ент. Директор обучающего центра и его коллеги-психоаналити­ки отреагировали на доклад негодованием. Директор сказал, что это аморальное, чтобы не сказать хамское, поведение. Воз­действовать на человека, когда он не осознает, что вы делаете, —   просто недопустимо. Один из молодых докладчиков возразил: “Но мы ведь в любом случае делаем это. Если пациент делает то, что нам нравится, мы реагируем положительно; а если не делает, мы не реагируем”. Директор обучающего центра отве­тил: “Если вы это делаете, но не знаете, что вы это делаете, — тогда все в порядке!”

Так как мы уже были знакомы с методами Эриксона, приме­нение внушений без осознания этого клиентом нас не шокиро­вало. Это было типично для работы Эриксона в течение многих лет. Он говорил, что пациенту намного труднее сопротивляться указаниям, если он не осознает, что получает их.

Эриксон доказывал, что терапевт должен знать, как воздей­ствовать на клиента за пределами и внутри его сознания, обща­ясь с ним прямо и косвенно, контролируя выбор слов и измене­ния голоса. Терапевт должен воздействовать и своей позой, и движениями. Такой самоконтроль позволит ему подчеркнуть оп­ределенные слова в предложении и, говоря одно, предлагать другое, а движениями тела, возможно, внушать третье. Как же это отличалось от работы терапевтов, признававших только сло­весное взаимодействие!

Здесь мы упомянули две проблемы, связанные с отношением к Эриксону. Во-первых, он стремился менять людей вне их осознания этого. Во-вторых, он не использовал положительно­го подкрепления в обычном смысле этого термина. Лежат ли корни этих приемов в обучающих теориях бихевиористской шко­лы? Думаю, нет. Он использовал бихевиористские техники еще до того, как они были открыты терапией обучения, но не при­менял обычное положительное подкрепление, что является главным для этой школы. Он не говорил: “Вы сделали это хоро­шо...”, или “Отлично...”, или “Мне нравится, как вы сдела­ли... ” И шоколадок для подкрепления реакции он тоже не пред­лагал. Каждый знал, когда Эриксон одобрял его действия, хотя я не помню, чтобы он хоть раз сказал пациенту: “Ты сделал это хорошо”.

Эриксон и подкрепление

Эриксон однажды сказал мне, что не следует хвалить паци­ента за нормальные действия. Я вспоминаю об этом, когда слышу, как кто-нибудь из моих студентов обращается к клиенту: “Как замечательно, что вы пришли сегодня вовремя!” Обоб­щая, можно сказать, что Эриксон не давал обычных положи­тельных подкреплений, потому что считал: человек должен не­сти ответственность за свои поступки. Поэтому, если клиент справлялся с проблемой, Эриксон реагировал так, как будто улучшение произошло благодаря клиенту, а не ему, направляю­щему клиента. Кто подкрепляет, тот и властью обладает.

В нашей культуре прочно укоренилась идея о том, что пове­дение может формироваться под воздействием позитивных под­креплений, и поэтому родители, и терапевты, и любые “руко­водители” расхваливают тех, кто делает то, что они хотят. Не думаю, что Эриксон так поступал. Возможно, кто-то и может припомнить, как он выражал положительное подкрепление, но не я. Если он и делал это, то лишь когда клиент был в трансе. Тогда он выражал свое удовлетворение успехами субъекта опре­деленным поведением. Конечно, Эриксон формировал поведе­ние и убеждал людей делать то, что он хочет, и даже больше, чем он хочет. Как он это делал? Например, он обязывает ре­бенка написать тысячу раз одно и то же предложение, чтобы улучшить почерк. Когда ребенок принесет задание, Эриксон не станет хвалить: “Замечательно написано!” Вместо этого он ска­жет: “Как четко здесь написана буква “о” или “А здесь “z” луч­ше, чем там”. И таким образом выделит единицу в классе пози­тивного подкрепления, не упоминая при этом весь класс.

Даже когда он не выражал положительное подкрепление, каждый знал, когда Эриксон доволен. Например, я много лет мучился и наконец написал книгу “Необычайная терапия”. Я послал ее Эриксону, но одобрительного отзыва не получил. Однако я узнал, что он купил много экземпляров моей книги и раздал их людям. Его одобрение выражалось в действии или как-то иначе, но никогда в словесном подкреплении.

Эриксон, как правило, не использовал для обучения прямую критику. Приведу личный пример. Я лечил женщину, страда­ющую от фантомной боли в ампутированной правой руке. Я за­гипнотизировал ее, заставив эту воображаемую руку левитиро­вать. Женщина указывала, где находится рука, когда она “под­нималась”. Я решил, что прием получился достойным статьи. Я с гордостью рассказал этот случай Эриксону, но он не никак не отреагировал на мой рассказ, а заговорил о посторонних ве­щах. Через некоторое время он завел разговор о том, что не следует гипнотизировать человека, фокусируясь на том, что бо­лит. Нужно концентрироваться на том, что приятно. Он ска­зал, что нельзя лечить гипнозом головную боль, концентриру­ясь на головной боли. В тот вечер или даже на следующий день я понял, что, скорее всего, не должен был гипнотизировать ту женщину, фиксируя ее внимание на больной руке.

Не используя позитивных подкреплений, невозможно при­надлежать к школе поведенческой терапии. Эриксон, похоже, сопротивлялся им и следовал своим путем. И это очень важно. Эриксон был одним из величайших мастеров убеждения. Люди делали то, что он хотел. Если он добивался поведения, которое ему нравилось, без положительного подкрепления, то как же он это делал? Я думаю, необходимы исследования, результатом которых, возможно, станет открытие нового способа мотивации —  способа доктора Эриксона.

Эриксон не принадлежал ни к поведенческой, ни к психоди­намической идеологии. А можем ли мы сказать, что его идеи основывались на теории систем?

Прежде чем перейти к рассмотрению этого серьезного воп­роса, позвольте мне остановиться на идее неосознаваемого изменения людей. В данном вопросе существует вполне оп­равданное противоречие, и в центре его — Эриксон. Однако это больше, чем просто этический аспект эриксоновских тех­ник. Этим спорным вопросом определяется вся природа пси­хотерапии.

Я всегда считал, что терапевт не должен помогать людям, не желающим, чтобы им помогали. Однако, если Эриксон делал это, возражений у меня не возникало. Я знал, что он добрый человек, несущий ответственность за все, что делает, и его суждения казались мне глубокими или, по крайней мере, со­впадающими с моими. Тем не менее, другие терапевты, пыта­ющиеся следовать Эриксону, не обязательно обладают его доб­ротой или глубиной понимания потребностей людей или непря­мых просьб.

Среди многих важных аспектов влияния на людей, не знаю­щих об этом, помимо этических существует два особых момен­та. Первый: можно ли изменять людей, когда они не осознают перемен? Второй: всегда ли воздействие и изменение в психоте­рапии требует сотрудничества?

Рассмотрим пример. У супругов проблемы с сексом, и они не желают открыто обсуждать их, но хотят изменить свою сексу­альную жизнь. Если Эриксон решит, что им следует изменить­ся, он может воздействовать на них косвенно, с помощью мета­форы. Он обсудит с ними какое-нибудь параллельное занятие, например, ужин вдвоем. Обсуждение будет проходить в таком ключе, что под воздействием окажется их сексуальная пробле­ма. Он спросит, любят ли они закуски в начале ужина, для стимуляции пищеварительных соков, или же сразу набрасыва­ются на мясо и картофель. В других случаях он мог провести внушение и вызвать амнезию, чтобы изменение оставалось вне сознания клиента. Он стремился принять ответственность за из­менение того, что, по его мнению, следовало изменить.

Когда терапевт влияет на клиента, используя незаметные ин­тервенции, умышленно скрытые от сознания клиента, он сту­пает на зыбкую почву изменения людей без их на то разрешения или договоренности.

Есть терапевты, которые убеждены, что нельзя изменять лю­дей без их согласия. Эриксон был готов работать без явно выра­женного согласия. Например, если клиент приходит с жалоба­ми на головную боль и со следами внутривенных наркотических инъекций на руках, для Эриксона было бы типичным сказать, что в этом случае долг терапевта — излечить человека от нарко­тической зависимости. И совсем не обязательно доводить это до сведения клиента. Если человек хочет в качестве проблемы представить головную боль, терапевтический акцент будет сде­лан на ней, для лечения наркомании должны быть найдены кос­венные методы. Повторим еще раз: эриксоновская терапия мо­жет быть названа терапией вежливости. Он не заставлял людей признавать свои проблемы, как не заставлял их достигать инсай- та, интерпретируя движения их тела.

В отличие от своих коллег-современников, Эриксон считал, что терапевт ответственен за результаты терапии. Это означало, что он обязан использовать свою власть и внушать изменение, когда это возможно. Он также знал, что власть есть результат сотрудничества. Именно в сфере сотрудничества возникает воп­рос о неосознаваемом влиянии. Было бы чрезмерным упроще­нием сказать, что можно проводить терапию, доводя до сведе­ния клиента все, что делается, или же что можно лечить клиен­та, не подозревающего о ваших интервенциях. Те, кто доказы­вает, что клиенту следует предоставлять возможность осознавать все, что происходит, недостаточно продумывают всю ситуацию в целом. Клиент никогда не может быть полностью осведомлен обо всем, что делает терапевт. Ведь и сам терапевт не может в полной мере знать все, что делает. Даже если он пытается объяснить клиенту все, достаточно посмотреть запись терапевти­ческой сессии в замедленном темпе, и становится очевидным, что взаимодействие — это слишком сложный процесс для осоз­нанного знания. Рэй Бердвистл подсчитал, что два человека во время беседы обмениваются информацией со скоростью 100 000 бит в минуту. И это заметно, когда изучаешь записи терапевти­ческих сеансов кадр за кадром. Допустим, например, что кли­ент что-то сказал, а терапевт в этот момент неловко глянул в сторону — и клиент меняет тему разговора. Терапевт даже не знает, что он оказал воздействие, и уж тем более не может об­судить это с клиентом.

Другой аспект осознания еще более сложен. Если терапевт говорит, используя метафору, и клиент реагирует на нее, не зная об этом, может ли это действительно происходить за преде­лами сознания? Как клиент может реагировать на внушение, если он не осознает этого внушения? Ведь это значит, что вну­шение не было воспринято.

Позвольте мне привести пример, лежащий в типичной зоне исследовательских интересов Эриксона. Он заметил, что, если гипнотизируешь субъекта и внушаешь ему негативные галлюци­нации о столе, стоящем в комнате, субъект не будет видеть этот стол. Стол будет находиться вне пределов его сознания. Одна­ко, если попросить субъекта пройти через комнату, то он обой­дет стол. Он не осознает наличие стола, однако обойдет его.

Эриксон описал этот эффект как “подсознательное знание”. Я сказал ему, что это терминологическое противоречие. Если че­ловек знает о чем-то, он, по определению, не может не осоз­навать этого. Мне казалось, и сейчас кажется, что язык “со­знательного и бессознательного” слишком примитивен для того, чтобы справиться с этими вопросами.

Почему это важно для терапии? Если кто-то дает субъекту ди­рективы вне его осознавания, а субъект реагирует на них адек­ватно, это значит, что на некотором уровне мозг субъекта при­нимает сообщение и вступает во взаимодействие. Человек не знает о директиве. Сотрудничество, похоже, возникает всегда, когда один человек воздействует на другого вне его знания об этом. Терапевт предлагает метафору, например обсуждение с супругами совместного ужина в качестве аналогии сексуальных отношений, а супруги выбирают из метафорического сообщения идеи, существенные для них и их проблем. Они выбирают, со­трудничать им или нет, а не реагируют как роботы на указания терапевта. Хотя и не осознают получение метафорического со­общения. На самом деле Эриксон учил: если супруги начинают осознавать параллели в метафоре, терапевт должен немедленно сменить тему. Впрочем, я всегда предполагал, что, когда кли­ент осознавал, что Эриксон что-то ему внушает, на самом деле Эриксон позволял клиенту фокусироваться на этом, чтобы кли­ент не заметил другого внушения, которое он как раз и хотел сделать клиенту.

Точно так же, как субъект должен видеть стол, чтобы его не видеть, субъект, получающий метафорическую директиву, дол­жен осознавать аналогию, реагируя на нее бессознательно. На­пример, когда Эриксон говорил, что супругам следует наслаж­даться ужином на двоих, он предполагал, что его рекомендации они отнесут и к сексуальному удовольствию, так как осознают, хотя и бессознательно, это предложение. Все эриксоновские техники рассказывания историй подразумевают коммуникацию через метафору, осознает это “получатель” или нет. Рассказы­вание историй было важной частью эриксоновской терапии, тогда как его коллеги-современники вообще мало говорили во время сеансов, если не считать фраз типа: “Расскажите-ка мне об этом поподробней”. Кто же научил его рассказывать исто­рии?

Подчеркну и другой аспект сотрудничества. Оно заключалось не только в том, что Эриксон давал указание, а субъект его вы­полнял. Обычно он давал директиву, а клиент выполнял ее не дословно, а модифицируя. Конечной целью, как правило дос­тигаемой, было сотрудничество.

На основе изложенного можно сформулировать несколько об­щих положений о “типично эриксоновском”. Он принимал не­прямое взаимодействие с клиентом как указание на проблему; он был готов принять ответственность за то, как изменится кли­ент. Например, на гипнотических демонстрациях субъект-доб­роволец часто давал ему намек о том, какая помощь требуется, и он помогал, причем так, что аудитория об этом и не подозре­вала. Он доверял собственным суждениям о том, что нужно де­лать. Когда он делал внушения, чтобы воздействовать на людей вне осознавания, то предполагал, что побуждает следовать сво­им указаниям бессознательное знание клиента. Он также пред­полагал, что клиент модифицирует его внушение. Некоторые люди боятся самой мысли о том, что терапевт может внушить им свои идеи помимо их сознания. Им следует понять: в данном случае осуществляется гораздо более сложное сотрудничество, чем обычно.

В общем-то, данный вопрос гораздо шире и включает в себя понимание профессии “целителя”. Многим терапевтам нравит­ся посвящать людей в тайны терапевтических теорий. Когда это происходит, клиенты становятся особой элитой, обладающей знаниями по психологии, недоступными широким слоям насе­ления. Противоположным является подход, считающий целью помочь клиенту стать обычным человеком, не обремененным специальными знаниями по психологии Для Эриксона было типично возвращать людей к норме, не давая им при этом пси­хотерапевтического образования. Эриксон, как правило, счи­тал идеи психотерапии делом терапевта, а не клиента; впрочем, если клиент желал узнать, что происходит, он получал объяс­нения в пределах, не мешающих лечению. Я помню, как он го­ворил, что нормальные мужчины и женщины либо вообще не интересуются своим детством и терапевтическими теориями, либо проявляют к этому очень мало интереса.

Системы и семейная терапия

Эриксон любил повторять, особенно приезжающим к нему моим студентам, что он не семейный терапевт. Тем не менее он проводил терапию с супружескими парами и семьями. Как это объяснить? Эриксон предпочитал не причислять себя ни к геш­тальт-терапевтам, ни к психодинамистам, ни к роджерианцам, ни к экзистенциальным терапевтам, ни к “краткосрочным” те­рапевтам. Он также не называл себя групповым терапевтом. Я думаю, Эриксону не хотелось принадлежать к определенному разряду в терапевтической классификации. Как большинство хороших терапевтов, он стремился максимально расширить сво­боду маневра. А это означало работу с клиентами во всем спек­тре методов и направлений.

Эриксону больше нравилось подходить особо к каждому случаю, нежели следовать определенному методу. Большин­ство современных ему терапевтов старались найти метод, под­ходящий для каждого случая. Эриксон не стремился к этому. Носить ярлык, например, “семейный терапевт” означает или не иметь возможности осуществлять разные интервенции, или быть обвиненным в отступничестве от “школы”. Это также значит оказаться в одном лагере с коллегами, которые могут и не одобрить твои действия. Я сам никогда не хотел назы­ваться семейным терапевтом, потому что подобный ярлык ог­раничивает индивидуальный подход. Очевидно, что любой терапевт средней руки работает именно с семьями и для этого ему вовсе не требуется принадлежать к определенной терапев­тической категории.

Эриксон считал, что терапевт получает от клиента то, что ожидает от него получить. Теория систем основана на идее о са­мокорректирующейся, управляемой системе, которая предотв­ращает изменение. Если муж в изменениях заходит слишком далеко, жена реагирует на это; если жена — реагирует муж. Если они оба слишком далеко заходят, реагируют дети. Эрик­сону не нравилось, когда терапевты не ждали, что клиенты из­менятся, так как их усилия направлены на стабилизацию систе­мы. Он считал любую форму сопротивления важной, потому что терапевт обязан сломить ее хитростью. Но насколько я по­нимаю, он не любил, когда сопротивление встраивалось в тео­рию.

Можно принять академическую позицию и задать вопрос: не лежат ли истоки эриксоновской терапии в семейной терапии? Чтобы на него ответить, необходимо дать определение семейной терапии, а это сделать нелегко. Эриксон обычно работал с се­мьями, но не так, как другие семейные терапевты. Однако это можно сказать и о любом семейном терапевте, так как в семей­ной терапии масса различных школ, каждая из которых работает с семьей по-своему.

Изучая эриксоновскую терапию, я часто расспрашивал его о совместных семейных интервью, бывших в то время новин­кой для психотерапии. Однако он все-таки чаще встречался с членами семьи по отдельности. По сути своей эриксоновская терапия была индивидуальной. Отдельный индивид — вот та единица, с которой он обычно работал. Терапевт всегда дей­ствует в чью-то пользу, и Эриксон считал, что должен дей­ствовать в пользу индивида. Впрочем, он был готов увеличить единицу терапии до двух человек. Это могли быть муж и жена, мать и ребенок или терапевт и клиент. Как правило, он не работал с тремя людьми как с одной проблемной еди­ницей и не мыслил в терминах коалиций, как это делают многие семейные терапевты. Конечно, были исключения, но сейчас я имею в виду его типичные методы.

Например, Эриксон однажды рассказал нам с Джоном Уик- лендом случай с женщиной, имевшей целый букет сексуальных комплексов. Эриксон превратил ее в сексуальную особу и даже убедил ее танцевать обнаженной в спальне. Но с ее мужем Эриксон не работал. Мы спросили, разве его не заботит, что мужу придется реагировать на столь неожиданный сексуальный энтузиазм жены? Мы рассматривали ситуацию с точки зрения систем и предполагали, что у этой пары был контракт о закомп­лексованности жены. Это могло быть ее способом дать мужу возможность избегать сексуальных отношений. Когда она изме­нилась и у нее появились определенные требования к мужу, брак мог оказаться под угрозой разрушения. И разве задача пре­дотвратить эту проблему не входит в обязанности терапевта? Эриксон ответил, что он так не считает. Он сказал, что если муж пассивно принимал закрепощенность своей жены, то и те­перь, когда она изменилась, он пассивно примет изменение. То есть Эриксон, очевидно, не считал, что у проблемы жены была особая функция относительно мужа; он не считал также, что создает треугольник, работая только с женой и пренебрегая мужем. Он работал с женщиной и ее индивидуальными сексу­альными комплексами.

Однако это не означало, что он исходил из таких же пред­посылок, работая с другими случаями. Например, жена при­шла к нему с жалобой на то, что у ее мужа всегда, когда они ложатся в постель, возникает эрекция. (Хейли, 1986, с. 159). Независимо от ее действий Эриксон дал мужу задание мастурбировать перед сном и ложиться к жене в постель уже без эрекции. Жена была польщена, что может сама возбуж­дать мужа. Муж был польщен реакцией жены. Это семейная терапия? Я не встречал подобного случая ни в одном из жур­налов по семейной терапии.

Позвольте мне подойти к данному вопросу исторически. Я встретил Эриксона на одном из его семинаров в 1953 году, ког­да я присоединился к проекту Грегори Бейтсона по коммуника­ции. Мы приступили к исследованиям гипноза, и я с Джоном Уиклендом часто ездил в Феникс к Эриксону, или он навещал нас, приезжая в Сан-Франциско. Это началось в 1955 году и продолжалось в течение многих лет. Мы начали понимать, что у Эриксона свой, особый подход к психотерапии и исследовали этот подход наравне с гипнозом. В 1956-м, в рамках проекта Бейтсона, я проводил терапию с семьей шизофреника. Тогда же я открыл частную практику как гипнотерапевт и терапевт по вопросам брака. В 1957 году я провел много времени с Эриксо­ном, обсуждая клинические случаи, ибо нуждался в консульта­циях по краткосрочной терапии. Эриксон был единственным из знакомых мне терапевтов, использовавших в работе методы краткосрочной терапии.

С семьей, с которой я работал в 1956 г. в рамках проекта, на самом деле проводилась индивидуальная терапия — без родите­лей, потому что пациент их боялся. (Это был тот самый паци­ент, который послал маме в День Матери поздравительную от­крытку со следующим текстом: “Ты всегда была мне как мать”. —   Хейли, 1959, с. 357). Тогда мы не считали, что это семей­ная терапия. Однако к апрелю 1957 г. мы работали уже с целы­ми семьями и называли это семейной терапией. Мы начинали думать в терминах теории систем. Я все эти годы консультиро­вался с Эриксоном и к 1956 или 1957 году тоже начал работать с семьями. Проводил ли Эриксон семейную терапию в то время? Все зависит от того, как мы определим этот термин.

В 1959 году в рамках проекта Бейтсона была проведена спе­циальная конференция с Эриксоном, названная конференцией по семейной и супружеской терапии. В то время мы считали Эриксона авторитетом по данному вопросу. По всей стране та­ких специалистов было не больше двух-трех. К тому времени мы уже применяли его идеи по семейной терапии, а он, воз­можно, наши. Однако он работал с парами и семьями до нас, поэтому мы не могли быть единственным источником его идей.

Возвращаясь к его типичному терапевтическому подходу, за­метим, что он часто представлял клинический случай как инди­видуальную проблему, однако работал и с членами семьи, вов­леченными в нее.

Позвольте мне привести один пример, относящийся к тому времени. Я был на практике в Пало Альто, и ко мне подошел пожилой господин. Он спросил, могу ли я вылечить его дочь. Он сказал, что другая его дочь уже была успешно излечена од­ним терапевтом. Я спросил, почему же он не отведет вторую дочь к тому же терапевту, раз тот был столь хорош. Джентльмен ответил, что не может позволить себе сделать это, потому что, когда он привел свою первую дочь к тому терапевту, тот поса­дил его на полгода под домашний арест. Вы можете легко дога­даться, кто был этот терапевт. Я возразил, что он ведь мог от­казаться от домашнего ареста. В ответ он уставился на меня, словно пораженный моей наивностью. В конце концов я все- таки уговорил его отвести дочь к Эриксону, что он и сделал. Интересно, что Эриксон был в достаточно хороших отношениях с этим человеком и, приезжая в Пало Альто, останавливался в его доме. Можно ли назвать это семейной терапией? В каталоге семейной терапии мне не встречалось лечения домашним арес­том. Хотя Эриксон, без сомнения, работал со всей семьей, чтобы помочь дочери, иначе он не вовлек бы в лечение отца столь жесткими методами.

Эриксоновский терапевтический подход поднимает вопрос не о том, семейная ли это терапия, а о том, что такое семейная терапия. Позвольте мне привести некоторые примеры для под­тверждения правомерности данного вопроса:

1. Мужчина постоянно жаловался на страх умереть от сердеч­ного приступа, хотя с сердцем у него все было в порядке. Эриксон поручил его жене раскладывать по дому литературу о похоронах каждый раз, когда муж начинал жаловаться (Хейли, 1986, с. 178). Мужчина избавился от страха. Что это было: ин­дивидуальная или семейная терапия?

2. На первых этапах семейная терапия основывалась на тео­рии вытеснения. И поэтому членов семей поощряли к проговариванию и выражению враждебных эмоций, а терапевт в это время указывал им, насколько враждебно они настроены по от­ношению друг к другу. Основное правило было такое: каждый член семьи может говорить все что угодно, ведь тем самым он избавляется от глубинных, скрытых чувств.

Похоже, что Эриксон придерживался другого взгляда на се­мью и способы ее исцеления. Он стремился организовать семью таким образом, чтобы при этом добиться определенной цели. Когда он собирал вместе всю семью, ему это было необходимо для контроля над происходящим. Например, у него лечилась семья, в которой мать, отец и дочь постоянно кричали и жало­вались друг на друга. Вместо того чтобы поощрять их, он потре­бовал, чтобы каждый из них жаловался строго по расписанию: 20 минут и по очереди.

При другом, типичном для него подходе, он ограничивал свободное выражение эмоций во время интервью со всей семь­ей. Например, у него на приеме находились мать, отец и два сына, у одного из которых была проблема. Мать говорила не переставая и не давала другим слова вставить. Эриксон спросил ее, может ли она держать свои большие пальцы так, чтобы меж­ду ними было расстояние в четверть дюйма. Она ответила, что, конечно, может. Он попросил ее продемонстрировать. Она по­казала. Тогда Эриксон сказал, что, пока она занята этим де­лом, он поговорит с другими, а она послушает, и тогда после­днее слово будет за ней. Он задал сыну вопрос, мать тут же на­чала отвечать, однако расстояние между ее пальцами увеличи­лось. Эриксон указал ей на это, и она снова обратила свое вни­мание на пальцы. Ей не удавалось одновременно говорить и сле­дить за своими пальцами, и поэтому пришлось сидеть молча, а Эриксон поговорил с отцом и сыновьями и лишь в конце разго­вора предоставил ей последнее слово. Организовал бы семей­ный терапевт интервью подобным образом?

Многие тогдашние семейные терапевты утверждали, что ни в коем случае нельзя так вести интервью. Не давать члену семьи говорить — такое поведение считалось просто шокирующим во времена, когда целью было свободное проявление эмоций. Я помню, как в начале шестидесятых Дон Джексон, известный семейный терапевт, работавший тогда вместе с нами, проводил интервью с матерью, отцом и их семнадцатилетней дочерью, исключенной из колледжа с диагнозом “шизофрения”. Проводя интервью, Джексон начал говорить с матерью, а дочь стала пе­ребивать их. Джексон сказал дочери, что она должна дать мате­ри договорить, и продолжил беседу. Целью его лечения было не свободное выражение эмоций, а возвращение девочки в кол­ледж. Большинство терапевтов в то время были возмущены кол­легой, который не дал высказаться пациенту — а тем более мо­лодой девушке с проблемами.

Во время этого интервью мать заплакала, дочь заплакала и отец, в конце концов, заплакал. Джексон вежливо вывел их из этого состояния, но не скрывал при этом своего раздражения. Большинство семейных терапевтов были бы очень довольны, что все члены семьи начали плакать, ведь так они соприкаса­лись с их истинными чувствами. Джексон же стремился быстрее пройти стадию оплакивания, чтобы скорее достичь цели лече­ния. Однако никто не может сказать, что Джексон не был се­мейным терапевтом.

Эриксон не считал поощрение эмоций целью терапии. Он не был заинтересован в том, чтобы доводить людей до слез. На­против, однажды он спросил меня, что я буду делать, если женщина на приеме слишком долго плачет. Я не нашелся, что ответить. И он сказал, что прекратить потоки слез можно, про­тянув ей бумажные салфетки и заметив при этом: “А на Рожде­ство я пользуюсь зелеными салфетками”. Это любые рыдания остановит.

3. Муж с женой, страдающие алкоголизмом, пришли к Эриксону и рассказали, что в выходные, сидя дома, чувствуют себя несчастными. Он отправил их в выходные на лодочную прогулку по озеру, чтобы они насладились свежим воздухом. Этот прием можно считать семейной терапией. Многие терапев­ты рекомендуют парам и семьям делать вместе что-нибудь прият­ное — путешествовать, проводить отпуск без детей и т.д.

Эриксоновский совет совершить лодочную прогулку был, од­нако, не из этой области. Обычно он советовал членам семьи делать то, чего они делать не хотят. Он поручил семье отпра­виться на лодочную прогулку лишь потому, что знал: ни муж, ни жена не любят кататься на лодке. Более того, они просто ненавидят кататься по озеру. Когда они выполнили его зада­ние, им это настолько не понравилось, что они уговорили Эриксона в следующий раз отправить их в пеший поход. Он разрешил, и они чудесно провели выходные. Я не помню, что­бы Эриксон часто посылал людей за город, чтобы те просто по­лучали вместе удовольствие или проводили вместе отпуск. Труд­но представить себе школу семейной терапии, которая не наце­лена на прямое поощрение поведения, доставляющее семье удо­вольствие. Является ли эриксоновский подход семейной терапи­ей?

4. Больничная няня отправилась на прогулку на задний двор больницы и повстречала там парня из обслуживающего персона­ла этой же больницы. Сидя на скамейке и разговаривая, они обнаружили, что оба находятся в одинаковом положении: он — гомосексуалист, а она — лесбиянка. Для них обоих это было ог­ромной проблемой, ибо в те времена подобная сексуальная ори­ентация вызывала крайне негативное отношение. Если бы их склонность стала известна, они были бы уволены, а ведь подо­зрения уже стали возникать. Беседа их сблизила, они подружи­лись и в конце концов решили пожениться, чтобы скрыть от ок­ружающих свою сексуальную ориентацию. Можно решить, что им повезло случайно встретиться. На самом деле все устроил Эриксон. Он предложил няне, не объясняя причины, совер­шать прогулки на заднем дворе больницы и он же устроил так, что молодой человек оказался там в то же время. Можно ли это назвать созданием семьи?

5. Одна маленькая девочка ничего не умела и отставала в школе. Эриксон каждый вечер приходил к ней домой, играл с ней в шарики, прыгал через веревочку и придумывал другие игры (Хейли, 1986, с.205). Ее родители смотрели косо на такое поведение. Семейная ли это терапия? И если нет, станет ли она ею, когда терапевт объяснит, что он объединяется с ребенком против родителей?

6. В другом типичном для Эриксона случае мальчик страдал энурезом (Хейли, 1986, с.206). Эриксон рассказывал, что мать была очень доброй и старалась помочь своему ребенку. А отец был крикливым, надменным человеком, заявлявшим, что он сам страдал энурезом до 16 лет и почему бы его сыну не быть таким же. Эриксон побеседовал с отцом наедине и внимательно выслушал его. Отец кричал так, словно между ними было рас­стояние в 60 шагов. Выслушав отца, Эриксон отослал его, а затем начал работать с матерью и сыном над решением пробле­мы. Ясно, что Эриксон вовлекал в процесс и мать, и отца, и ребенка. И он был очень доволен положительной реакцией отца на успешное завершение лечения. Это можно назвать семейной терапией.

7. Однажды Эриксон отправил молодого человека жить целый год в полном одиночестве на вершине горы. Может ли это быть семейной терапией? Ясно, что такое задание показывает стрем­ление разорвать все социальные связи этого человека.

8. В пятидесятые годы многие женщины были сексуально закомлексованы, и Эриксон был одним из первых, кто прово­дил очевидную сексуальную терапию, чтобы помочь им преодо­леть свои страхи. В то время сексуальной терапии не существо­вало, и посему его метод казался опасной крайностью. Эриксон работал и с мужскими комплексами. Вот один из его случаев: молодая супружеская пара пришла с жалобой жены на пуритан­ство мужа, который не получал удовольствия, лаская ее грудь (Хейли, 1991). Эриксон поручил молодому человеку подобрать имя для левой груди жены — в противном случае ему придется примириться с тем именем, которое даст ей сам Эриксон. Было ли это семейной терапией?

Различия

Здесь я хотел бы определить некоторые различия в том, как Эриксон и другие семейные терапевты видели стоявшие перед клиентами проблемы.

В семейной терапии существуют две предпосылки, отсут­ствующие у Эриксона. Он не работал в терминах “единицы из трех человек” и поэтому не описывал ребенка как попавшего в ловушку между отцом и матерью или выражающего конфликт между терапевтом и родителями. Эриксон не мыслил в терми­нах треугольника и поэтому не считал, что терапевт, объединя­ющийся с ребенком против родителей, может усугубить пробле­му ребенка. Похоже, что он не придерживался и теории моти­вации, принятой в семейной терапии. Теория гласит, что мо­лодежь своими трудностями стабилизирует семейную систему. Дети помогают родителям, нанося себе вред. Если сын стано­вится наркоманом или правонарушителем, считается, что это в некотором роде помогает сохранить семью. Если дочь ведет себя вызывающе или убегает из дому, предполагается, что это может быть способом помочь депрессивной матери. Если жена избегает сексуальных отношений, возможно, она тем самым охраняет мужа от признания его собственной проблемы. На мой взгляд, Эриксон не придерживался таких взглядов на мотивацию. А по­этому он не считал, что терапевт, огорчая родителей, может вызвать у ребенка рецидив как реакцию на желание помочь им. Один из способов огорчить родителей — объединиться с ребен­ком против них.

Проще говоря, если допустить, что проблема ребенка помо­гает родителям, возникает два подхода. Один из них — помочь родителям, чтобы ребенок не был вынужден этого делать. Эриксон порой просто говорил ребенку, чтобы он занимался своими делами, а родителей предоставил ему, а уж он о них позаботится. Другой подход — оторвать ребенка от родителей и работать только с ним, а родители пусть сами решают свои про­блемы. Эриксон использовал оба подхода. Но я думаю, что не­которые из его неудач случались, когда он объединялся с ребен­ком против родителей, не считая при этом, что для того, чтобы помочь ребенку, надо помочь и родителям. Он так любил детей и так раздражался, когда родители вели себя по отношению к ним плохо, что иной раз ставил цель спасти детей от их родите­лей.

Эриксон успешно справлялся с проблемами детей всех возра­стов и получал большое удовольствие от работы с детьми. Он обычно не принимал в расчет тот факт, что составляет треуголь­ник с ребенком и его родителями, как не признавал и влия­ния, которое оказывает на родителей успешность его работы с ребенком. Родители, пытавшиеся помочь своим детям и потер­певшие неудачу, могут испытать огорчение от того, что пробле­му удалось решить терапевту. Эриксон говорил, что им просто нужно приспособиться к тому, что их ребенок стал нормаль­ным.

В отличие от системно-ориентированных терапевтов, Эрик­сон иногда советовал юноше или девушке никогда больше не иметь дела с родителями. Порой он запрещал общение между родителями и их детьми. Он иногда советовал не только женам бросить мужей, которые плохо с ними обращаются, но и моло­дежи уйти от оскорбляющих их родителей. Он верил, что иног­да поведение родителей бывает столь несносным и не поддаю­щимся изменению, что молодой личности следует просто по­рвать любые контакты с ними.

Заключение

Подведем итоги. В чем отличие работы Эриксона от работы тех, кто строго следовал семейно-ориентированной терапии? Эриксон не проводил совместные интервью со всеми членами семьи и не стремился добиваться от них выражения эмоций, как это делали многие семейные терапевты тех лет. Напротив, он обычно беседовал с каждым членом семьи по отдельности и только изредка собирал их вместе. Он не всегда старался до­биться общения между членами семьи, если они не общались, как это делал любой сторонник системного подхода. Порой он разделял членов семьи и прерывал их контакты друг с другом. Он обычно не соглашался с тем, что люди могут вредить себе, чтобы помочь другим. Он не представлял семью в виде треу­гольника, чаще рассматривая ее как состоящую из индивидов или пар.

Поскольку я описываю здесь аспекты работы Эриксона, ко­торые мне представляются типичными для него, я понимаю, что другим они таковыми могут и не казаться. Например, кого-то может больше интересовать его работа с гипнозом, о которой я здесь практически не писал. Многое зависит от того, в какой период жизни Эриксона человек общался с ним. Я об­щался с ним в основном в пятидесятые годы, когда он был ак­тивен, энергичен и совмещал частную практику с выездными семинарами по всей стране. Другие знали его в преклонных го­дах, прикованного к инвалидной коляске, когда он все еще был сильным, но уже ограниченным в своих физических воз­можностях.

Делать какие-либо обобщения по поводу работы Эриксона очень сложно, так как он был разным в разное время и с раз­ными людьми. Он стремился говорить на языке тех, кого обу­чал. Он обучал с помощью метафор, которые разные люди могли понимать по-разному. Естественно, что, стараясь его по­нять, мы пытаемся причислить его к определенной психотера­певтической категории. Однако очевидно, что он не работал в рамках какой-либо одной стандартной терапевтической идеоло­гии. Его идеи не основывались на психодинамической теории и не использовали базовый инструмент этого подхода — интерпре­тацию бессознательного. Он не принимал основные предпосыл­ки бихевиоральной терапии и не использовал ее главный инст­румент — четкое положительное подкрепление. Он не прини­мал теорию семейных систем и ее центральную идею о том, что поведение члена системы является продуктом поведения осталь­ных ее членов. Развивая свой собственный уникальный способ гипноза, он развивал и уникальный терапевтический подход. Сейчас, спустя десять лет после его смерти, мы все еще не мо­жем найти для него место в какой-либо из современных или прошлых модных терапевтических школ.

Поразительно, что терапевт может быть столь широко извес­тен, случаи из его практики могут так широко обсуждаться, а его идеология остается во многом непонятной. Эриксон был че­ловеком, прокладывающим собственный путь. Хотя я помню, как однажды он рассказал о человеке, оказавшем на него боль­шое влияние. Когда Эриксон был маленьким мальчиком, доб­рый доктор вылечил его и дал ему пятицентовую монетку. Именно тогда Эриксон и решил стать врачом. Возможно, тот добрый доктор не просто пробудил у Эриксона призвание, но и послужил образцом. Потому что, несмотря на всю свою тон­кость и глубину, во многих отношениях Эриксон работал как добрый и умный сельский врач.

Литература

Haley, J. (1959) The family of schizophrenic: A model system. Amer. J. Ment. and Nerv. Dis., 1129, 357-374.

Haley, J. (Ed.) (1985) Conversations with Milton H. Erickson. Vol. 1. Rockville, Md.: Triangle Press.

Haley, J. (1986) Uncommon therapy. New York: Norton.

Haley, J. (Ed.) (1991) Milton H. Erickson. Sex Therapy: The Male. Audiotape. Rockville, Md.: Triangle Press.