8. Гипнотическая демонстрация Эриксона, 1964 (1993)

Ниже представлен текст доклада, посвященного гипно­тической демонстрации, проведенной Милтоном Г. Эриксо­ном в 1964 году. На встрече врачей он гипнотизировал группу добровольцев, и эта работа стала одной из немногих его де­монстраций, снятых на пленку. В 1972 году фильм был пока­зан Эриксону с просьбой прокомментировать его. В данную статью включены полная запись демонстрации, коммента­рии Эриксона и мои заметки. Основное внимание уделено гип­нозу, анализируемому с точки зрения коммуникации.

В течение многих лет Милтон Г. Эриксон проводил гипно­тические демонстрации на семинарах и встречах врачей. От этих показов сохранились лишь разрозненные аудиозаписи, а съемка в те далекие годы, когда Эриксон был в расцвете сил, велась еще реже. В то время не существовало видеозаписи, а 16-мил­лиметровая кинопленка была дорога. Без киносъемки не было возможности для тщательного анализа визуальной и звуковой стороны его гипнотической работы.

В 1964 году, на встрече Американского общества клиничес­кого гипноза в Филадельфии, Эриксон провел гипнотическую демонстрацию для медиков. Она была снята на кинескоп (пред­шественник видеокамеры), и позднее запись была переведена на 16-миллиметровую пленку. Качество звука и изображения до­вольно низкое, кое-какие куски вырезаны при монтаже. Эрик­сон дал мне копию этого фильма, и долгое время я использовал ее при обучении эриксоновскому подходу к гипнозу. Так как у меня имелось множество вопросов о том, что он делал на дан­ной демонстрации, в 1972 году я захватил фильм в Феникс и показал его Эриксону, попросив объяснить, почему он делал то, что тогда делал.

Мой собственный интерес заключался в том, чтобы понять гипнотический процесс в терминах коммуникации, и этот фильм давал возможность одновременно и видеть, и слышать то, что говорит Эриксон, и то, как реагирует гипнотизируе­мый. Например, когда он велит гипнотизируемой проснуться, а она в недоумевает, почему ее рука продолжает висеть в возду­хе, — я тоже в недоумении. Требуется очень внимательно изу­чить фильм, чтобы построить гипотезу о том, что же сказал Эриксон, когда он вроде бы вывел ее из состояния транса, а на самом деле нет. Очевидно, коммуникативный взаимообмен во время гипноза настолько сложен и запутан, что требует много­кратного изучения, и только при наличии записи это становит­ся возможным.

В данной статье я предлагаю вашему вниманию запись само­го фильма, а также мое обсуждение с Эриксоном. Я также до­бавил собственные соображения по поводу того, что Эриксон делал и говорил. Это может показаться самонадеянным, осо­бенно когда мое мнение отличается от мнения Эриксона, но мне кажется, это оправдано. С тех пор, как я впервые посетил семинар Эриксона, прошло уже двадцать лет, я провел сотни часов с ним, обсуждая гипноз и психотерапию. Таким обра­зом, я познакомился с большинством его идей из первых рук. Кроме того, я провел множество исследовательских интервью с терапевтами и обнаружил, что порой читатель этих интервью ви­дит их работу совершенно в иной перспективе.

Еще одна причина, по которой я добавил свои коммента­рии, состоит в том, что Эриксон во время демонстрации был болен и поэтому помнил не все. По мере обсуждения он, каза­лось, вспоминал все больше и больше. Разные точки зрения оформлены в тексте разными шрифтами. В моих комментариях иногда будет объясняться то, что опытному гипнотизеру, воз­можно, покажется элементарным, но поможет остальным чита­телям понять, что происходит. Комментируя фильм, Эриксон говорит как специалист. Помимо всего прочего, этот текст представляет собой запись одной из его демонстраций трансовой индукции, которая отличается от тех, что выполнялись Эриксо­ном позднее, на обучающих семинарах у него дома.

Несколько отклоняясь от темы, позвольте мне затронуть про­блему, всегда возникавшую при интервьюировании Эриксона. Разговаривая, он как бы объединялся с собеседником и подла­живался к контексту и его личности. За все годы, что я и Джон Уикленд провели, разговаривая с Эриксоном о терапии и гип­нозе, мы выработали наилучший, с нашей точки зрения, спо­соб узнавать его мнение по тому или иному вопросу. Конечно, иногда мы высказывали свою точку зрения, но когда желали уз­нать, как рассматривает ситуацию Эриксон, мы очень внима­тельно следили за тем, чтобы не высказаться первыми. Если мы спрашивали, сделал ли он то или это в соответствии с такой-то теорией, он чаще всего отвечал утвердительно. Например, если Эриксон рекомендовал родителям сделать то-то и то-то и мы спрашивали, связано ли это задание с теорией обусловливания, то Эриксон начинал обсуждать с нами ситуацию в терминах тео­рии обусловливания. А если мы просто спрашивали, почему он дал такое задание, или же хранили молчание и ожидали от него объяснений, он предлагал нам совершенно иное и часто уни­кальное объяснение. Вот почему в моей беседе с доктором Эриксоном есть долгие паузы. Я не спешил высказывать свое мнение, ожидая, чтобы он сделал это первым.

В записи вы заметите отражение данной проблемы. Я вни­мательно изучил фильм и выработал определенное мнение о том, что он делал во время индукции, однако не мог первым поделиться им, потому что тогда у Эриксона появлялась воз­можность присоединиться к моему мнению. Я был вынужден ждать, пока он предложит свое объяснение, а затем уже излагал собственную версию — чтобы узнать, что он думает по этому поводу. Чтобы интервьюировать Эриксона, как и любого, кто думает по-новому и пытается создать для этого новый язык, требовалось особое мастерство и способность к самоограниче­нию.

В комнате, где демонстрировался фильм, находились: Эрик­сон, я, Маделэйн Ричпорт и Роберт Эриксон, который управ­лял кинопроектором. Обсуждение началось с небольшого всту­пительного слова Эриксона.

Эриксон: Этот фильм неполон. То тут, то там из него выреза­ны куски. Там, где я, допустим, заставлял гипнотизируемого поднимать руку и опускать ее, и поднимать снова, и чередовать — то правую, то левую, они могли оставить только правую руку, могли удалить часть чередования правой и левой. Опуще­ны некоторые замечания. Некоторые из них я могу припом­нить, частично. Другая важная вещь — я тогда был очень бо­лен. Только двое на этой встрече считали, что я могу работать. Все говорили, что я не могу работать. Но Равитц и Яновский заявили: если Эриксон сказал, что он сможет делать это, зна­чит, сможет. Обо всей ситуации у меня остались крайне скуд­ные воспоминания: я пересекаю полуподвальную комнату в ин­валидном кресле, я работаю с несколькими гипнотизируемыми, и озабоченное лицо Берты Роджерс. Она боялась, что я упаду с кресла навзничь. И ощущение, что вокруг масса отвлекающих звуков. И что доктор А. был страшно возмущен тем, что я включен в программу. Я помню, как меня вывозили из комна­ты, и затем — я уже в такси, уезжаю из Филадельфии. Следую­щее воспоминание: я где-то на пути к Фениксу, возможно, на этой стороне Миссисипи. Так что все, что я вспомню о той де­монстрации, будет также отрывисто, как и сам фильм. Кое-что я смогу рассказать. Когда я скажу “стоп!” — останавливай по­каз.

НАЧИНАЕТСЯ ФИЛЬМ

(Сцена. Слева — стол, за ним сидят четверо добровольцев и миссис Эриксон, которая позже продемонстрирует самогипноз. Они ожидают своей очереди. Все добровольцы — женщины. Справа, в поле их зрения, сидит Эриксон, лицом к гипнотизируемой (в дальнейшем называемой субъектом) молодой женщине).

Э.: Скажите, приходилось ли вам раньше бывать в трансе?

Субъект № 1: Нет.

Э.: Видели ли вы, как в трансе был кто-то другой?

Субъект № 1: Нет.

Э.: Знаете ли вы, на что это похоже — входить в состояние гипнотического транса?

Субъект № 1: Нет.

Эриксон: Прежде чем эта девушка подошла, я осмотрел всех пятерых женщин, сидящих за столом. И ни одна из них не по­няла, что я смотрю на каждую в отдельности. И затем — это не воспоминание, я просто знаю — я выбрал одну, которая сидела не с краю. Я выбрал ту, которая была то ли на третьем, то ли на втором месте. Они этого совершенно не ожидали. Она толь­ко села в кресло, как я сказал: “Привет”. Сейчас на научных встречах, когда кто-нибудь находится на сцене, присутствует определенная доля самоосознания. Я сказал слово “привет”. Я сказал его не только девушке, но и всей группе. “Привет”. За­тем я несколько раз его повторил. Они вырезали “Привет” в за­писи следующих субъектов. Вы не говорите “привет” кому-то перед серьезной аудиторией, вы говорите “привет” при очень личном общении. Вы ограничиваете область, в которой пред­стоит работать. Люди об этом не знают, но вы делаете ситуа­цию личной, говоря “Привет!” И это как бы изолирует субъекта от окружающей обстановки.

Хейли: Какая часть из того, что вы говорите девушке или аудитории, предназначалось и для остальных дам, сидящих на сцене?

Эриксон: Все, и затем были определенные повторения, чтобы другие девушки могли сказать: “Со мной этого не случится”. Таким образом, вы вынуждены сделать так, чтобы это с ними случилось. Например, поднятие руки. И это дает им всем по­нимание того, что гипноз возможен. Не только для меня, но и для тебя, и для других.

Хейли: Ваша первая фраза была: “Приходилось ли вам раньше бывать в трансе?” Вы сказали это как предположение, что она в трансе сейчас?

(Часто Эриксон произносит фразы, содержащие двойной смысл или игру слов. Однажды он сказал мне, что когда спрашивает: “Ты раньше был в трансе ?” — то предполагает, что человек сей­час в трансе, но делает вид, что интересуется прошлым субъек­та).

Эриксон: Нет. Я видел этих девушек впервые. Я делал подоб­ные замечания с таким эффектом, но этих людей я раньше не встречал. Я впервые увидел их, когда меня в коляске вкатили в комнату, смежную с залом. Они все на меня смотрели. Они все знали, что их будут демонстрировать и снимать на пленку, что они на виду у большой аудитории. Они также слышали во­допроводчиков, колотящих по трубам, — звон был со всех сто­рон. И люди с телевидения. И они знали, что вокруг много людей, думающих о разном. И некоторые из этих мыслей были нежелательны для медсестер. (Скорее всего, все добровольцы были медсестрами.) Поэтому я должен был сделать ситуацию более личной. Я всех их спрашивал, были ли они раньше в трансе и тем самым подчеркивал, что хочу узнать, был ли кто- нибудь из них в трансе. Я хотел, чтобы они не стеснялись ска­зать мне об этом. Но я также хотел узнать, у кого из них уже был опыт, чтобы я смог работать побыстрее.

Э.: Вы знали, что всю работу будете делать сами, а я просто сижу рядом и с удовольствием наблюдаю за вашей работой?

Субъект № 1: Нет, я не знала об этом.

Э.: Вы не знали об этом. Ну что ж, я и правда собираюсь с удовольствием наблюдать за вашей работой.

Эриксон: “Я собираюсь с удовольствием наблюдать за вашей работой”. Что на самом деле означает: вы будете работать, а я буду получать удовольствие. Это смещение, которое трудно уло­вить. И конечно же, вы не возражаете, если я с удовольствием понаблюдаю за вашей работой.

Э.: А сейчас я вот что собираюсь сделать. Я собираюсь взять вашу руку и поднять ее. И она поднимется, вот так. (Эриксон под­нимает ее руку.) И вы можете смотреть на нее. (Он отпускает руку, и она остается поднятой).

Эриксон: Следите за движением моих рук. Вы поднимаете руку. Сначала вы оказываете ощутимое, но не чрезмерное дав­ление на руку. Затем, продолжая поднимать руку, вы останав­ливаете подъем и вызываете ощущение направления. Начните поднимать руку и затем (показывает “поднимающее” касание), и это означает “поднимай выше”. Но они не могут проанализи­ровать этого, и затем вы можете плавным движением медленно убрать свою руку так, чтобы они даже не заметили, когда имен­но ваша рука потеряла контакт с их рукой. Возникает состояние неуверенности. И они не уверены: “К моей руке прикасаются или нет?” И это состояние замешательства позволяет вам сказать все, что вы хотите еще внушить. Потому что люди не знают, как справиться с этим вопросом. То ли вы держите ее, то ли нет, но когда вы даже не можете понять: “Держу я ее или не держу?” — это продлевает время их реакции.

Э.: И закройте глаза, и глубоко, крепко засыпайте. Спите так глубоко, так крепко, так глубоко, так крепко, что сможете выдер­жать любую операцию, что с вами может произойти любое дозво­ленное событие.

Эриксон: Как обычно, я говорю ей “спите так глубоко, так крепко”, а затем отворачиваюсь, и у аудитории создается впе­чатление, что я покинул субъекта, чтобы войти в контакт со зрителями, что я оставил ее в одиночестве. Это приводит их к мысли: “Она сама все делает”. А субъект — как позже упомяну­ла Бетти, когда демонстрировала самогипноз — слышала даже мое дыхание. Слышал ли кто-нибудь в этой комнате чье-нибудь дыхание? Дышали многие и много, но никто этого не слышал. А Бетти слышала. И субъект слышала мое дыхание, и она зна­ет, что мое дыхание доносится с другой стороны, когда я по­вернул голову. Звук дыхания изменился.

В технике левитации руки — “Ваша рука поднимается выше, и выше, и выше” — ваш голос тоже повышается. Он может быть той же тональности, но забирается все выше и выше, и вы строите предложение не только словами, но и голосом. И час­то, если субъекту не удается отреагировать на левитацию руки, вы можете начать двигаться выше, и выше, и выше, и субъект может откликнуться на повышение вашего голоса. Аудитория об этом ничего не знает. Зрители обращают внимание только на слова. И затем, если левитация руки все же не удается субъек­ту, вы можете повысить тон своего голоса. Вы можете повышать его (демонстрирует, как повышается голос), и повышать, до преувеличения (характерное для него выражение). Сам я не могу делать это хорошо, но те, у кого есть музыкальный слух, делают это автоматически. Они не знают об этом, но если вы прислушаетесь к достаточно компетентному человеку, то заме­тите, как он меняет свой голос и повышает его тональность. Так что это феномен, доступный наблюдению. А для других он не заметен и даже пренебрегаем ими, так что у вас в запасе множество способов воздействия.

И когда вы как терапевт говорите своему пациенту: “Вы мо­жете забыть обо всем этом” — что вы сделали? Вы говорите с пациентом. “Вы можете забыть обо всем этом”. (Он поворачи­вает голову). Вы говорите обо всех этих вещах, которые где-то там. О том, что уже не имеет отношения к пациенту. Вы уби­раете это. Люди так охотно реагируют на это. Фокусник отвле­кает ваше внимание; он достает кролика из складок своей ман­тии и сует его в шляпу, пока вы наблюдаете за какими-то его несущественными движениями. Это техника перемещения — на голосовом уровне и на словесном уровне. Никто этого не заме­чает, но подсознание замечает. (Здесь, несколько отклоняясь о темы, он обсуждает приучение детей к гигиене в терминах со­знательного обучения делать это в ванной комнате).

Хейли: Вы делаете акцент на том, что это она выполняет всю работу. Что в ее поведении подтолкнуло вас к решению исполь­зовать этот прием?

(Часто гипнотизер, чтобы ободрить трудного субъекта, пред­лагает ему все делать самому. Предложение заключается в том, что именно субъект будет в ответе за происходящее, а гипноти­зер будет лишь следовать за ним. Обычно это считается особым приемом, но есть гипнотизеры, принимающие этот прием за фи­лософию и рассматривающие гипноз как ситуацию, за которую отвечает субъект. Порой неверно понимаемые приемы становятся “школами”. В данном случае я предположил, что, раскрепощая субъекта, он недирективно воздействовал на всю социальную ситуа­цию, добиваясь большей раскрепощенности и от других субъектов.)

Эриксон: Это делалось, чтобы другие субъекты не поняли, что, даже ожидая своей очереди, они реагируют на все, что я говорю первой девушке. И я направил их внимание на нее, на нее одну, чтобы они не заметили, что происходит с ними сами­ми. Потому что, когда вы знаете, что вас скоро будут гипноти­зировать, вы и настраиваетесь на определенную волну. Вы зна­комы с доктором Б.? Когда я встретил ее в первый раз, вес ее был значительно ниже нормы; она была робкой, неуверенной и как будто чем-то напуганной. Она участвовала в семинаре. Я оглядел всю аудиторию и наметил доктора Б. как субъекта де­монстрации. Я поставил на сцену шесть стульев, выбрал пять добровольцев, затем сказал: “Нужно, чтобы этот шестой стул тоже кто-нибудь занял. Может быть, вы?” Этот вопрос был за­дан доктору Б. Я сказал несколько слов первому субъекту и от­пустил ее со сцены. На сцене осталось два пустых стула. Мож­но было видеть, как доктор Б. осознавала, что она будет субъектом. Процесс был медленным. На сцене осталось пяте­ро, затем четверо, затем трое, затем двое. Я отпустил четве­рых. (Неразборчивая фраза). Все те, кого я отпустил, сели сбо­ку от меня. Так что стало очевидно, кто сейчас будет субъек­том. И доктор Б. оказалась очень внушаемым субъектом. Она не знала, что основной частью моей техники внушения было то, что я отпустил других субъектов. Люди не осознают таких вещей. А тамада и затейник осознают. Так работает фокусник. И все мы этому учимся.

Другой важный момент — вы различаете звуки. Младенец впервые слышит звук. Он не знает, откуда этот звук исходит. Но постепенно вы учитесь различать звуки, идущие снизу, сверху, сбоку, спереди, сзади — отовсюду. Только вы не осоз­наете, что делаете это. Вы — в комнате, и что-то чувствуете, и смотрите вверх. Как вы поняли, что нужно смотреть туда, а не сюда? И вы видите, что другие делают то же самое. Определе­ние местоположения звука очень важно, и, поворачиваясь во время работы, я использую это. Я уже упоминал, что был бо­лен. И я очень внимательно следил за ситуацией. Поворачивал­ся я медленно, рассчитанно, и голос мой перемещался по боль­шой площади. Однако объяснить это той аудитории было труд­но, потому что они не могли понять важности использованного приема. Но я знал, что это важно. Я знал, что очень болен и будет лучше, если я буду очень осторожен, направляя внимание пациента — и зрительное, и слуховое. Причем делая это пре­увеличенно подчеркнуто. Мое поведение было во многом наро­чито подчеркнутое.

Э.: А сейчас я собираюсь вас удивить, но это нестрашно. (Эриксон берет ее за лодыжку и снимает ее ногу с ноги.) Я буду очень, очень осторожен.

(Для гипнотизера настолько необычно прикасаться к лодыжке женщины, что это заслуживает отдельного комментария. Гипноз затрагивает один из наиболее важных вопросов человеческой жиз­ни: в каких пределах я позволю другому иметь надо мной власть? В самой природе власти заложена угроза эксплуатации одного челове­ка другим. Но власть привлекает и ощущением защиты и заботы со стороны другого человека. Эриксон в работе с гипнозом обыгры­вал оба аспекта власти. Он ускользает от власти, говоря молодой женщине, что именно она будет проводить всю гипнотическую ра­боту, в то время как он с удовольствием понаблюдает за этим. Затем он говорит, что собирается ее удивить, но будет осторо­жен. Перед этим он пообещал, что с ней может произойти лишь дозволенное. Комбинация угрозы (мужчина, прикасающийся к ее ло­дыжке) и защиты (когда он говорит, что будет осторожен). Со­четание защиты и угрозы усиливает любое взаимодействие. Об­суждая этот момент, Эриксон придерживается своей уникальной точки зрения.)

Эриксон: “Я буду очень, очень осторожен”. И как раз тогда, когда я касался ее ноги. В фильме этого не видно. “Я буду очень, очень осторожен”. Сразу же за “осторожен” следует мой контакт с ее ногой. Итак, кто же должен быть осторожен: я или она? Состояние замешательства играет мне на руку. Вы замети­ли, что она даже не успела понять: “Зачем он коснулся моей ноги?” Она вынуждена начать со слова “осторожен” и с докто­ра, а не со значения прикосновения.

Хейли: Почему Вы захотели передвинуть ее ногу?

Эриксон: Я хотел показать зрителям, что незнакомец перед лицом большой аудитории может взять женщину за ногу и выз­вать каталепсию. И сделать это без предварительного обсужде­ния, легко и естественно. Потому что, обучая людей гипнозу, ты хочешь научить их тщательности, небрежности, не показы­вая им, насколько это случайно или неслучайно. Насколько это продуманно.

Э.: И вам удобно?

Эриксон: “И вам удобно?” Да, очень удобно. Кивает утверди­тельно. Другие этого не понимают и не замечают. Но всю свою жизнь мы вынуждены реагировать на такие вещи, только не зна­ем об этом.

Э.: И вы можете снова кивнуть головой. Вы знаете, как обык­новенный человек кивает головой? На самом деле не знаете, а они кивают вот так (быстрое движение головой вверх-вниз). А вы ки­ваете вот так (медленно кивает).

Эриксон: Она кивнула. А сейчас посмотрите внимательно. Она кивнула, и за этим движением последовало повторное по­качивание. В обычном бодрствующем состоянии, кивнув голо­вой, вы останавливаетесь. В состоянии гипноза вы киваете го­ловой с удобной для вас скоростью, а затем следует небольшое покачивание, которое говорит опытному наблюдателю, на­сколько глубоко вы погружены в транс.

Э.: Вы не знаете, о чем я говорю, но все в порядке. А сейчас ваша рука поднимется к лицу. (Эриксон поднимает ее руку). И вы действительно не знали, что это так легко, не правда ли? И когда рука коснется лица, вы сделаете глубокий вдох и уснете еще креп­че, еще глубже.

Эриксон: “Вы сделаете глубокий вдох и уснете еще крепче”. Если вы делаете первый шаг, можете сделать и второй. Поэтому вы подчеркиваете первый шаг словами: “Когда рука коснется лица, вы сделаете глубокий вдох”. Упор на втором шаге, и субъект может спокойно сделать первый шаг, не понимая, что он, таким образом, вынуждает себя сделать и второй шаг.

Э.: И вы не знали, что это будет так легко, правда? И что это так сильно отличается от сценического гипноза, правда?

Эриксон: И вы здесь немножко продвигаетесь, но это и так понятно.

Э.: Потому что вы понимаете, что именно вы это делаете. Вы знаете об этом, не правда ли? А я собираюсь попросить вас от­крыть глаза. (Она открывает глаза). Привет. Вы были в трансе?

(Эриксон начинает серию пробуждений субъекта. Каждый раз он ее будит так, чтобы внушить амнезию. Он говорит “привет” и задает вопрос, как будто она только что вышла на сцену. Это по­буждает ее реагировать так, словно она и в самом деле только что села на стул, и таким образом забывать обо всем, что перед этим случилось. Техника становится более ясной при последующих пробуждениях).

Эриксон: “Привет” здесь укрепляет дистанцию между нами. Вот и все. И субъект не тревожится, обнаружив, что он в оди­ночестве и рядом только один человек, потому что у него сохра­няется воспоминание о большой группе людей вокруг. Поэтому субъект не пугается, внезапно обнаружив себя в вакууме. “При­вет!” смазывает это ощущение.

Субъект № 1: Я не знаю.

Э.: Не знаете? Вы действительно не знаете? Я покажу вам, как это проверить. Посмотрите на свои веки, чтобы понять, закрыва­ются ли они.

Эриксон: Как посмотреть на свои веки? Чтобы посмотреть, вам нужно их опустить. А у субъекта нет ни времени, ни опы­та, чтобы понять это. Это можно назвать нечестным, подлень­ким способом внушения “без внушения”. Мы с Бетти пытались однажды подобрать подходящее слово для обозначения того, что соответствует “внушению без внушения”. Введение в заблужде­ние? Или как еще это можно описать? Мы не смогли найти в словаре подходящего слова.

Э.: И если они начинают опускаться, это значит, что вы были в трансе. И они все ниже, замечательно, они все ниже, они все ниже. Хорошо. И так все время. И так все время. Все время, пока они не закроются.

Эриксон: “Пока не”. Если вы принимаете слова “пока не”, вы также принимаете слово “закрыть”, но только если “пока не” не определено четко. Когда заканчивается “пока не”? Время устанавливается самим субъектом. А когда пациент должен на­брать определенный вес? К разумному сроку. Пациент сможет установить дату, когда вы говорите: “Давайте будем разумны­ми”. И если к конкретной дате вес не набран, “давайте будем разумными” уже сказано. И пациент не отчаивается. Пациент может продлить срок. В терапии так все и происходит.

Э.: И сейчас подтверждение пришло изнутри тебя, не правда ли? И вы можете говорить, и вы можете понимать меня. И вы мо­жете слышать. И вы можете выполнять инструкции. Например, если я попрошу вас поднять правую руку, вы можете поднять пра­вую руку.

(Обычно, когда Эриксон считает, что субъекты пребывают в достаточно глубоком трансе, и не хочет утрачивать с ними кон­такт, он говорит, что им можно говорить и понимать. В этом эпизоде — любопытное использование Эриксоном метафоры. Обычно со слова “например ” начинается не указание, а описание гипоте­тической ситуации. Эриксон же, произнося общее утверждение, затем подает его как директиву. Иными словами, совсем не страшно выслушать “например ”, потому что это как бы ни к чему не обязывает, но под его прикрытием Эриксон требует опре­деленного действия.)

Эриксон: “И вы можете выполнять инструкции”. Вопрос только, какие инструкции? Это угроза. Чтобы смягчить угрозу, вы поднимаете руку, перед этим повторяя то же самое: “Вы мо­жете слышать”, “Вы можете чувствовать”. Когда дело доходит до выполнения “например”, поднимите руку. Вы можете делать физически что-то другое, только люди этого на сознательном уровне не понимают.

Хейли: То есть “например” представляет собой объект некото­рого класса, вытягивающий за собой остальные объекты данно­го класса — вот что вы имеете в виду.

Эриксон: Да.

Э.: (Показывает, поднимая свою правую руку левой рукой, и субъект поднимает руку). Поднимается медленно. А сейчас оста­новилась.

Хейли: Почему она поднималась так быстро?

Эриксон: Можете прокрутить фильм назад, и если вы будете слушать мой голос, я думаю, заметите увеличение темпа моей речи. “И ваша рука может подниматься быстрее”. Нарочи­тость. И эффект достигнут.

Э.: Она медленно поднимается. Сейчас она остановилась. И не имеет значения, что вы пытаетесь сделать, — она остается ввер­ху. И изо всех сил пытается опуститься вниз. (Ее рука слегка дер­гается вниз.)

(Использование “вызова” типично для гипноза, и Эриксон при­меняет его в разнообразных формах: от тонких предложений до жестких требований. Обычно смысл следующий: “Я хочу, чтобы ты подчинился мне, демонстрируя при этом, что не можешь не подчиняться мне”. Невозможность контролировать движения сво­ей руки может напугать субъекта, поэтому далее Эриксон назы­вает ситуацию очаровательной и интересной.)

Эриксон: А сейчас я обращаюсь к вам. Я, стоя перед вами, наклоняюсь вперед, что означает: “Я обращаюсь к вам”. И под­черкиваю тем самым межличностное взаимодействие.

Э.: Впервые в жизни вы не можете опустить руку. Разве не так?

Субъект № 1: М-м-м. (улыбается).

Э.: И разве это не очаровательно? Разве не интересно?

Субъект № 1: Хм-м-м.

Э.: Правильно.

Эриксон: Тут кое-что вырезано.

Хейли: А что было вырезано, как вы думаете?

Эриксон: Я велел ей ощутить, как опускается рука. Я это по­нял из того, что сказал здесь. Не помню точно. Но очевидно, что я велел ей обратить внимание на ощущения в опускающейся руке, и она опускала ее и ощущала, и это проявилось в подер­гивании.

Э.: Правильно.

Эриксон: Что правильно? Это относится ко всему, что она де­лает, но вы не говорите, что все, что она делает, правильно. Вы просто говорите: “Правильно”. Но она автоматически пере­носит это на все, что делает. И вы говорите: “Правильно, Джокки”. Она чувствует, что правильно сидит, правильно сто­ит, правильно идет, правильно пишет, все делает правильно. Информация, расширяясь, выделяет это. После встречи с Бер- двистлом (авторитетным специалистом в области движений тела) для вас многое в этом станет понятней.

Э.: Вы поверите, что были в трансе, если я заставлю вас от­крыть глаза и пробудиться? Я бы хотел, чтобы вы поверили, что вас невозможно загипнотизировать. Хорошо?

Субъект № 1: Да.

Э.: Знаете, вас невозможно по-настоящему загипнотизировать, и как только вы откроете глаза, вы это поймете.

(Много лет назад, когда я работал в руководимом Грегори Бей­тсоном проекте, он сформулировал понятие “двойная связь”. Это парадоксальная ситуация общения, при которой сообщение на од­ном уровне вступает в конфликт с сообщением на другом уровне, а человек должен реагировать и не может сбежать с “поля боя”. Классический пример — указание “Не слушайся меня”. Человек не может ни подчиниться, ни не подчиниться, потому что неподчи­нение означает подчинение. После открытия этого феномена на­шей задачей стало изучение подобных парадоксов в человеческих отношениях. Один из первых найденных мною примеров был гипноз. Природа гипноза заставляет гипнотизера требовать от клиента непроизвольных реакций. Как можно непроизвольно реагировать на команду? Кроме того, в гипнозе часто используются особые указа­ния, являющиеся несомненными примерами “двойной связи”, и классический случай подобного указания представлен здесь. Эриксон внушает субъекту сказать после пробуждения, что она не может быть загипнотизирована. Гипнотизируемая сталкивается с пара­доксом: если она последует постгипнотическому внушению, зна­чит, она в трансе. Она оказывается перед парадоксальным выбо­ром: сказать, что она не может быть загипнотизирована, озна­чает сказать, что она была загипнотизирована. Если она не будет следовать указанию и говорить, что ее невозможно загипнотизи­ровать, значит она должна будет согласиться, что была загипно­тизирована. В любом случае она вынуждена признать, что была в трансе).

Эриксон: Она не может открыть глаза, пока не поймет этого.

Хейли: Объясните поподробнее этот момент.

Эриксон: Она не может открыть глаза, пока не поймет этого. “Как только вы откроете глаза, вы поймете, что вас нельзя за­гипнотизировать”. Она открывает глаза, и это означает, что она поняла. Это недирективное внушение на неосознанном уровне.

Э.: Скажите мне, вы считаете, что вас можно загипнотизиро­вать?

Субъект № 1: Думаю, что нет.

Э.: Вы так считаете?

Субъект № 1: Да.

Э.: Я хотел бы, чтобы вы объяснили мне вот это. (Он подни­мает ее правую руку, и рука повисает в воздухе). А что, когда- нибудь незнакомец поднимал вашу руку и оставлял ее висеть в воздухе?

Субъект № 1: Нет (улыбается).

Э.: А вы знаете, в гипнозе, в медицинском гипнозе, иногда тре­буется, чтобы пациент был очень, очень спокоен. Чтобы можно было все что угодно, даже операцию, выполнять при полном со­трудничестве с пациентом. И знаете, во время операции нет вре­мени объяснять пациенту, что он должен делать. Например, если я скажу вам закрыть глаза, вы могли бы закрыть их. Сейчас. (Она моргает и затем закрывает глаза).

Эриксон: Видно, как она начинает понимать.

Э.: Вы можете закрыть их так хорошо и держать их закрыты­ми так хорошо. И для хирурга это, вероятно, самое важное. И не­подвижность вашей правой руки, вероятно, самое важное для хи­рурга. Сейчас вы понимаете, какая дистанция между гипнозом ме­дицинским и сценическим. Сценический гипноз — это когда кто- то выпячивает грудь и выпучивает глаза...

Эриксон: Это объяснение предназначено и аудитории, и дру­гим субъектам. И я говорю со всеми субъектами. Тем самым я успокаивал их. И аудиторию.

(В этот раз Эриксон упоминает о сценическом гипнозе гораздо чаще, чем обычно. Он всю жизнь противопоставлял медицинский гипноз гипнотическому шарлатанству и боролся с последним).

Э.: (продолжая) ... и сообщает аудитории, какой он замеча­тельный человек. Но мне хочется, чтобы вы поняли, что вы — замечательный человек, способный сделать многое, что поможет вам в решении медицинских проблем. Делает ли это вас счаст­ливой?

(Эриксон, как правило, вознаграждает субъектов за доброволь­ное участие в демонстрации. Дальше об этом будет сказано под­робнее).

Субъект № 1: Да.

Э.: Сейчас я не знаю, каким будет ваше будущее, но надеюсь, что если вы выйдете замуж и у вас будет ребенок, вам будет так удобно, так легко...

Эриксон: “Я надеюсь, что если вы выйдете замуж и у вас будет ребенок, вам будет так удобно, так легко”. Я разгова­риваю не просто с ней. Я имею в виду каждого. Потому что это значит, что я говорю со всеми, кто находится в поле мое­го зрения.

Э.: (продолжая) ... и если вам будут делать операцию, она бу­дет для вас удобна и легка, и любая хирургия будет легкой и удоб­ной для вас. И зубы лечить вам будет удобно и легко. Вам это нравится?

Эриксон: И обращаясь ко всей аудитории, сейчас я могу обра­щаться напрямую к субъекту, а вся аудитория по-прежнему ос­танется моей.

Субъект № 1: Очень.

Э.: Очень?

Субъект № 1: Да.

Э.: Я очень рад. И надеюсь, вы сохраните это знание до конца жизни. И разве для вас важно знать, что я вас гипнотизировал; вам важно знать, что вы все это сделали сами. Я хочу, чтобы вы глубоко вздохнули один, или два, или три раза и полностью про­снулись.

Эриксон: И я увидел, как она пробуждалась сама, без моего вмешательства. “Один или два глубоких вдоха. И полностью проснись”. Она слегка приоткрыла рот. Разлепила веки. При­подняла голову. Изменила ритм дыхания. Все было сделано ею. Я также подчеркнул здесь, что гипноз осуществляется внут­ри нее. Его осуществляет не врач, не стоматолог и не психо­лог, а вы внутри себя. Так много врачей, начиная работать с гипнозом, думают, что они все делают. Но они только предла­гают субъекту на выбор то или иное с надеждой, что тот хоть на что-нибудь обратит внимание.

Э.: Привет. Скажите, как вас зовут?

(И снова Эриксон приветствует молодую женщину, словно она только что вышла на сцену. Попросить назвать себя вполне умест­но в первые мгновения встречи. Субъекту внушается потеря памя­ти обо всем, что было во время транса).

Субъект № 1: Гарриет.

Э.: Гарриет? По-моему, очень милое имя. Вы хотели бы обме­няться со мной рукопожатием?

Субъект № 1: Да.

Э.: Правда? (Поднимает ее руку, и она остается поднятой). Вы знаете, рукопожатие со мной — это довольно...

Эриксон: Вы видите, как подчеркнуто я отделяю ее руку от своей. Врачи, бывшие на том семинаре, посещавшие мои пре­дыдущие семинары, слышали, как я говорил о важности кос­венных внушений, медленных действий, дающих субъекту вре­мя для реакции. И дающих это время незаметно для них самих. Поэтому я отнял руку подчеркнуто медленно. И те, кто слушал меня ранее, — то есть большинство присутствующих — могли понаблюдать за этим.

Э.: И знали ли вы, что сможете войти в транс так быстро и так легко?

Субъект № 1: Нет.

Э.: Вы можете, не правда ли, даже с широко открытыми глаза­ми? Знаете, если захотите, вы сможете видеть только себя и меня. И больше ничего. Ни телекамер, ни ламп, вообще ничего.

Эриксон: Знаете, когда я говорю: “Вы можете видеть только себя и меня”, она этого не проверяет. У нее не возникает жела­ния посмотреть и увидеть. Она принимает мои слова без тени сомнения. А когда что-то не вызывает у тебя вопросов, ты это что-то принимаешь как данность.

Хейли: Если вы хотели “вычеркнуть” телекамеры и прочее, почему вы их ей называете?

Эриксон: Таким опытным, как она, вы их называете. Реаги­рует ли она на их названия? Например, если бы я писал здесь. Она осознавала, что сидит возле кедровой тумбочки и телевизо­ра. Даже пытаясь контролировать это, вы повернулись совсем чуть-чуть. (Смеется). В гипнозе люди этого не делают. Это так тяжело, и нет ничего более оскорбительного для человека. Сту­денты-медики часто пытались загонять меня вопросами в тупик. И было совершенно ясно, что я думаю: “Вот передо мной сидит парень и пытается уесть меня, но там что-то такое...” (смотрит через плечо). И вы могли увидеть, как поток вопросов посте­пенно иссякает. (Смеется). И когда кто-то пытается вам гру­бить, вы смотрите в сторону. И тот грубиян, пытающийся вас задеть, спрашивает себя: “Почему он на меня не смотрит?” И он довольно беспомощен в этой ситуации. И вы можете срезать его — так легко, так быстро. Вы можете попрактиковаться на своих детях. Разве не так, Роберт? И в работе преподавателя вы так делаете, правда ведь?

Э.: Только я. И вам совсем не нужно моргать глазами с обыч­ной частотой или делать что-то подобное. И ваша ладонь, и вся рука чувствует себя так удобно. А сейчас закройте глаза. (Гарриет закрывает глаза). Правильно, все правильно. И сделайте глубокий вдох, и проснитесь. (Гарриет открывает глаза). Позвольте мне снова пожать вам руку. (Они обмениваются рукопожатиями). Привет. Гарриет, я так рад с вами познакомиться.

(Работа нашего мозга заставляет нас восстанавливать соци­альную последовательность, даже если для этого требуется амне­зия. В данном случае Эриксон берет молодую женщину за руку, откидывается назад, разъединяя руки, затем передает различные гипнотические внушения. Затем он снова берет ее за руку, пожи­мает ее и будит женщину. За этим следует: “Привет, Гарриет, я так рад с вами познакомиться ” — словно они только-только нача­ли работу. Действия во время рукопожатия, вероятнее всего, забу­дутся субъектом. В гипнотерапии можно делать то же самое — на­чать определенную последовательность действий, прервать ее трансом, затем продолжить последовательность, заставив субъекта с помощью амнезии забыть события, происходившие во вре­мя транса. Эриксон обучил меня данной технике, но здесь на дальней­шие вопросы он ответил, осветив иной аспект этого приема).

Эриксон: При работе с гипнозом лучше всего, если глаза субъекта открыты, вы велите ему закрыть глаза, а затем — про­снуться. Опыт всей жизни человека говорит ему, что открыва­ние глаз — это часть пробуждения. Но они не понимают того, что учатся связывать закрывание глаз с засыпанием.

Хейли: Вы закончили сеанс тем же, чем начали, — рукопо­жатием. Это сделано для внушения амнезии?

Эриксон: Да. Если вы хотите вызвать амнезию, осознанную амнезию, то возвращаетесь к началу и заканчиваете началом. Вы можете войти в аудиторию к студентам-медикам и сказать: “Я хочу, чтобы вы очень хорошо запомнили... (растягивая сло­ва)... что здесь происходит. Кстати, что я начал говорить?” Вы делаете подчеркнутое утверждение, прерываетесь и отвлекаете их внимание. Вы возвращаетесь назад, и, к своему удивлению, они уже забыли. “А сейчас я хочу, чтобы вы запомнили!” И когда вы проделываете это со студентами-медиками, например, в качестве введения к обсуждению гипноза — чтобы показать, что у них может возникнуть амнезия и не под гипнозом, — тог­да они становятся намного восприимчивее к гипнозу. Потому что уже были убеждены обычным поведением.

Э.: Большое спасибо за помощь.

Субъект № 1: И вам спасибо.

Э.: Вы ведь понимаете, что очень помогли мне?

Субъект № 1: Разве?

Э.: Надеюсь, я развеял мистическое облако вокруг сценических гипнотизеров и всех этих шарлатанов, пытающихся дурачить лю­дей гипнозом. Спасибо вам. Я вам очень благодарен. Вы уже со­всем проснулись?

Субъект № 1: Да.

Э.: Это хорошо. А сейчас, как вы думаете, вам следует поме­няться местами со следующим субъектом?

Субъект № 1: Да.

Э.: Хорошо. (Ассистент снимает с нее микрофон). Девушка в голубом платье.

Эриксон: Я поручил ей привести даму в голубом, потому что не я собирался идти к ожидающим женщинам, а она. Вы про­сите субъекта кого-нибудь привести. Как вы на семинарах справляетесь с сопротивляющимися субъектами? Многие заме­чают, что они сопротивляются. Вы вызываете одного из них и позволяете остальным сопротивляться. Вызовите следующего, поручив первому субъекту привести его к вам. И этот другой бу­дет удивлен, почему же он не сопротивлялся. Позволяя привес­ти себя, он переносит свое сопротивление на сопровождающе­го. Но они этого не осознают.

(С каждым из субъектов Эриксон использует разный подход. Со следующей дамой он применяет типично роджерианскую индук­цию, повторяя ей все, что она говорит. Интересно, как роджери- анский подход, который провозглашается как чисто рефлективный и недирективный, может быть использован для внушения гипноти­ческого транса).

Э.: Скажите мне, вы когда-нибудь раньше были в трансе?

Субъект № 2: Думаю, да.

Э.: Думаете, да. (Эриксон откидывается назад, затем наклоня­ется вперед, берет ее за правую руку и поднимает). И кто же раньше вводил вас в транс?

Субъект № 2: Доктор Яновский.

Э.: Доктор Яновский? Очень мило с его стороны.

Субъект № 2: Мне понравилось.

Э.: Вам понравилось. (Он отклоняется назад, а она остается сидеть с поднятой рукой). И когда, по-вашему, вы войдете в транс для меня?

Субъект № 2: Судя по ощущениям в руке, мне кажется, что я уже в трансе.

Эриксон: “И когда, по-вашему, вы войдете в транс для меня?” Яновский вводил ее в транс. “И когда, по-вашему, вы войдете в транс для меня?” Вы начинаете открывать доступ ко времени, физическим ощущениям, предыдущему опыту. Затем она заметила руку. И это подсказало ей. Вы часто можете де­лать это с неопытным субъектом. На семинарах, после первой лекции я часто смешиваюсь со слушателями, пожимаю им руки, спрашиваю, откуда они приехали. Пожимая им руки, я медленно убираю свою ладонь, меняю фокусировку глаз, слов­но смотрю куда-то за ними, меняю тон голоса, словно говорю с кем-то позади них. И тех, кто вошел в транс, я могу тут же определить. Затем я могу поменять тон голоса, фокусировку глаз и повторить то, что говорил, когда они были в бодрствующем состоянии, и вывести их из транса. Они были в трансе и не знают об этом, у них амнезия, и, когда приходит время вы­бирать из аудитории субъекта, я уже знаю, кого выбрать.

Хейли: Почему вы взяли ее за руку и начали ее поднимать до того, как спросили, была ли она под гипнозом раньше?

Эриксон: У меня в тот момент был сильный приступ боли, и я потерял ощущение времени.

Хейли: А какой должен был быть расчет времени?

Эриксон: Мне следовало задать вопрос до того, как я коснул­ся ее руки.

Хейли: Почему?

Эриксон: Она видела, как у другой девушки развивалось со­стояние гипноза. И перешло в каталепсию. А у меня наруши­лось ощущение времени. До вхождения в транс у нее не было возможности сказать мне, что ее уже гипнотизировал Яновс­кий. Так что я извлек из происходящего максимально возмож­ное, не выдавая своей ошибки.

Э.: Судя по ощущениям в вашей руке, вы, должно быть, уже в трансе. Как именно изменились ощущения в вашей руке?

Субъект № 2: Я чувствую покалывание.

Э.: Откалывание. Она отделяется от тебя.

Хейли: Что это еще за “откалывание”?

Эриксон: Вы когда-нибудь чувствовали, как ваша нога идет спать? В гипнозе у вас может возникнуть частичное ощущение частей тела, и это приводит к эффекту покалывания. Я просто говорил невнятно.

Хейли: Это что, не было умышленно?

Эриксон: Нет.

Хейли: Но это просто в точку попало — “откалывание”.

Эриксон: Знаю.

Хейли: Я думал, что вы применили какой-то особый речевой прием.

Эриксон: Нет, это была всего лишь оговорка.

Хейли: Ладно, удовлетворюсь и этим.

Субъект № 2: Нет, это покалывание, покалывание, покалыва­ние.

Э.: Нет, это всего лишь обычное откалывание.

Субъект2: Нет, покалывание, моя рука... А сейчас, воз­можно, и откалывание. Кажется, что она уже не принадлежит мне, как раньше.

Эриксон: Здесь я извлек пользу из этого “откалывания”. “От­калывается” значит отделяется. Я с выгодой использовал свою оговорку.

Э.: Скажите мне, ваши глаза открыты?

Субъект № 2: Широко открыты.

Э.: Вы уверены в этом?

Субъект № 2: Сейчас да.

Э.: Сейчас вы уверены. И вы все еще уверены в этом?

Субъект2: Да.

Э.: Они закрываются?

Субъект № 2: Еще нет.

Э.: Вы уверены?

Субъект № 2: Да (ее веки опускаются).

Э.: Полностью. Полностью. И остаются закрытыми. Полнос­тью. Полностью.

Эриксон: Взгляните, как ведут себя ее веки. Она очень хоро­шо это показывает. Колебание ее желаний. Держать их откры­тыми или дать им закрыться? Она закрыла глаза. Она полнос­тью закрывает их, а затем открывает и снова полностью закры­вает, и снова открывает наполовину. “Черт возьми, пусть их закроются до конца и останутся закрытыми”. Вот что она дела­ла.

Э.: А сейчас оставьте их закрытыми. (Ее глаза остаются зак­рытыми.)

Эриксон: Вы заметили, я ничего не предлагал? Я только зада­вал вопросы. Это были вопросы, для того чтобы вызвать сомне­ние, неуверенность; и одновременно отсутствие внушений, мое любопытство, мой интерес к ней могли вызвать вопрос: “А не собираются ли мои глаза закрыться?” Единственный для нее способ определить, собираются ли глаза закрыться, — закрыть их. И она не знает, что это единственный способ.

Э.: Сделайте глубокий вдох и войдите в глубокий транс. И в будущем любой гипноз, медицинский или стоматологический, я на­деюсь, будет вам нравиться, и я надеюсь, что вы никогда не буде­те применять гипноз, чтобы развлекать людей, а только чтобы обучать их и помогать им лучше понимать себя. Вы не возражае­те, что я говорю о вас?

Субъект № 2: Нет.

Э.: Это ведь не делает вас самодовольной?

Субъект № 2: Нет. Когда ты в трансе, нет.

Эриксон: Я думал в тот момент, что все наше Общество зна­ет, что я болен. Они все сомневались на мой счет. И я решил лучше сообщить аудитории, что тоже об этом знаю. Поэтому я утрировал движение моей руки, чтобы они поняли это, не осознавая. Вон посмотрел на это и сказал: “Какого черта тебе нужно было рекламировать свою болезнь?” Он понял.

Э.: Но вы можете отвечать мне. Правда ведь?

Субъект № 2: Да, могу.

Э.: И все окружающие кажутся вам ужасно незначительными, не правда ли?

Субъект № 2: Верно. Я осознаю только ваш голос.

Э.: Вы осознаете только мой голос. И этого достаточно, так ведь?

Субъект2: О, да.

Э.: Вы здесь с медицинской целью, для демонстрации. И сде­лайте глубокий вдох, и полностью проснитесь — отдохнувшей, свежей и полной сил. (Она открывает глаза). Как по-вашему, вы совсем проснулись?

Субъект № 2: Ну... (пауза) Нет. Я не могу опустить руку.

Э.: Вы не можете опустить руку.

Субъект № 2: Не могу.

Э.: Вы имеете в виду, что ваша рука все еще спит?

Эриксон: Сейчас я поднял ее руку без реального наведения транса. Я навел транс не вовремя, раньше чем хотел это сде­лать. Поэтому я разбудил ее в связи с индукцией транса, про­явившейся в поднятии руки. Другими словами, были созданы два различных трансовых состояния, и ей нужно было пробу­диться от обоих. И я позволил ей показать, что она просну­лась, но она не смогла продемонстрировать полного бодрствова­ния, так как ее рука была все еще поднята. Она не могла ее опустить. И такое сегментирование тела очень важно в гипнозе, медицине и стоматологии, и в экспериментах с цветовым зрени­ем, и вообще в любых психологических экспериментах. В пси­хотерапии вы разделяете вещи.

Хейли: Вы предвидели это? Вы знали?

Эриксон: О, да, я знал.

(Два транса, о которых говорит Эриксон, были наведены осо­бым образом, это заметно при внимательном просмотре фильма. Вопрос в том, почему рука женщины осталась поднятой, когда она сама уже проснулась. Может быть, потому, что он не будил ее, а только создал видимость. Например, он мог сказать: “Я хочу, чтобы вы проснулись ?” — с легкой вопросительной интонаци­ей, которую субъект услышит, а аудитория нет. Такая интона­ция превращает директиву в вопрос. Тем не менее, в данном случае он этот прием не использует. Другое объяснение возможно, если предположить два транса, которые могут быть описаны серией стадий. Во-первых, Эриксон спрашивает женщину, была ли она когда-нибудь раньше в трансе, и она отвечает: “Думаю, да”. Во- вторых, Эриксон наклоняется, берет ее за руку и поднимает руку. Одновременно он спрашивает, кто раньше вводил ее в транс. Она говорит: “Доктор Яновский”. В-третьих, Эриксон откидывается назад и говорит: “И когда, по-вашему, вы войдете в транс для меня?” Создается впечатление, что Эриксон, услышав о предыду­щем трансе, предположил, что если во время гипноза женщина вспомнит свой предыдущий транс, она, вероятнее всего, снова войдет в транс. Таким образом, Эриксон воспользовался возмож­ностью навести один транс с помощью ассоциации с предыдущим гипнотизером и отдельно — свой собственный. Поднятая рука была частью транса предыдущего гипнотизера. Следовательно, когда Эриксон разбудил ее от своего транса, она все еще была в трансе предыдущего гипнотизера. Впечатляет скорость, с которой Эрик­сон принял решение использовать предыдущий транс и отделить его от своего.)

Э.: Давайте поменяем их. Пусть поспит другая рука (он подни­мает ее левую руку, и правая рука падает вниз). Что вы чувствуе­те?

Субъект № 2: В левой руке сейчас те же ощущения, что были в правой.

Э.: В левой руке сейчас те же ощущения, что были в правой. Глаза открыты широко?

Субъект2: Да, думаю, да.

Э.: Думаете, да?

Субъект2: Сейчас я так думаю.

Э.: Вы начинаете сомневаться?

Субъект № 2: Ну, в подобной ситуации всегда появляются со­мнения. (Ее веки начинают опускаться).

Э.: Всегда появляются сомнения. И когда врач говорит: “Я со­мневаюсь, что вам больно” — какова ваша реакция?

Субъект № 2: (Пауза) Я не знаю. Меня не очень мучает боль.

Э.: Разве это не здорово?

Субъект № 2: Думаю, это замечательно.

Эриксон: Она обучает их своим поведением.

Хейли: Что?

Эриксон: Она обучает зрителей своим поведением. И когда врач сомневается в боли, можете ли вы сомневаться в ней? Это здорово. Вы можете сомневаться в ней. И можете видеть, как меняется движение ее век. И можете обнаружить, что вы, ве­роятно, реагировали на произнесенные слова, пусть даже они были сказаны вскользь, вы можете быть свободными от боли. Вы вызываете у себя сомнение. “Боль?” Ребенок с психосома­тической астмой. Вы говорите ему: “Знаешь, у тебя астма, и тебе трудно дышать. Возможно, какая-то часть астмы возникает из-за твоего беспокойства и страха. Ты, вероятно, не заметил бы, если бы только пять процентов возникло из-за страха. Ты, вероятно, не заметил бы, если бы только десять процентов воз­никло из-за страха, а не из-за аллергии. И было бы приятно обнаружить, что только 80 процентов возникло из-за аллергии. Ты забудешь о 20 процентах, которые возникают из-за страха”. И это дает им ощущение спокойствия.

Я делал это с двенадцатилетним мальчиком. Его родители тратили 150 долларов в месяц на лекарства, которые прописал семейный врач. И через пару недель мальчик жил уже лишь с десятью процентами своей астмы. Его родители очень встрево­жились, потому что он не принимал таблеток и дышал легко. Они сказали ему, что этого нельзя делать, ведь у него очень тя­желая астма. Позже они сказали мне, что глядели друг на дру­га. “Это была наша тревога. Это мы до смерти напугали своего сына”. И я сказал им: “Да”. Родители сказали: “Вы говорили нам, что мальчик может быть спокоен и доволен”. Мы все со­вершаем ошибки. Мы не знаем, насколько сильно его легкие были разрушены астмой. Если вы не знаете, насколько сильна эмфизема, как вы можете взять на себя вину за его смерть? Вы ведь не знаете, мог ли он не умереть. А вы сразу же начинаете винить себя — суматошно, настойчиво. Вы не знаете, умер бы он от астмы через месяц. Мы ведь не знаем, насколько сильна была эмфизема, была ли она смертельной. Фактически это врач убил ребенка, прописав ему так много лекарств. Но они уже ничего не могли поделать, после того как мальчик умер. Я рад, что они пришли ко мне после этого.

Э.: И даже на приеме у стоматолога вы не будете чувствовать боль?

Эриксон: Напряжение в моем голосе. “Даже у стоматолога”. И даже когда акушер велит тебе тужиться. Это все связано. Ты можешь чувствовать себя комфортно.

Хейли: Связано с чем?

Эриксон: Связано с любым тяжелым ощущением, ты можешь чувствовать себя комфортно.

Э.: Кстати, вы сейчас здесь одна? Кого-нибудь еще видите?

Субъект № 2: Нет. Сейчас не вижу.

Э.: Только меня?

Субъект № 2: Да.

Э.: И этого достаточно?

Субъект № 2: Сейчас да.

Э.: Сейчас да. А сейчас закройте глаза, сделайте глубокий вдох и проснитесь, полностью проснитесь. Полностью.

Субъект № 2: Как же я могу проснуться полностью, если не могу опустить руку?

Э.: Как же вы можете проснуться полностью, если не можете опустить руку? Знаете, ваша рука — это часть вас целиком. (Ее рука падает на колено.)

Хейли: Вы ожидали, что ее рука останется в воздухе?

Эриксон: Но ведь у нее уже был опыт обнаружения, что мож­но проснуться с поднятой рукой. И это результат “похмелья” после внушения. Необходимость уделять внимание каждой ме­лочи в поведении пациента. В данном случае с моей стороны не было ничего преднамеренного. Она сама продемонстрирова­ла, как важно все учитывать. И неспособность людей понять, что “целиком” включает в себя и руки, и ноги. Расскажу вам шутку. “Я придерживаюсь вашей диеты, но все никак не поху­дею. Сначала я ем завтрак, а затем — то, что вы мне прописа­ли есть на завтрак”. Иными словами, они едят все как обычно плюс диета. (Смех). И это происходит очень часто. Это еще не самое смешное, что может случиться. Хорошо мойте правую ногу. Через две недели вы снова осматриваете этого пациента и обнаруживаете, что должны были сказать ему, что остальное тело тоже можно мыть. (Смех). Он мыл только правую ногу. Это действительно смешно. Я дал время на понимание того, что “целиком” включает и руку. Но на это требуется время. Вы видите, что мышление, понимание требует времени. Даже в та­ких простых случаях.

Субъект № 2: Сейчас я думаю, что проснулась.

Э.: Сейчас вы думаете, что проснулись. Знаете, с вашей сто­роны было очень мило сотрудничать со мной. Послушайте, я не знаю, сколько там у меня осталось времени, так что не приве­дете ли ко мне следующую леди — кажется, она в розовом пла­тье? (Ассистент снимает микрофон с субъекта № 2. Она уходит со сцены, субъект № 3 садится, ей на кармашек прикрепляют микрофон.)

Эриксон: Вы заметили, с какой скоростью вскочила следую­щая? Она просто бросилась на сцену.

Э.: Вы знаете, ведь я не первый, кто говорит, что у вас очень красивые голубые глаза? Вы знаете это, правда?

Субъект № 3: Мне говорили.

Э.: И я не первый, кто сказал вам это.

Субъект № 3: Да.

Эриксон: Что смущает? Вы говорите женщине перед аудитори­ей, что у нее красивые голубые глаза. Как она себя чувствует, зная, что выставлена напоказ? “Ко мне подлизываются”. Вы здесь никакого подлизывания не увидели. Это оценили только наиболее опытные. Она уже отделила себя от аудитории. Она присоединилась ко мне. Она об этом не знает, но она уже в трансе. И я не считал, что нужно сделать что-то еще для наве­дения транса. Однако я должен был учесть и нужды недостаточ­но информированных зрителей.

Э.: Вы знаете, просто удивительно, как такие красивые голу­бые глаза трудно, ужасно трудно держать открытыми. Сделайте глубокий вдох и глубоко, крепко усните. В ортопедической хирур­гии очень важно, чтобы пациент мог удобно держать руку или ногу в неудобной позиции часами, днями. Я хочу, чтобы вы чувствова­ли, как рука стала нечувствительной и расслабленной. (Он подни­мает ее правую руку, и она остается в воздухе). Ваша рука чув­ствует себя удобно?

Субъект3: Очень удобно.

Э.: Очень удобно.

Эриксон: Не знаю, связано ли это с тем, что было сделано в Англии, но это вопрос неудобной позиции, усталости и меди­цинской необходимости. В Англии один ортопед использовал гипноз для проведения пересадки кожи на лодыжке. Он объяс­нил пациенту в состоянии транса важность пересадки кожи с брюшины и того, что лодыжку надо держать над животом. Практически размолотую лодыжку. И пациент лежал в таком положении более двух недель. Очень аккуратная работа. Пере­садка была необходима, но он мог держать ногу на вытяжке, как это обычно делается. Возникает вопрос: можно ли в данном случае положиться на гипноз и не использовать гипс, вытяжки и прочее и может ли гипноз сохраняться во время сна? Ведь па­циент должен находиться в таком ужасно неудобном положении две недели.

Можно делать много такого, о чем люди не знают и не ве­рят, что это можно сделать, и надо им показать, что это воз­можно. Как это назвать? Увеличьте свою правую руку и умень­шите левую. Как вы это делаете? Вы усиливаете приток крови в правую руку и задерживаете отток крови из нее, вы уменьшаете приток крови в левую руку и увеличиваете отток. И вы видите это на графике. Правая рука становится больше, а левая — меньше. Звучит смешно, и тем не менее это происходит в фи­зиологической лаборатории. Вы помещаете руку в контейнер, фиксирующий изменения в объеме руки. И удивительно, как студенты-медики стараются найти другие объяснения и очень неохотно соглашаются, что это действительно происходит. Вы заставляете их. Рука внутри. Вы говорите им, что делаете то же, что и Джо делал. И говорите с ними убедительно, в обыч­ном, бодрствующем состоянии. Затем объясняете, что знаете, что такое ощущение холода и что такое ощущение тепла. И вы можете сделать свою левую руку более холодной. Вы можете сделать свою правую руку более теплой, тем самым увеличив ее размер. Просто ждите и наблюдайте. И затем обнаружите, что это произошло с ними даже в состоянии бодрствования. Так трудно верить людям.

Я анестезировал некоторые части тела у доктора Мида, фи­зиолога. Он сказал: “Это все просто притворство, симулирова­ние анестезии”. Следующие два часа он потратил на опровер­жение существования анестезии. Два часа тяжелого труда его и профессора, который вынужден был признать: “Пожалуй, я должен еще кое-что узнать о физиологии”. После этого они на­чали рыться во всех медицинских книгах в поисках информации о локализации анестезии. С тех пор в Мичиганском университе­те многое было сделано по изучению нервной системы и анесте­зии как центральном, а не периферийном явлении.

Э.: Очень удобно. И вы не потеряли способности говорить, спо­собности разговаривать. Кстати, здесь только я и вы? (Эриксон наклоняется вперед, и его колено касается ее колен).

Субъект № 3: Только вы и я.

Э.: Только вы и я здесь. Так приятно быть с вами наедине. Я думаю, это просто восхитительно — быть с вами. И мне хочется, чтобы вам было приятно засыпать все глубже и крепче...

Эриксон: С моей стороны было очень благоразумно говорить красивой девушке перед зрителями: “Я хочу, чтобы вам было приятно наедине со мной, приятно засыпать”. (Смеется). Вы бы не прошли мимо этого, не правда ли? Но она этого как буд­то не замечает. Хотя реплика очень нагруженная. Много позже мне задали вопрос: “Откуда вы знали, что сможете проскочить со столь двусмысленной репликой?” Некоторые из моих друзей говорили, что чувствовали себя очень дискомфортно, когда я это сказал. И именно в этот момент многие осознали, что в гипнозе вы можете добиться ощущения комфорта, если никоим образом не задеваете гипнотизируемого. Я говорил о комфорте, одиночестве, а не о “вы и я”. Одиночество и комфорт. Вы и я — это совсем другое. Но одиночество одновременно и ком­форт, и сон. Все эти слова — “комфортабельные”. И обстанов­ка, контекст, в котором это произносится, придает им такое значение. А не слово само по себе. Вот история о матери, уп­рекавшей сына, который вопил: “Черт, как больно!” Мать воз­мутилась: “Что же ты ругаешься?” — “Мне до того больно!” И она говорит: “Черт побери, ну не настолько же больно!” Есть разница между “черт побери” и “черт побери”. И вы довольно часто с ней встречаетесь, в различных социальных ситуациях.

Ричпорт: Интересно, а сами вы были в трансе, когда работа­ли с кем-нибудь из этих субъектов?

Эриксон: Почему вы спрашиваете?

Ричпорт: Мне интересно, когда вы работаете с каким-нибудь пациентом или находитесь в какой-то ситуации, считаете ли вы необходимым тоже входить в транс? Если вы чувствуете, что это даст вам возможность узнать что-то новое о другом человеке.

Эриксон: Очень удачно, что вы здесь присутствуете. Джей Хейли хочет узнать и научиться. Понаблюдайте за моими движе­ниями, и вы заметите, что большинство из них указывают на состояние транса. Я сам решаю, когда входить в него и выхо­дить, и возвращаться обратно. И когда вы учились, вы это за­мечали. У меня была возможность показать перед аудиторией, что Сектор был в трансе и не знал об этом. Хершман был в трансе и не знал об этом. Томпсон был в трансе и не знал об этом, Боб Пирсон был в трансе и не знал об этом. Они могли демонстрировать состояние транса так, что другие заметили его. Вы можете определить транс по поведению, как он приходит и уходит, и здесь вы тоже можете заметить это.

Э.: (Продолжает) Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь забыли, что ваше тело обладает способностью делать множество разных вещей. И ваша рука чувствует себя удобно, правда?

Субъект № 3: Очень удобно.

Э.: И знаете, если эта рука начнет опускаться, другая начнет подниматься, и вы ничего не сможете с этим поделать. (Ее правая рука опускается, а левая поднимается).

Эриксон: Здесь вырезан кусок.

Э.: Сейчас кто-то может назвать это принуждением или чем-то вроде привычки, чем-то вроде моторной реакции. Вы не возражае­те против того, чтобы открыть глаза и посмотреть на меня? Разве это не изумительно, что вы и я здесь наедине?

Субъект 3: Да.

Хейли: Милтон, почему вы так строите фразу: “Разве это не изумительно, что... ”

Эриксон: Это для аудитории. Ошибка субъекта — реакция на слово “изумительно”. Здесь нет ничего изумительного. Абсо­лютно ничего. Ты можешь быть изумлен, если считаешь, что ты один, а оказывается, что вокруг еще и другие. А если ты со­вершенно не осознаешь ситуацию, тогда ничего изумительного нет. Для изумления необходим повод.

Э.: Были ли мы когда-нибудь представлены друг другу?

Субъект № 3: Не были.

Э.: Не были? Как вас зовут?

Субъект № 3: Сьюзен.

Э.: Сьюзен. Меня зовут Милтон. Вы знаете, это имя дала мне мать. Много лет назад.

Хейли: А сейчас куда вы направились?

Эриксон: Вон говорит, что это банально. Я указал, что вы можете быть очень банальны и смешны, но вы абсолютно одни, только вдвоем, никого больше нет, и она не может почувство­вать неловкость, каким бы банальным я ни был. Потому что вокруг никого нет. Это очень специфическая ситуация. Сам ваш вопрос означает, что вы реагируете совершенно по-друго­му. Обвинение Вона чертовски банально.

Субъект № 3: Приятное имя.

Э.: Что-что?

Субъект № 3: Приятное имя.

Э.: Правда? Да, ей тоже нравилось. Да и я уже привык к нему. По-моему, оно достаточно приятное. И потом, его легко писать.

Эриксон: (со смехом). Насколько смешны вы можете быть? Не проявляя чувство “это смешно”.

Хейли: Для чего вы это сделали?

Эриксон: Чтобы показать... скажем так: что эта ситуация не связана ни с чем другим. Она в контексте, ограниченном мной и ею. В контексте этой комнаты было бы смешно, если бы я сказал Мэдди, что меня зовут Милтон, что это приятное имя, что его дала мне мать. Или в контексте присутствия других лю­дей. Но мы были наедине.

Ричпорт: А могли вы сказать это предыдущему субъекту?

Эриксон: Да.

Ричпорт: (продолжая) Точно так же...

Эриксон: Вы можете говорить смешные вещи только в контек­сте... Ладно, здесь весь контекст, нет другого.

Хейли: Двое или трое из нас смотрели это и решили, что вы подбираетесь к чему-то еще. И это, кажется, очень инте­ресная идея. Мы решили, что вы пытаетесь добиться регрес­сии, ведя себя по-детски и тем самым провоцируя ее вести себя по-детски.

(Когда гипнотизер совершает регрессию субъекта в более ранний возраст, субъект должен поместить гипнотизера в то раннее вре­мя, сделав его кем-то другим. Регрессируя в детство, субъект мо­жет сделать гипнотизера другим ребенком, а возможно — учите­лем. Одно из объяснений того, что делает Эриксон, хотя это и не его объяснение, отражает крайне межличностный взгляд. Не субъект, регрессируя, изменяет Эриксона, а Эриксон сам регрес­сирует и заставляет субъекта вернуться в детство, чтобы обще­ние с ним имело смысл. Если он ведет себя по-детски, то и она должна соответствовать ему, и таким образом он добивается ее регрессии через свою регрессию).

Эриксон: В гипнозе всегда присутствует регрессивное поведе­ние. Вы можете увидеть его и здесь, потому что поведение ока­зывается вне контекста. Чересчур уж упрощено: “Это приятное имя”.

Хейли: “И его легко писать”.

Эриксон: “Моя мать дала мне его”. “Твои глаза очень краси­вые и голубые”.

Хейли: Вы говорили так, как говорил бы, вероятно, малень­кий мальчик: “Моя мать дала мне это имя, его легко писать”.

Эриксон: И я не вызвал взрослой реакции, не правда ли? Я знал, что делать это безопасно, потому что прежде всего...

Хейли: Но вы ведь не пытались вернуть ее в более ранний воз­раст или в прошлое.

Эриксон: Нет. Я иллюстрировал простоту одиночества. Под­черкивая то, что у каждого есть свой собственный, внутренний контекст. Ни к чему не относящийся: ни к прошлому, ни к на­стоящему, ни к будущему.

Э.: Кстати, вы заметили кое-что во мне? Как вы считаете, по­чему я ношу это (поднимает трость)?

Субъект № 3: У вас болит нога?

Э.: Вы когда-нибудь видели, как я хромаю?

Субъект № 3: Нет.

Э.: Может быть, вы думаете, что это притворство?

Субъект № 3: Нет.

Э.: Знаете, у меня был приятель, который в течение двух лет называл это притворством. А затем обнаружил, что я хромаю. И он так удивился. Скажите, вы можете держать глаза открытыми?

Эриксон: Здесь то же самое. Контекст только тот, что вы ви­дите. Только то, что она услышала, только то, что я сказал. Нет связи ни с прошлым, ни с настоящим, ни с будущим. Контекст в полной изоляции.

Хейли: Когда вы въехали в комнату, она видела, как вы пользовались этой тростью, выбираясь из кресла.

Эриксон: Да, это так, потому что я действительно перебирал­ся из своей коляски на стул. Но она не связала эту трость с тем случаем. Это касалось только данного момента. А в психотера­пии, если вы можете создать неожиданность момента, часа, дня, события, вы можете работать намного эффективнее.

Э.: Вы уверены?

Субъект № 3: М-м-м...

Э.: А я нет. Хорошо. Они закрываются. (Она моргает и закры­вает глаза). Хорошо. А сейчас сделайте глубокий вдох, почув­ствуйте себя отдохнувшей и свежей, и совершенно проснитесь, полностью. Вы можете сделать это для меня? Привет, Сьюзен.

Субъект № 3: Привет.

Э.: Было очень приятно познакомиться. А почему вы держите руку вверху?

Субъект № 3: Я не знаю.

Э.: Вы не знаете.

Эриксон: Часть фильма была здесь вырезана. Я разбудил ее. У нее были открыты глаза, и я говорил с ней, а где-то продолжа­ли стучать по трубам. И стук продолжался, когда она частично проснулась, и после того, как она окончательно проснулась. Они вырезали большую часть, потому что когда она частично проснулась, она реагировала на грохот лишь отчасти. Полнос­тью проснувшись, она повернула голову и посмотрела. А про­снувшись частично, она только сделала легкое движение голо­вой, потому что стимул был получен. Реакция на стимул была стерта трансом, поэтому больше она не реагировала.

Проиллюстрирую это по-другому. Вы предлагаете ребенку конфету, и он протягивает руку. Вы убираете руку. Ребенок, не столь умудренный, как вы, потянется за ней и во второй раз. Один идиот-монгол, которому я сто пятьдесят раз предла­гал конфету, тянулся за ней все сто пятьдесят раз. Диагноз. Ни один нормальный человек не будет этого делать. Вы не сможете выдержать сто пятьдесят разочарований. И когда кто-нибудь пристает к вам: “Что ты сказал?” — вы ему бросаете: (смеется) “А ты что сказал?” Полное разочарование, приходится отстать: “Ну ладно, к черту, проехали”.

Э.: Та дама в сером. По-моему, это серый. Я ведь еще не ра­ботал с вами, да? (Эриксон смотрит на следующего субъекта). Хо­рошо, приведите мне, пожалуйста, даму в сером.

Хейли: Милтон, по-моему, эту вы отпустили намного грубее, чем остальных.

Эриксон: Фильм был сокращен.

Хейли: Из-за сокращений все так выглядит?

Э.: (Ассистент перевешивает микрофон с субъекта № 3 на № 4).

Эриксон: Она очень стремительно поднималась ко мне. Горе­ла желанием.

Э.: Итак, скажите мне, как бы вы хотели войти в транс? Быс­тро и внезапно, без предупреждения, например словно сломав руку или ногу.

Эриксон: Без предупреждения. Звучит угрожающе. Вы виде­ли, как у нее расширились глаза? Заметили, как изменилось дыхание? Изменилась поза, усилилось беспокойство. Она уже в трансе. Только не знает об этом, а другие не смогли распоз­нать.

Хейли: Если я вас правильно расслышал, вы после угрозы сразу переходите к “например” или к метафоре.

Эриксон: Да. Но я хотел лишь проиллюстрировать угрожаю­щие слова “без предупреждения”. И кроме того, это не было угрозой.

Хейли: И затем вы перешли прямо к “например, словно сло­мав ногу”, что было уже отдельным высказыванием.

Эриксон: Да.

Э.: И вы немедленно перестаете чувствовать боль. Хорошо, сделайте это. ПРЯМО СЕЙЧАС. И погрузитесь в глубокий транс. И вы, и я здесь одни. И ваша сломанная нога уже ни ка­пельки не болит, правда? И она не будет болеть, да? И видите здесь санитарок?

Эриксон: В этом месте тоже вырезан кусок. У этой дамы на самом деле была сломана нога. Но она не продемонстрировала, что видит нянечек. На лице было выражение: “Ну да, я сдела­ла”.

Хейли: Милтон, к этому хочется кое-что добавить. У вас есть манера играть на грани метафоры. Вы идете от: “Это словно ногу сломать” к “Твоя сломанная нога чувствует себя лучше” — и в такого рода индукциях вы играете с буквальным и метафори­ческим смыслами. Я подумал, что там вырезан кусок, потому что кое-что мне неясно, но складывается впечатление, что де­вушка не уверена, сломана у нее нога или нет.

Эриксон: Знаю. Там было слишком много вырезано, чтобы проследить за переходом. Большая часть пропала. Мы можем работать только с тем, что видим.

Хейли: Но это происходит не только с данной сломанной но­гой, но и во многих гипнотических внушениях. “Твоя рука тя­жела, как свинец” — а затем сдвигается в “Твоя рука — свинец”.

Эриксон: Да.

Хейли: Вы, пожалуй, это и делали здесь, только немножко по-другому. Потому что вы создали из этого целую сцену. Если бы у нее и правда была сломана нога, сцена была бы больнич­ная. И если бы вокруг были медики, она могла бы оглядеть аудиторию и увидела бы врачей и нянечек.

Эриксон: Мы находились в полуподвале, а аудитория была на­верху.

Хейли: И не было зрителей, сидящих напротив вас?

Эриксон: Нет.

Хейли: Я этого не понял.

Эриксон: Там стояла телекамера, и они знали, что их видят наверху по телевизору. Комната была застеклена, поэтому вни­зу, там, где мы находились, тоже были зрители — водопровод­чики, дворники, гостиничные служащие, любопытствующие зеваки, бродяги — кого только не было. Доктор А. не хотела устраивать показ и сделала все таким неприятным. Гостиница сделала его неприятным для меня. Когда она увидела в кадре уборщиков, они вырезали весь переход к нянечкам, а также по­павших в кадр интернов, спускающихся по коридору. Они вы­резали также... как вы это называете, такой стол для перевозки пациентов с одного этажа на другой? Она увидела других паци­ентов. Но все это было вырезано.

Хейли: О’кей.

Субъект. № 4: Да, я вижу других людей.

Э.: Вы видите других людей. И вы можете говорить, и слы­шать. Скажите, вы можете держать глаза открытыми?

Субъект № 4: Да.

Э.: Действительно можете? Вы знаете, я в этом весьма сомне­ваюсь. Я действительно сомневаюсь. Они закрываются (Она мор­гает). До конца. И остаются закрытыми. (Ее глаза остаются зак­рытыми). Хорошо.

Эриксон: Вы видели, около трех реплик назад, ее глазные яблоки поднялись вверх. Затем она была вынуждена открыть глаза, и, когда в конце концов закрыла их, она опять подня­ла глазные яблоки вверх. Вот почему вы велите субъекту зак­рыть глаза, и смотреть наверх, и оставить глаза в спящем по­ложении.

Э.: Наслаждайтесь сном, глубоким и мирным, и помните, что в будущем в медицинских или стоматологических целях вы сможете входить в транс очень легко и очень удобно. В любых законных целях. И вы знаете об этом, правда?

Субъект № 4: Да.

Эриксон: Вырезано то, как поднималась ее рука. И все, что я говорил по поводу поднимающейся руки. Уже не помню, что именно.

Э.: А сейчас ваша сломанная нога исцелена. А сейчас сделайте глубокий вдох и почувствуйте себя совершенно проснувшейся, све­жей и полной сил. (Она открывает глаза).

Эриксон: Здесь было внушение о ходе времени, оно выреза­но. Я забыл, то ли я изменил дату с октября на март, то ли что-то в этом роде. Она очень хорошо это сделала. Помню, как спрашивал, много ли снега было на прошлое Рождество. А в том году над Филадельфией пронесся страшный ураган. Ладно.

Э.: Кстати, как вас зовут?

Субъект № 4: Мэри.

Э.: Что?

Субъект № 4: Мэри.

Э.: И вы всегда так держите руку в воздухе?

Субъект № 4: Нет, обычно нет.

Э.: А почему вы сейчас ее так держите?

Субъект № 4: Не знаю. (Смеется).

Э.: Не знаете. Знаете, женщины — самые странные существа в мире. Они восхитительны. Вы знаете, половина моих предков были женщины. И я этому очень рад. Что бы я делал без них? Как вы думаете, вы можете держать свою руку вверху?

Хейли: А почему рука осталась поднятой после пробуждения?

Эриксон: Потому что я поднял ей руку вне общего контек­ста, делая что-то другое. И поэтому поднятая рука, должно быть, была... Представьте, что вы что-то берете левой ру­кой, а я в этот момент поднимаю правую. Ваше внимание от­влечено тем, что вы берете, и это никак не связано с правой рукой, она оказывается вне контекста. И правая рука остает­ся поднятой. А левая с свободна и может двигаться абсолют­но естественно.

Э.: Вы раньше видели, чтобы женщина оказывала столь успеш­ное сопротивление? (Смех.)

Субъект № 4: Нет.

Э.: Не хотите ли увидеть, как она снова оказывает успешное сопротивление? Старайтесь держать глаза открытыми.

Хейли: Милтон, почему вы говорите так о женщинах именно с ней?

Эриксон: Ну, женщины бывают разные: от мужеподобных до очень женственных. А поведение этой девушки было очень жен­ственным. Вот я это и подчеркиваю.

Э.: Старайтесь по-настоящему. Изо всех сил старайтесь. Вы можете сделать это еще лучше, старайтесь сильнее. Старайтесь не закрыть их. (Она закрывает глаза.) Вот, хорошо.

Эриксон: Я несколько раз говорил оператору: “Не наводите камеру на меня. Важен субъект. И мои слова”. Но, как види­те, он снимал меня больше, чем следовало, и многое упустил, и фильм получился клочковатым.

Э.: Знаете, женщины — тоже люди. И слава Богу. Сейчас сде­лайте глубокий вдох и полностью проснитесь, чувствуя себя от­дохнувшей и свежей...

Хейли: А почему, ради всего святого, вы сейчас сказали: “Женщины — тоже люди”? В этом фильме иногда попадаются моменты, ставящие в тупик.

Эриксон: В этом месте многое вырезано.

Хейли: Но что подсказало вам, что для нее подойдет утверж­дение “Женщины — тоже люди”?

Эриксон: Фильм был не только порезан, но и неверно смон­тирован. Последовательность нарушена.

Хейли: Именно с ней, с последним субъектом?

Эриксон: Да. Последовательность неверна. И я этого не упо­мянул, потому что не помню всего. Я не могу объяснить пере­ходы в этом отрывке. Не могу ничего сказать о значимости про­исходящего, кроме того, что фильм был порезан и неверно смонтирован.

Хейли: О’кей.

(Для Эриксона типично вознаграждать субъектов, давая им полезные внушения. Иногда субъект намекает своим поведением на проблему, и Эриксон проводит терапевтическую интервен­цию незаметно для аудитории. Эриксон всегда помогал людям, просили ли они его об этом открыто или просто показывали ему проблему. На гипнотических демонстрациях Эриксон обычно да­вал субъектам полезные для них внушения и делал это так, что аудитория не узнавала ни о самой проблеме, ни о том, как он воздействовал на субъекта. Его последователи порой неверно по­нимают эту процедуру. Я помню, как один из его учеников, проводя демонстрацию перед большой аудиторией и желая по­мочь субъекту, попросил ее рассказать о своей проблеме. Жен­щину заставили открыться перед коллегами и незнакомыми людьми. Эриксон никогда так не работал. Вознаграждая субъек­тов за добровольное участие в демонстрации, он действовал не­прямо и бережно охранял тайну личной жизни. Когда для субъек­та проводились личные внушения, он одновременно помогал и тем, кто не просил его о помощи прямо.

Тем из нас, кто обучает терапевтов, часто приходится удерживать их от помощи людям, которые ее не просят. К Эриксону это никоим образом не относится. Не только потому, что он был доброжелательный и этичный человек, но и потому, что суждения его о том, когда нужно воздействовать на чело­века, а когда нет, были глубоки и проницательны. Дополни­тельный фактор, часто остававшийся за кадром,— общение с собой он понимал по-особому. Эриксон считал, что если субъект-доброволец показывает ему свою проблему, это не про­сто сообщение, а просьба о помощи. Как формулирует Грегори Бейтсон: “Каждое сообщение есть одновременно и отчет, и ко­манда ”. В этих ситуациях Эриксон воспринимал указание на проблему как команду или просьбу о разрешении обозначенной проблемы. Он и помогал, сохраняя при этом конфиденциаль­ность, так как работал с помощью метафор, и о том, что происходит, мог знать лишь субъект. Часто субъект узнавал о лечении только после появления результатов изменения.

Читатель может предположить, что реакция Эриксона на вопросы об этом субъекте указывает на что-то скрываемое. Вместо того чтобы ответить на вопрос, почему он подчеркнул “женскую тему” в данной индукции, он все упирает на сокраще­ния в фильме. Эриксон подчеркивал женственность этой гипно­тизируемой больше, чем у всех остальных. На вопрос он отвеча­ет: “Ну, женщины бывают разные — от мужеподобных до очень женственных. А поведение этой девушки было очень женствен­ным. Вот я это и подчеркиваю”. В действительности поведение этой женщины не выглядит женственным. На ней полумужской костюм, и она кажется значительно менее женственной, чем предыдущие субъекты. Даже если ее поведение и было очень жен­ственным, странно, что Эриксон это подчеркивает. Возможно следующее объяснение: Эриксон на основе поведения этой женщи­ны решил, что у нее потребность быть и чувствовать себя бо­лее женственной. И поэтому он упирает на то, что мужчина находит ее очень женственной. Это пример того, как он ис­пользует свое мужское начало в работе с клиентками. Посколь­ку Эриксон всегда скрывает проблему клиента, в данном случае он отрицает, что помогал женщине решить ее проблему. После создания тесных отношений с субъектом через подчеркивание ее женственности он затем как бы отступает, показывая ей свою привязанность к жене).

Э.: (продолжая) ...полной сил, и полностью проснитесь. (Она открывает глаза.) А сейчас ко мне на сцену выйдет самая краси­вая девушка. Вы не против, что я это говорю?

Субъект № 4: Нет.

Э.: Вы знаете, почему я это сказал?

Субъект № 4: Ваша жена?

Э.: Да, это моя жена. А у меня хороший вкус.

Эриксон: Итак, как она могла отреагировать на это заявление? Здесь не видно, как я рукой показал оператору на других субъектов, чтобы зрители могли их увидеть. Реакция этой де­вушки на слова “это моя жена” была иной. Потому что другие девушки в этот момент были в движении. Они реагировали на мои слова, обернувшись к Бетти. А эта девушка не обернулась. Я и она находились в замкнутом контексте. Моей жены в нем не было. Но для других Бетти была, и их головы повернулись. И я указал оператору заснять остальных субъектов, но из филь­ма этот момент вырезан.

Э.: И большое спасибо вам за помощь.

(В следующей части фильма Элизабет Эриксон демонстрирует самогипноз.)

Я не буду пытаться детально излагать свои соображения по поводу работы Эриксона, но, думаю, несколько общих замеча­ний будут уместны. Эриксон провел сотни подобных демонст­раций на семинарах и встречах врачей. В этой он уделял каждо­му субъекту лишь по несколько минут, но работал так, будто это были часы. Он продемонстрировал особый подход к каждо­му субъекту. Иногда он был сильным и решительным, а иногда мягким и ободряющим. Он возлагал ответственность на субъек­та и одновременно, сохраняя за ним ответственность, парадок­сально брал ответственность на себя. Со всеми субъектами он демонстрировал разные виды непроизвольного поведения, обычно используя каталепсию руки или закрывание глаз. Он работал с прямым внушением и с непрямым воздействием. Снова и снова, разными способами он внушал амнезию. То, как он использовал игру слов, мы здесь не подчеркивали, но это очевидно. Он часто показывал, что у слов много значений и что они меняют их в зависимости от интонации. Например, он мог сказать: “Вы не будете знать об этом” — так, что это значило: “Вы не будете возражать против этого”5.


5 В английском языке "know" (знать) и "no" (нет) звучат одинаково. — Прим. переводчика.


Его фразы, как правило, просчитаны, например, когда он говорит: “Вы сделаете это, разве нет?” Своим ученикам он объяснял, что когда субъектам предлагают что-то сделать, неко­торые из них думают: “Я не сделаю”. А здесь они не могут со­противляться, так как Эриксон уже забрал у них отрицание. Это наведение иллюстрирует как сложности парадокса в гипно­тических индукциях, так и постоянно присутствующую в сооб­щении многоуровневость.

Психология bookap

Комментарии Эриксона о том, почему он сделал то, что сде­лал, как правило, межличностны и контекстуальны. Он часто подчеркивает, что обращается к социальному контексту, когда, на первый взгляд, беседует только с субъектом. Некоторые пос­ледователи Эриксона считают, что он не был межличностным в своих взглядах, а уделял основное внимание индивиду, и что я преувеличил его межличностность. Однако здесь он нередко об­ращает наше внимание на то, что его внушения направлены не только на субъекта, но и на других добровольцев или даже на зрителей. Делает он это, возможно, потому, что знает: я этим интересовался. Его комментарии были посвящены не только анализу фильма, но и его сыну, сидевшему за киноаппаратом, и Маделэйн Ричпорт.

Наблюдая за этой демонстрацией, невозможно заметить, что Эриксон был в тот момент так болен, что с трудом двигался и почти ничего не запомнил из того, что делал. Если он был так искусен во время болезни, можно только вообразить, как он проводил подобные демонстрации, когда был здоров. Я видел некоторые из них и могу только сожалеть, что работа Эриксона снималась на пленку так редко.