Часть пятая.

Глава 19.

Едва солнце хоть немного пробивалось сквозь тучи, я вместе с жителями деревни отправлялась работать на огороды. Выпалывать сорняки из влажной земли было намного легче, но у меня и на это не хватало сил. Подобно старому Камосиве, я просто стояла посреди остролистой маниоки и впитывала солнечный свет и тепло. Считая птиц, бывало целыми днями не появлявшихся в небе, я тосковала по жарким сухим дням. После стольких недель затяжных дождей я страстно желала, чтобы солнце светило подольше и рассеяло туман.

Однажды утром у меня так закружилась голова, что я не смогла подняться из гамака. Пригнув голову к коленям, я подождала, пока пройдет эта дурнота. Но сил, чтобы поднять голову и ответить на встревоженные расспросы Ритими, у меня уже не нашлось, и ее слова потонули в мощной волне назойливого шума. Должно быть, это река, подумала я. До нее было рукой подать, но я понимала, что источник шума где-то в другом месте. Изо всех сил, словно от этого зависела моя жизнь, я старалась сообразить, откуда же доносится этот шум. А зарождался он во мне самой.

Целыми днями я не слышала ничего, кроме несмолкающей барабанной дроби в голове. Я хотела открыть глаза.

И не могла. Сквозь прикрытые веки я видела, как звезды в небе, вместо того чтобы гаснуть, разгораются все ярче.

При мысли о том, что надвигается вечная ночь, а я все глубже погружаюсь в мир теней и бессвязных сновидений, меня охватила паника.

Мимо меня, маша руками с подернутых туманом берегов, проплывали Ритими, Тутеми, Этева, Арасуве, Ирамамове, Хайяма, старый Камосиве. Иногда они перепрыгивали с облака на облако, разгоняя туман густыми метлами из листьев. Но стоило мне их окликнуть, как они таяли в этом тумане. Временами сквозь ветки и листву я видела красно-желтое сияние солнца. Но, через силу открывая глаза, я понимала, что это всего лишь отблески костра, пляшущие под пальмовой крышей.

- Белым людям, когда они болеют, нужна еда, - явственно слышался громкий голос Милагроса. И я чувствовала, как он, прижавшись своими губами к моим, проталкивает мне в рот разжеванный кусок мяса.

В другой раз я узнала голос Пуривариве: - Люди болеют от этой их одежды. - И я чувствовала, как он стаскивает с меня одеяло. - Я должен ее охладить.

Принесите мне с реки белого ила. - И я чувствовала, как смыкаются вокруг тела руки, покрывая меня илом с головы до ног. Он начинал высасывать из меня злых духов, и его губы оставляли на коже прохладный след.

Часы сна и бодрствования заполнял голос шапори.

Стоило мне вглядеться, как из тьмы выплывало его лицо.

Я слышала песню его хекуры. Я чувствовала, как острый клюв колибри рассекает мне грудь. Потом клюв превратился в луч света. Но не солнечного и не лунного, а в ослепительное сияние глаз старого шапори. Он велел мне заглянуть в самую глубину его черных зрачков. Глаза ей), казалось, лишены были век и доходили до висков. Они были полны пляшущих птиц. Это глаза безумца, подумала я. Я видела, как его хекуры повисли в капельках росы, как они пляшут в блестящих глазах ягуара, я пила водянистые слезы эпены. Сильное щекотание в горле заставило желудок сжаться в тугой комок, пока меня не вырвало водой. Она потоком хлынула прочь из хижины, прочь из шабоно и дальше по тропе к реке, тая в ночи, полной дыма и заклинаний.

Открыв глаза, я села в гамаке и увидела, как Пуривариве выбегает из хижины. Словно призывая всю энергию звезд, он широко распахнул руки в ночь. Потом, оглянувшись на меня, он сказал: - Ты будешь жить. Злые духи покинули твое тело. - С этими словами он скрылся в ночной тьме.

Миновало несколько бурных грозовых недель, и пошли ровные дожди, поведение которых почти всегда можно было предсказать. После хмурых туманных рассветов по предполуденному небу плыли белые пушистые облачка. Спустя несколько часов над шабоно собирались тучи. Они нависали так низко, что, казалось, цеплялись за деревья, зловещей тенью покрывая небеса. Затем начинался сильнейший ливень, который переходил в изморось и нередко тянулся далеко за полночь.

По утрам, когда не было дождя, я не слишком утруждала себя работой на огородах, а обычно шла с детьми на болота, образовавшиеся по берегам реки. Там мы ловили лягушек и выковыривали из-под камней крабов.

Стоя на четвереньках, ребятишки чутко ловили каждый звук, каждое движение и молниеносно атаковали зазевавшихся лягушек. С глазами, почти прозрачными в рассеянном свете дня, мальчишки и девчонки, словно какие-то злые гномики, ловко затягивали волоконные петли на лягушачьих шеях, пока не стихало последнее кваканье. С самодовольной улыбкой, свойственной только детям, не осознающим собственной жестокости, они разрывали лягушку за лапы, чтобы вытекла вся кровь, считавшаяся ядовитой.

Сняв шкурку, дети заворачивали свою добычу в листья пишаанси и жарили ее на костре. С гарниром из маниоковой каши получался настоящий деликатес.

Я обычно просто сидела на камне среди высоких побегов молодого бамбука и смотрела, как вереницы черных и желтых навозных жуков осторожно и почти незаметно ползли вверх и вниз по светло-зеленым стеблям. В своих сверкающих обсидианом и золотом доспехах они казались существами из иного мира. В утреннем безветрии в бамбуковой поросли стояла такая тишина, что было слышно, как жуки высасывают сок из нежных побегов.

Однажды утром Арасуве присел у моего изголовья.

Лицо его от высоких скул до нижней губы, оттопыренной табачной жвачкой, светилось радостью. Сеточка морщин вокруг его глаз стала еще заметнее, придавая улыбке задушевную теплоту. Я не сводила взгляда с его толстых ребристых ногтей, пока он ловил в пригоршню последние капли меда из калабаша. Он протянул мне ладонь, и я сунула палец в мед.

- Лучшего меда, чем этот, я давно не ела, - сказала я, с наслаждением облизывая палец.

- Ты можешь отправиться со мной вниз по реке, - предложил Арасуве и объяснил, что собирается вместе с двумя женами и двумя младшими зятьями, одним из которых был Матуве, отправиться на заброшенный огород, где пару месяцев назад они срубили несколько пальм, чтобы добыть вкусную пальмовую сердцевину. - Помнишь, как тебе понравились хрустящие побеги? - спросил он. - А теперь в срубленных стволах, должно быть, полно жирных личинок.

Пока я раздумывала, как ему объяснить, что личинки мне нравятся далеко не так, как пальмовые побеги, рядом со мной присела Ритими. - Я тоже пойду на огороды, - сказала она. - Я должна присматривать за Белой Девушкой.

Арасуве громко высморкался и расхохотался. - Дочь моя, мы поплывем в каноэ. Я думал, ты не особенно любишь путешествовать по воде.

- В любом случае это лучше, чем топать через заболоченный лес, - задиристо ответила Ритими.

В конце концов Ритими пошла с нами вместо одной из жен Арасуве. Пройдя немного вдоль берега, мы вышли к насыпи, где в густых зарослях было спрятано длинное каноэ.

- Оно похоже на длинное корыто, в котором вы готовите суп, - заметила я, подозрительно рассматривая сделанное из коры суденышко.

Арасуве с гордостью пояснил, что и то, и другое изготавливается по одной технологии. Оббив ствол большого дерева твердыми дубинками, с него цельным куском снимают кору. Затем для придания гибкости края этого куска прогревают над костром, чтобы можно было сложить их вместе и сжать в форме тупоносой посудины, после чего края сшиваются лианами. Для большей устойчивости в лодку вставляется прочный деревянный каркас.

Мужчины столкнули каноэ в воду. Ритими, я и вторая жена Арасуве с хихиканьем забрались в лодку. Боясь перевернуть это плавучее корыто, я так и осталась сидеть на корточках, и, орудуя шестом, Арасуве вывел каноэ на середину реки.

Повернувшись спиной к теще, оба молодых зятя постарались сесть от нее как можно дальше. Я недоумевала, зачем Арасуве вообще взял их с собой. Общение с матерью жены считалось для мужчины кровосмесительным грехом, особенно если та была еще в сексуальноактивном возрасте.

Мужчины, как правило, всячески избегали общения со своими тещами вплоть до того, что даже не смотрели на них. И уж ни при каких обстоятельствах они не называли их вслух по имени.

Течение подхватило нас и понесло по мутной бурлящей реке. На прямых участках вода немного успокаивалась, и в ней с резкой отчетливостью возникали отражения стоящих по берегам деревьев. Всматриваясь в зеркальное отражение листвы, я воображала, будто мы разрезаем лодкой затейливо сплетенное кружево. В лесу царила тишина.

Лишь изредка мы замечали парящую в небе птицу. Ни разу не взмахнув крыльями, она, казалось, спала в воздухе.

Путешествие по реке закончилось неожиданно быстро. Арасуве причалил каноэ к небольшому песчаному лоскутку среди черных базальтовых камней.

- Дальше придется идти пешком, - сказал он, вглядываясь в возвышающийся перед нами лес.

- А как же каноэ? - спросила я. - Надо же перевернуть его вверх дном, чтобы послеполуденный дождь не залил его водой.

Арасуве почесал голову и расхохотался. Уже не раз он говорил мне, что я слишком самоуверенна в суждениях, причем отнюдь не потому, что я женщина, а потому, что слишком молода. Старики, независимо от пола, пользовались уважением и глубоко почитались. У юнцов же всячески отбивали охоту высказывать свое мнение вслух. - На обратном пути лодка нам не понадобится, - сказал Арасуве. - Слишком тяжело толкать каноэ шестом против течения.

- Кто же доставит ее обратно в шабоно? - не удержалась я от вопроса, боясь, что нам придется ее нести.

- Никто, - успокоил он меня. - Лодка годится только чтобы плыть по течению. - И Арасуве, усмехнувшись, перевернул ее вверх дном. - Может, она еще пригодится кому-нибудь, чтобы плыть вниз.

Я с удовольствием расправила затекшие ноги, и мы молча зашагали по мокрому заболоченному лесу. Передо мной шел худощавый и длинноногий Матуве. Колчан так низко висел у него за спиной, что подпрыгивал, ударяясь о ягодицы. Я стала тихо насвистывать, и Матуве оглянулся.

При виде его нахмуренного лица меня разобрал смех и появилось жуткое искушение треснуть его колчаном по ягодицам. - Тебе не нравится твоя теща? - не удержавшись, поддразнила я его.

Матуве робко улыбнулся и залился румянцем от того, что у меня хватило нахальства назвать при нем тещу по имени. - Ты разве не знаешь, что мужчине нельзя ни смотреть, ни разговаривать, ни приближаться к теще?

В тоне его послышалась обида, и мне стало как-то неловко. - Я этого не знала, - солгала я.

Прибыв на место, Ритими стала уверять, что это тот самый заброшенный огород, куда они с Тутеми привели меня при первой встрече в лесу. Я же ничего не узнавала.

Все так заросло дикими травами, что я с большим трудом отыскала хижины, стоявшие, как я помнила, под банановыми деревьями.

Подсекая с помощью мачете высокую траву, мужчины стали искать поваленные пальмовые стволы. Затем, разрубив их, начали вынимать гниющую сердцевину и разламывать ее на куски. Ритими и жена Арасуве радостно взвизгнули при виде копошащихся личинок, которые были величиной с мячик для пинг-понга. Присев на корточки рядом с мужчинами, они принялись откусывать личинкам головы, заодно вытаскивая их внутренности. Белые тельца выкладывались на листья пишаанси. Если Ритими случалось повредить личинку, что происходило довольно часто, она тут же ее съедала, причмокивая губами от удовольствия.

Несмотря на насмешливые уговоры помочь в обработке личинок, я не могла заставить себя даже прикоснуться к этим извивающимся тварям, не говоря уже о том, чтобы откусывать им головы. Одолжив у Матуве его мачете, я нарезала банановых листьев, чтобы накрыть крыши истрепанных непогодой хижин.

Как только на костре поджарилась часть собранных личинок, Арасуве позвал меня. - Ешь, - велел он, подвинув ко мне сверток. - Тебе нужна жирная еда. Последнее время ты мало ела, поэтому у тебя и был понос, - добавил он тоном, не допускавшим возражений.

Я покорно улыбнулась и с решимостью, которой на самом деле у меня не было, раскрыла тугой сверток. Сморщенные беловатые личинки плавали в жире, от них шел запах подгоревшего бекона. Поглядывая на остальных, я сначала облизала лист пишаанси, потом осторожно положила в рот личинку. Вкус ее удивительно напоминал пережаренный жир новогоднего окорока.

А когда наступили сумерки и мы устроились на ночлег в наспех починенной хижине, Арасуве вдруг торжественно объявил, что мы должны вернуться в шабоно.

- Ты хочешь идти ночью? - недоверчиво переспросил Матуве. - Мы же еще хотели накопать утром кореньев.

- Нельзя нам здесь оставаться, - твердил свое Арасуве. - Костями чувствую, что в шабоно что-то должно случиться. Закрыв глаза, он покачал головой взад-вперед, словно эти медленные ритмичные движения могли подсказать ему, что делать дальше. - К рассвету мы должны вернуться в шабоно, - решительно заявил он.

Ритими разложила по нашим корзинам около сорока фунтов личинок, добытых мужчинами в гнилых пальмовых стволах, оставив на мою долю самую меньшую часть.

Арасуве и оба его зятя взяли из костра полуобгоревшие головни, и мы гуськом тронулись в путь. Чтобы импровизированные факелы не погасли, мужчины то и дело с силой дули на них, разбрызгивая в сырой темноте целый дождь искр. Временами сквозь листву проглядывала почти полная луна, высвечивая тропу призрачным голубовато-зеленым сиянием. Высокие стволы, подобно столбам дыма, растворялись в насыщенном влагой воздухе, словно стремясь вырваться из объятий лиан и свисающих отовсюду растений-паразитов. И только верхушки деревьев отлично просматривались на фоне бегущих облаков.

Арасуве часто останавливался, прислушиваясь к малейшему шороху, настороженно вглядываясь в темноту. Он глубоко втягивал воздух, раздувая ноздри, словно мог почувствовать еще что-нибудь помимо запаха сырости и тления. Он оглянулся на нас, женщин, и в глазах его мелькнула тревога. И я подумала, что в памяти его, должно быть, пронеслись сейчас воспоминания о набегах, засадах и еще Бог весть каких опасностях. Я, однако, не слишком долго задумывалась над причинами озабоченности вождя, поскольку изо всех сил старалась не спутать выпирающие из земли корни гигантских сейб с телом какой-нибудь анаконды, мирно переваривающей тапира или пекари.

Арасуве забрел в мелкую речушку и приложил ладонь к уху, как будто стремясь уловить малейший шум. Ритими шепнула, что ее отец вслушивается в отголоски речных струй, в бормотание духов, которым ведомо все о подстерегающих нас впереди опасностях. Затем Арасуве опустил ладони на поверхность воды и секунду подержал в руках лунное отражение.

Чем дальше мы шли, тем больше луна превращалась в затуманенное и едва различимое световое пятно. И я подумала, что, может быть, это облака стараются не отставать от нас, идущих навстречу рассвету. Мало-помалу смолкли птичьи и обезьяньи голоса, стих ночной ветерок, и я уже знала, что рассвет совсем рядом.

Мы пришли в шабоно в ту предрассветную пору сероватых сумерек, когда уже не ночь, но еще и не утро. Многие Итикотери еще спали. Те, кто уже был на ногах, приветствовали нас, удивляясь, как быстро мы вернулись.

Радуясь, что опасения Арасуве не оправдались, я улеглась в гамак.

Меня разбудила, подсев в мой гамак, Шотоми. - Съешь быстренько вот это, - велела она, подавая мне печеный банан. - Вчера я видела рыбу, которую ты больше всего любишь. - И, не дожидаясь, пока я скажу, что устала и не смогу пойти, она подала мой маленький лук и короткие стрелы. При мысли о том, что можно будет полакомиться рыбой вместо личинок, всю мою усталость как рукой сняло.

- Я тоже хочу пойти, - сказал малыш Сисиве, увязываясь за нами.

Мы направились вверх по течению, где река образовывала широкие заводи. Не слышно было ни шороха листвы, ни птиц, ни лягушек. Присев на камне, мы смотрели, как первые солнечные лучи просачиваются сквозь окутанный туманом лиственный шатер. Словно нити, продернутые в кисейной пелене, тонкие лучики пронизывали темные глубины речной заводи.

- Я что-то слышал, - прошептал Сисиве, схватив меня за руку. - Я слышал, как треснула ветка.

- Я тоже слышала, - тихо сказала Шотоми.

Я не сомневалась, что это не лесной зверь, а человек осторожно пробирался по лесу и остановился, наступив на ветку.

- Вот он! - крикнул Сисиве, показывая на другой берег. - Это враг, - добавил он и во всю прыть помчался в шабоно.

Вцепившись мне в руку, Шотоми потащила меня в сторону. Я оглянулась, но увидела на другом берегу только покрытые росой колючие заросли. В тот же момент Шотоми пронзительно вскрикнула. В ее ногу вонзилась стрела.

Теперь уже я потащила ее в кусты, окружавшие тропу, заставляя ползти все дальше, пока мы совершенно не скрылись в чаще.

- Мы подождем, пока не придут Итикотери и не выручат нас, - сказала я, осматривая ее ногу.

Шотоми утирала ладонью катящиеся по щекам слезы. - Если это набег, то мужчины останутся в шабоно чтобы защищать женщин и детей.

- Они придут, - сказала я с уверенностью, которой не испытывала. - Малыш Сисиве побежал за подмогой. - Зазубренный наконечник прошил ей икру насквозь. Я сломала стрелу, вытащила наконечник из страшновато выглядевшей раны, которая кровоточила с обеих сторон, и перевязала ей ногу своими трусиками. Кровь тут же стала просачиваться сквозь тонкий трикотаж. Испугавшись, что стрела может быть отравленной, я осторожно сняла импровизированную повязку и еще раз обследовала рану, чтобы убедиться, не почернела ли она. Ирамамове как-то объяснял мне, что рана, нанесенная отравленной стрелой, непременно чернеет. - Не думаю, чтобы наконечник был смазан мамукори, - сказала я.

- Да, я это тоже заметила, - сказала она, слабо улыбнувшись. Склонив голову набок, она знаком велела мне помолчать.

- По-твоему, он был не один? - прошептала я, услышав, как снова треснула ветка.

Шотоми подняла на меня расширенные от страха глаза. - Они обычно не ходят поодиночке.

- Не будем же мы сидеть здесь, как лягушки, - с этими словами я взяла лук и стрелы и тихонько подползла к тропе. - Эй, ты, покажись, трусливая обезьяна! Ты подстрелил женщину! - заорала я не своим голосом и добавила то, что сказал бы на моем месте всякий воин Итикотери: - Только попадись на глаза - убью на месте.

Примерно в двадцати футах от меня из-за листвы высунулась измазанная черной краской физиономия. Волосы этого типа были мокрые. На меня вдруг напал дурацкий смешок, - мне было совершенно ясно, что он не купался, а просто поскользнулся, переходя реку вброд, так как воды в ней было всего по пояс. Я прицелилась в него из лука и на минуту растерялась, не зная, что еще сказать. - Брось оружие на тропу, - наконец крикнула я и добавила: - Мои стрелы смазаны самым лучшим мамукори, какой делают Итикотери. Бросай оружие. Я целюсь тебе в живот, где гнездится смерть.

Широко раскрыв глаза, словно перед ним явилось привидение, человек вышел на тропу. Он был ненамного выше меня ростом, но более плотного телосложения. В руках он крепко сжимал лук и стрелы.

- Брось оружие на землю, - прикрикнула я, топнув ногой.

Медленно и настороженно мужчина положил лук и стрелы перед собой на тропу.

- Зачем ты стрелял в мою подругу? - спросила я, увидев, что Шотоми выползает из зарослей.

- Я не хотел стрелять в нее, - ответил тот, не сводя глаз с окровавленной рваной повязки на ноге Шотоми. - Я хотел попасть в тебя.

- В меня! - онемев от бессильной ярости, я несколько раз открыла и закрыла рот, не в силах выговорить ни слова.

Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я разразилась мощным потоком брани на всех известных мне языках, в том числе и на языке Итикотери, богатом самыми сочными ругательствами.

Человек замер передо мной в полном оцепенении, явно потрясенный не столько нацеленной в него стрелой, сколько моей площадной руганью. Ни он, ни я даже не заметили подошедших Этеву и Арасуве.

- Трусливый Мокототери, - сказал Арасуве. - Мне бы надо убить тебя на месте.

- Он хотел убить меня, - прохрипела я. Вся моя отвага улетучилась, и меня заколотила дрожь. - Он ранил Шотоми в ногу.

- Я не хотел тебя убивать, - сказал Мокототери, умоляюще глядя на меня. - Я только хотел ранить тебя в ногу, чтобы ты не смогла убежать. - Он повернулся к Арасуве. - Ты можешь не сомневаться в моих добрых намерениях; на моих стрелах нет яда. - Тут он посмотрел на Шотоми. - Я ранил тебя случайно, когда ты потащила Белую Девушку в сторону, - пробормотал он, словно еще не веря, что промазал.

- Сколько вас здесь еще? - спросил Арасуве, ощупывая рану дочери, но ни на секунду не спуская глаз с Мокототери. И, выпрямившись, добавил: - Ничего страшного.

- Еще двое. - Мокототери издал крик какой-то птицы, и ответные крики не заставили себя ждать. - Мы хотели похитить Белую Девушку. Наш народ хочет, чтобы она жила у нас в шабоно.

- А как, по-вашему, я бы туда дошла, если бы вы меня ранили? - спросила я.

- Мы понесли бы тебя в гамаке, - не задумываясь ответил мужчина и улыбнулся.

Вскоре из зарослей вынырнули еще двое Мокототери.

При виде меня они заулыбались, нисколько не смущенные и не напуганные тем, что были пойманы с поличным.

- Вы давно здесь? - спросил Арасуве.

- Мы выслеживали Белую Девушку несколько дней, - ответил один из них. - Мы знаем, что она любит ходить с детьми охотиться на лягушек. - Тут он повернулся ко мне, улыбаясь от уха до уха: - В окрестностях нашего шабоно лягушек хоть пруд пруди.

- А почему вы так долго выжидали? - спросил Арасуве.

Воин совершенно искренне признался, что я постоянно находилась в окружении женщин и детей. Он надеялся захватить меня на рассвете, когда я пойду по нужде в кусты, так как слышал, что я предпочитаю уходить одна подальше в лес. - Но мы ни разу не видели, чтобы она уходила.

Арасуве и Этева взглянули на меня с усмешкой, словно ожидая объяснений по этому поводу. Я в свою очередь уставилась на них. С тех пор как начались дожди, я стала замечать все больше змей в местах, отведенных для отправления естественных нужд, и я отнюдь не собиралась рассказывать им, куда хожу.

С таким же энтузиазмом, словно рассказывая увлекательную историю, Мокототери принялся объяснять, что они вовсе не собирались ни убивать кого-нибудь из Итикотери, ни похищать их женщин. - Мы хотели только забрать Белую Девушку. - И сквозь смех он добавил: - Вот бы все вы удивились, если бы Белая Девушка вдруг бесследно исчезла.

Арасуве признал, что это действительно была бы ловкая проделка. - Но мы бы все равно знали, что это дело рук Мокототери. Вы были настолько беспечны, что оставили в грязи отпечатки ног. Обходя окрестности шабоно, я видел множество следов того, что здесь побывали Мокототери. А вчера ночью я уже не сомневался, что здесь что-то неладно, - потому и вернулся так быстро со старых огородов. - Арасуве немного помолчал, словно желая, чтобы сказанное получше дошло до всех троих, и заявил: - Если бы вы похитили Белую Девушку, мы устроили бы набег на вашу деревню, забрали ее обратно, да прихватили бы еще и ваших женщин.

Мужчина, ранивший Шотоми в ногу, подобрал с земли лук и стрелы. - Я думал, что сегодня как раз подходящий случай. С Белой Девушкой была только одна женщина и ребенок. - Тут он с беспомощным видом взглянул на меня. - Но я ранил не ее, а другую. Должно быть, в вашей деревне живут очень сильные хекуры, которые оберегают Белую Девушку. - Он недоверчиво покрутил головой и взглянул на Арасуве. - Почему у нее мужское оружие? Мы как-то видели ее на реке с другими женщинами, и она стреляла там в рыбу, как мужчина. Мы не знали, что о ней думать. Потому-то я в нее и не попал. Я уже просто не знал, что она такое.

Арасуве велел всем троим идти в шабоно.

Абсурдность всей этой ситуации поразила меня до глубины души, и расхохотаться мне не позволяла только рана Шотоми, хотя губы все равно расползались в судорожной улыбке. Я старалась напустить на себя серьезный вид, но уголки рта то и дело предательски подергивались. Я взялась было нести Шотоми на спине, но она так смеялась, что нога ее снова начала кровоточить.

- Будет легче, если я просто обопрусь о тебя, - сказала она. - Нога уже не так сильно болит.

- Эти Мокототери теперь наши пленники? - спросила я.

Какое-то время она смотрела на меня непонимающими глазами и наконец сказала: - Нет, в плен берут только женщин.

- Тогда что с ними сделают в шабоно?

- Их накормят.

- Но они же враги. - сказала я. - Они ранили тебя в ногу и должны быть наказаны.

Шотоми снова посмотрела на меня, словно отчаявшись заставить меня что-либо понять, и спросила, убила бы я Мокототери, если бы тот не бросил оружие.

- Конечно, убила бы, - сказала я громко, чтобы услышали мужчины. - Я бы убила их своими отравленными стрелами.

Арасуве и Этева оглянулись. Их суровые лица растаяли в улыбке. Они-то знали, что на моих стрелах яда нет. - Это точно, она бы всех вас перестреляла, - обратился Арасуве к Мокототери. - Белая Девушка не то, что наши женщины. Белые скоры на расправу.

А я задумалась, смогла бы я ив самом деле выпустить стрелу в Мокототери. Во всяком случае я бы уж точно врезала ему ногой в пах или живот, если бы он не бросил оружия. Я отлично понимала, что пытаться победить более сильного противника было бы чистым безумием, но я не видела причин, почему, уступая в росте и силе, нельзя захватить нападающего врасплох резкой оплеухой или ударом ноги. Это наверняка дало бы мне время убежать. Внезапный удар ногой вывел бы Мокототери из строя даже надежнее, чем лук и стрелы. И при этой мысли у меня стало спокойнее на душе.

В шабоно нас встретили мужчины Итикотери с натянутыми луками. Женщины и дети попрятались в хижинах.

Ко мне подбежала Ритими: - Я знала, что у тебя все будет в порядке, - сказала она, помогая мне донести свою сводную сестру до хижины Хайямы.

Бабка Ритими промыла ногу теплой водой, затем присыпала рану порошком эпены. - Теперь ложись в гамак и лежи смирно, - сказала она девочке. - А я принесу немного листьев, чтобы обернуть твою рану.

В полном изнеможении я пошла прилечь в свой гамак и, надеясь уснуть, подтянула повыше его края. Однако вскоре меня разбудил смех Ритими. Склонившись надо мной, она стала покрывать мое лицо звучными поцелуями. - Я слышала, как ты перепугала Мокототери.

- А почему спасать меня пришли только Арасуве и Этева? - спросила я. - Ведь этих Мокототери могло быть и больше.

- Да мой отец и муж вовсе и не ходили тебя спасать, - чистосердечно призналась Ритими. Она поудобнее устроилась в моем гамаке и принялась объяснять, что никто в шабоно даже не знал, что мы с Шотоми и малышом Сисиве пошли ловить рыбу. Арасуве и Этева наткнулись на нас с Шотоми по чистой случайности. Арасуве, следуя своим предчувствиям, отправился на разведку по окрестностям шабоно сразу же после ночного перехода. Хотя у него и были подозрения, что творится что-то неладное, он наверное не знал, что поблизости от деревни околачиваются Мокототери. Ее отец, заявила Ритими, всего лишь исполнял обязанности вождя и проверял, нет ли где следов пребывания чужаков. Подобную задачу вождь должен выполнять лично, поскольку желающих составить ему компанию в таком опасном деле не находилось.

Лишь в последнее время я начала понимать, что хотя Милагрос и представил мне Арасуве как вождя Итикотери, титул этот был довольно сомнительным. Власть вождя была ограниченной. Он не носил никаких знаков, отличающих его от прочих мужчин, а в принятии важных решений принимали участие все взрослые мужчины деревни. И даже если решение было принято, каждый мужчина волен был поступать, как ему заблагорассудится. Авторитет Арасуве основывался на его обширных родственных связях. Его братья, многочисленные сыновья и зятья придавали ему вес и оказывали поддержку. До тех пор пока его решения устраивали жителей шабоно, его авторитет не подвергался сомнению.

- А как с ним вместе оказался Этева?

- Ну, это вообще было совершенно случайно, - смеясь, ответила Ритими. - Он, видимо, возвращался с. тайного свидания с какой-нибудь женщиной шабоно и натолкнулся на своего тестя.

- Ты хочешь сказать, что никто не пришел бы нас спасать? - изумилась я.

- Узнав, что поблизости враг, мужчины никогда не станут выходить из шабоно. Слишком легко угодить в засаду.

- Но нас же могли убить!

- Женщин убивают очень редко, - убежденно заявила Ритими. - Они бы захватили вас в плен. Но тогда наши мужчины совершили бы набег на деревню Мокототери и привели бы тебя обратно, - утверждала она с поразительным простодушием, словно все это было в порядке вещей.

- Но они же ранили Шотоми в ногу, - я уже чуть не плакала. - И они хотели покалечить меня.

- Это все потому, что они не знали, как тебя захватить, - сказала Ритими, обнимая меня руками за шею. - Они знают, как обращаться с индейскими женщинами. Нас очень легко похищать. А с тобой Мокототери совершенно сбились с толку. Можешь радоваться. Ты храбрая, как настоящий воин. Ирамамове убежден, что у тебя есть особые хекуры, которые тебя оберегают, и что они настолько сильны, что даже отклонили выпущенную в тебя стрелу, и та попала в ногу Шотоми.

- А что сделают с Мокототери? - спросила я, заглядывая в хижину Арасуве. Трое мужчин, рассевшись в гамаках, словно гости, ели печеные бананы. - Вы как-то странно обходитесь с врагами.

- Странно? - недоуменно взглянула на меня Ритими. - Мы обходимся с ними как надо. Разве они не раскрыли свои планы? Арасуве очень рад, что они провалились.

Ритими заметила, что все трое, возможно, пробудут какое-то время у Итикотери, особенно если они подозревают о вероятности набега на их деревню со стороны ее соплеменников. Еще со времен ее деда и прадеда, а то и раньше, два эти шабоно устраивают набеги друг на друга. Ритими притянула мою голову к себе и прошептала на ухо: - Этева давно уже мечтает отомстить этим Мокототери.

- Этева! Но он же был так рад пойти к ним на праздник, - изумилась я. - Мне казалось, он хороню к ним относится. Арасуве, я знаю, считает их вероломной публикой, и даже Ирамамове. Но Этева! Он ведь с таким удовольствие пел и плясал у них на празднике.

- Я тебе уже говорила, что на праздники ходят не только петь и плясать, но и выведать чужие планы, - прошептала Ритими и с серьезным видом добавила: - Этева хочет, чтобы его враг думал, будто он не собирается мстить за отца.

- Мокототери убили его отца?

Ритими прикрыла мне ладонью рот. - Давай не будем об этом говорить. Вспоминать человека, убитого во время набега, - это не к добру.

- А что, разве готовится набег? - успела я спросить, прежде чем Ритими заткнула мне рот печеным бананом.

Она только улыбнулась и ничего не ответила. При одной мысли о набеге мне стало не по себе, и я чуть не подавилась этим бананом. До сей поры набеги представлялись мне чем-то ушедшим в далекое прошлое. Несколько раз я расспрашивала о них Милагроса, но тот отделывался туманными фразами. И только теперь я подумала, что в голосе Милагроса звучал оттенок сожаления, когда он говорил, что миссионерам удалось положить конец междеревенским распрям.

Психология bookap

- Что, готовится набег? - спросила я вошедшего в хижину Этеву.

Он посмотрел на меня, сурово нахмурив брови. - Нечего женщинам задавать такие вопросы.