ГЛАВА 14

НИЦШЕ И В САМОМ ДЕЛЕ ПОДГОТОВИЛСЯ. На следующее утро, как только Брейер закончил осмотр, Ницше взял дело в свои руки.

«Видите, — сказал он Брейеру, демонстрируя ему огромный новенький блокнот, — какой я организованный человек! Герр Кауфман, медбрат, оказал мне вчера услугу, согласившись приобрести его для меня. — Он встал с постели. — Я также попросил принести сюда еще один стул. Давайте присядем и начнем работу».

Брейер, буквально потерявший дар речи от такого захвата власти со стороны своего пациента, последовал его предложению и сел рядом с Ницше. Стулья стояли у камина, в котором мерцало оранжевое зарево. Понежившись в тепле, Брейер развернул свой стул так, чтобы он мог лучше видеть Ницше, и предложил ему последовать своему примеру.

«Итак, начнем, ~ произнес Ницше. — Начнем с определения основных категорий анализа. Я составил список проблем, о которых вы говорили вчера, когда обратились ко мне за помощью». Открыв блокнот, Ницше продемонстрировал Брейеру выписанные на отдельную страницу его жалобы и зачитал их: «Во-первых, общая неудовлетворенность жизнью. Во-вторых, погруженность в чужеродные мысли. В-третьих, ненависть к себе. В-четвертых, страх перед старением. В-пятых, страх смерти. В-шестых, суицидальные порывы. Это все?»

Формальный тон Ницше застал Брейера врасплох: ему не понравилось, что самые его сокровенные мысли были облечены в форму списка и описаны в клиническом тоне. Но он тотчас же откликнулся, показывая свою готовность к сотрудничеству: «Не совсем. Еще у меня серьезные проблемы с женой. Я чувствую неизмеримую пропасть между нами: мой брак и моя жизнь, которые я не выбирал, — я словно попал в ловушку».

«Вы считаете это одной дополнительной проблемой? Или их две?»

«Это зависит от ваших критериев деления».

«Да, с этим не все гладко, к тому же проблемы относятся к разным логическим уровням. Некоторые из них могут быть причиной или же следствием других. — Ницше просмотрел свои записи. — Например, „неудовлетворенность жизнью“ может быть следствием „чужеродных мыслей“. Или „суицидальные порывы“ могут быть как причиной, так и следствием страха смерти».

Брейер ощущал все нарастающий дискомфорт. Ему не нравилось, какой оборот принимает их диалог.

«Зачем нам вообще понадобилось составлять этот список? Мне чем-то не нравится сама идея его составления».

Ницше казался озабоченным. Его уверенность висела на волоске. Малейшее возражение со стороны Брейера — и все его поведение полностью изменилось. Он ответил примирительным тоном:

«Мне показалось, что мы будем двигаться вперед более организованно, если построим некую иерархию проблем. На самом деле, если честно, я не уверен, с чего стоит начинать: с самых фундаментальных проблем, скажем со страха смерти, или с менее фундаментальных, более вторичных, что ли, например с погруженности в чужеродные мысли. Или нам лучше начать с неотложных в клиническом плане проблем, проблем, опасных для жизни, например с суицидальных порывов. Или же с проблем, причиняющих наибольшее беспокойство, то есть с тех, которые мешают вам в повседневной жизни, скажем с ненависти к себе».

Брейер чувствовал себя все более неуютно: «Я не совсем уверен, что это хороший подход».

«Но я взял за основу ваш собственный врачебный метод, — ответил Ницше. — Если мне не изменяет память, вы попросили меня рассказать о моем здоровье в общих чертах. Вы составили список моих жалоб, а затем начали систематизированно — помнится, в высшей мере систематизированно — рассматривать каждую из них по очереди».

«Да, именно так я провожу медицинское обследование».

«Тогда, доктор, почему же вы сейчас возражаете против этого подхода? Можете ли вы предложить альтернативный вариант?»

Брейер покачал головой: «Когда вы это формулируете таким образом, я начинаю склоняться к тому, что предложенная вами процедура имеет право на жизнь. Дело только в том, что как-то натянуто, неестественно говорить о самых моих сокровенных чувствах казенным языком категорий. Для меня все эти проблемы неразрывно связаны друг с другом. А еще от вашего списка прямо-таки веет холодом. Это же деликатные, тонкие материи — об этом не так легко говорить, как о боли в спине или кожной сыпи».

«Не путайте неловкость с равнодушием, доктор Брейер. Запомните, я одиночка, я уже вас предупреждал. Я не привык к теплому и непринужденному общению, — закрыв блокнот, Ницше уставился в окно. — Давайте попробуем пойти другим путем. Помните, вы вчера сказали, что разрабатывать эту процедуру должны мы вместе. Скажите, доктор Брейер, был ли в вашей практике подобный опыт, от которого мы могли бы отталкиваться?»

«Подобные случаи? Хм-м… В медицинской практике ранее не было прецедента, подобного тому, что делаем мы с вами. Я даже не знаю, как это можно назвать, может, терапия отчаяния, или, скажем, философская терапия, или же будет придумано какое-то другое название. Терапевтам действительно приходится заниматься лечением определенных типов психологических расстройств, например тех, которые имеют физиологическую природу: бред на почве воспаления мозга, паранойя на почве поражения мозга сифилисом или психоз, вызванный отравлением свинцом. Мы также работаем с пациентами, психологическое состояние которых пагубно влияет на их здоровье или представляет угрозу для жизни — например, острая регрессивная меланхолия или мания». «Опасно для жизни? Что вы имеете в виду?» «Меланхолики морят себя голодом, могут покончить жизнь самоубийством. Мании могут заставить человека довести себя до полного истощения».

Ответа не последовало. Ницше молча смотрел на огонь. «Но это все, разумеется, — продолжал Брейер, — не имеет никакого отношения к моей ситуации, и терапевтические методы, применяемые при работе с этими состояниями, не относятся ни к философским, ни к психологическим, но к физиологическим, например электростимуляция, ванны, медикаментозные средства, принудительный отдых и все в таком духе. В некоторых случаях, работая с пациентами, которых мучают иррациональные страхи, мы должны создать психологический метод, с помощью которого мы сможем успокоить его. Недавно меня вызвали к пожилой женщине, которая боялась выходить на улицу, — она месяцами не покидала свою комнату. Я говорил с ней, был с ней добр, и в итоге она начала доверять мне. Затем, каждый раз, когда я приезжал к ней, я брал ее за руку, чтобы она чувствовала себя в большей безопасности, и выводил ее чуть подальше из ее комнаты. Но это самая настоящая обдуманная импровизация, словно учишь ребенка. Здесь можно обойтись и без терапевта».

«Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей задаче, — сказал Ницше. — Есть что-нибудь более приближенное?»

«Ну, разумеется, есть и пациенты, которые обращаются к терапевту с физиологическими симптомами, например с параличом, дефектами речи, различными формами слепоты и глухоты, причиной которых является психологический конфликт. Мы называем это состояние «истерией» — от греческого histeron, «матка».

Ницше быстро кивнул, показывая, что переводить слово с греческого было не обязательно. Вспомнив, что он был профессором филологии, Брейер поспешил продолжить: «Мы думали, что причиной этих симптомов была блуждающая матка, хотя, конечно, с точки зрения анатомии эта идея не имеет права на жизнь».

«А как объясняется появление этого заболевания у мужчин?»

«По пока не понятным нам причинам это заболевание встречается исключительно среди женщин, до сих пор не было зафиксировано ни одного случая этого заболевания у мужчин. Мне всегда казалось, что истерия должна представлять особый интерес для философов. Возможно, не врачи, а именно они смогут объяснить, почему симптомы истерии не соответствуют анатомическим законам».

«Что вы имеете в виду?»

Брейер заметно расслабился. Объяснять медицинские тонкости внимательному студенту было для него привычным и приятным делом.

«Ну, возьмем, например, такой случай. У меня были пациентки, руки которых теряли чувствительность таким образом, что это не могло быть следствием нарушения функций нервных окончаний. У них была „перчаточная анестезия“, чувствительность заканчивалась у запястий, словно на них был наложен анестезирующий жгут».

«И это противоречит законам нервной системы?» — уточнил Ницше.

«Именно. Нервы руки так себя не ведут: три нерва в руке — лучевой, локтевой и срединный, — каждый из них отходит от своего участка в мозге. Получается так, что половина пальца обеспечивается одним нервом, а вторая половина — другим. Но пациентка об этом не знает. Будто бы пациентка думает, что вся рука зависит от одного и того же нерва, „нерва руки“, и в итоге у нее развивается расстройство в соответствии с этими ее представлениями».

«Удивительно! — Ницше открыл свой блокнот и записал несколько слов. — А что, если эта женщина, у которой начнется истерия, окажется специалистом по анатомии. Примет ли ее болезнь верную с точки зрения анатомии форму?»

«Уверен, что именно так и будет. Истерия порождает надуманные нарушения, а не анатомические. Получены обширные доказательства тому, что она не связана с анатомическими повреждениями нервов. Бывает, что пациентку вводят в гипнотический транс и симптомы исчезают за считаные мгновения».

«То есть сейчас для лечения истерии используется гипноз?»

«Нет! К сожалению, гипноз фактически не используется в медицинской практике, по крайней мере в Вене. У него плохая репутация, я полагаю, преимущественно по той простой причине, что первые гипнотизеры были шарлатанами без медицинского образования. Помимо этого гипноз приносит лишь временное облегчение. Но сам тот факт, что в данном случае он действует, хотя и недолго, служит доказательством психической природы заболевания».

«А вам самому приходилось работать с такими пациентами?» — полюбопытствовал Ницше.

«С несколькими. С одной из них я занимался довольно активно; я расскажу вам о ней. Не потому, что я рекомендовал бы вам применить этот метод при работе со мной, но потому, что с этого начнется проработка составленного вами списка — пункт второй, кажется».

Ницше открыл блокнот и зачитал: «Погруженность в чужеродные мысли»? Не понимаю. Почему чужеродные? И какое это имеет отношение к истерии?»

«Я объясню. Во-первых, я называю эти мысли „чужеродными“ потому, что мне кажется, что они вторгаются в мой мозг извне. Я не хочу думать об этом, но когда я отгоняю их от себя, они исчезают лишь ненадолго, а затем снова коварно пробираются в мой мозг. Что это за мысли? Это мысли о красивой женщине — той пациентке, которую я лечил от истерии. Хотите, я начну с самого начала и расскажу вам эту историю?»

Ницше никогда не был любопытным, так что вопрос Брейера поставил его в неловкое положение: «Я предлагаю вам взять за правило следующее: вы можете рассказывать мне ровно столько, чтобы я мог понять суть проблемы. Я не призываю вас ставить себя в затруднительное положение или унижаться — ничего хорошего из этого не выйдет».

Ницше был скрытным человеком. Брейер знал об этом. Но он не думал, что Ницше захочет, чтобы и он скрытничал с ним. Брейер понял, что ему следует стоять на своем: раскрываться насколько возможно полно. Только тогда, думал он, Ницше поймет, что нет ничего страшного в откровенности и честности в отношениях между людьми.

«Может, вы и правы, но мне кажется, что чем больше я смогу рассказать вам о самых своих сокровенных чувствах, тем большее облегчение это мне принесет».

Ницше напрягся, но кивком пригласил Брейера продолжать.

«История эта началась два года назад, когда одна моя пациентка попросила меня взяться за лечение ее дочери, которую я, чтобы не раскрывать ее настоящее имя, буду называть Анна О.».

«Но вы объясняли мне свой метод создания псевдонимов, так что ее инициалы, судя по всему, Б.П.».

Брейер улыбнулся: «Он похож на Зига — ничего не забывает», — и продолжил подробный рассказ о болезни Берты: «Вам также нужно знать, что Анне О. двадцать один год, она умна, безумно красива, получила хорошее образование. Глоток — нет, тайфун ! свежего воздуха для стремительно стареющего сорокаоднолетнего мужчины! Знаком ли вам такой тип женщин?»

Ницше оставил этот вопрос без ответа: «И вы стали ее терапевтом?»

«Да, я согласился лечить ее—и никогда не обманывал доверия. Все грехи, которые прозвучат в моей исповеди, — это скорее мысли и фантазии, а не реальные поступки. Я, пожалуй, начну с психологического аспекта терапии.

Во время наших дневных встреч она автоматически входила в легкий транс, в котором обсуждала со мной — или, как она говорила, «высвобождала» — все волнующие события и мысли прошедших двадцати четырех часов. Этот процесс, который она называла «чисткой дымоходов», позволял ей чувствовать себя лучше в течение следующих двадцати четырех часов, но не сказывался на истерических симптомах. А потом однажды я напал на действительно эффективный терапевтический метод».

И Брейер рассказал, как он не только устранил каждый из симптомов, отслеживая момент первого их появления, но и в конце концов каждый аспект ее заболевания, помогая ей обнаружить и заново пережить его основную причину — ужас, вызванный смертью отца.

Ницше, который все это время делал пометки в своем блокноте, воскликнул: «Ваш метод лечения кажется мне выдающимся, удивительным! Возможно, вам удалось сделать важнейшее открытие в области методов психологического лечения. Также возможно, что это может помочь и в решении ваших собственных проблем. Мне нравится мысль о том, что вам может помочь ваше же собственное открытие. Ведь никто другой не способен помочь человеку, он должен найти в себе силы и помочь себе сам. Может, вы, как и Анна О., должны установить исходную причину появления каждой вашей психологической проблемы. Но вы говорили, что не рекомендуете мне применять этот метод при работе с вами. Почему?»

«Есть ряд причин, — в голосе Брейера звучала уверенность специалиста в области медицины. — Мое состояние сильно отличается от состояния Анны О. Во-первых, я негипнотабелен. Я никогда не переживал необычных состояний сознания. Это важно потому, что, по моему мнению, причиной истерии является травматическое событие, которое человек переживает в измененном состоянии сознания. Травмирующее воспоминание и повышенное корковое возбуждение существуют в альтернативном сознании, поэтому они не поддаются воздействию, не могут быть интегрированы и не стираются со временем под воздействием переживаний повседневной жизни».

Не прерывая свой рассказ, Брейер встал, разжег огонь и подложил еще одно полено. «К тому же, что, наверное, важнее, мои симптомы не имеют отношения к истерии: они не связаны с нервной системой или какой-либо частью тела. Запомните, истерия — женская болезнь. Мое состояние, мне кажется, качественно приближено к нормальному человеческому Angst или страданию. В количественном плане оно, разумеется, значительно более глубокое.

Далее, мои симптомы нельзя назвать острыми: они развивались медленно, на это потребовалось несколько лет. Загляните в свой список. Я не могу определить точный момент появления ни для одной из этих проблем. Но существует и еще одна причина, которая не позволяет использовать тот же терапевтический прием, который я применял в работе с моей пациенткой, — довольно неприятная причина. Когда симптомы Берты…»

«Берты? Значит, я был прав, предположив, что ее имя начинается на „Б.“?»

Брейер расстроенно закрыл глаза. «Боюсь, я сболтнул лишнего. Для меня очень важно не нарушать права пациента на конфиденциальность. А этой пациентки — особенно. Ее семья очень известна в обществе, к тому же все знают, что я лечу ее. Так что я очень старался как можно меньше рассказывать о моей работе с ней моим коллегам. Но оказалось, что называть ее придуманным именем здесь, с вами, трудно».

«Вы хотите сказать, что трудно говорить откровенно, постоянно пытаясь помнить о необходимости оставаться начеку, выбирать слова, чтобы не назвать не то имя?»

«Именно это я и хотел сказать, — вздохнул Брейер. — Теперь мне ничего не остается, кроме как продолжать называть ее настоящее имя, Берта, — но вы должны дать мне слово, что никогда никому не расскажете этого».

Немедленно услышав в ответ «разумеется», Брейер вытащил кожаный футляр для сигар из пиджачного кармана, предложил одну из них собеседнику. Тот отказался, и Брейер закурил сам. «На чем я остановился?» — спросил он.

«Вы говорили о том, что изобретенный вами терапевтический метод скорее всего не сможет оказаться полезным в вашем случае — что-то о „неприятной“ причине».

«Да, неприятная причина. — Брейер выпустил длинную струю голубого дыма, прежде чем продолжить свою речь. — Я был настолько глуп, что начал хвастаться своим эпохальным открытием. Я рассказал об этом случае нескольким своим коллегам и студентам-медикам. Но всего лишь несколько недель спустя, когда я был вынужден передать работу с ней другому терапевту, я узнал, что почти все эти симптомы вернулись. Представляете, в каком неловком я оказался положении?»

«В неловком положении? — переспросил Ницше. — Потому что вы оповестили всех об открытии, которого на самом деле могло и не быть?»

«Я частенько мечтал о том, чтобы найти тех людей, которые присутствовали на той конференции, и сказать им, что все мои выводы до единого были неверны. Я не удивляюсь, что меня беспокоит эта проблема, — моя зависимость от мнения моих коллег никогда мне не нравилась. Даже имея основания верить в их уважение ко мне, я не могу избавиться от ощущения, что я обманываю их, — вот еще одна проблема, которая мне мешает. Включите ее в ваш список».

Ницше покорно открыл блокнот и записал эту мысль.

«Но, что касается Берты, я не могу с точностью определить причину ее рецидива. Может получиться так, что мое лечение, как и лечение гипнозом, приносит лишь временное облегчение. Но нельзя исключить и ту возможность, что само по себе лечение было эффективным, но катастрофический итог разрушил все».

В руке Ницше снова появился карандаш: «Что вы имеете в виду под „катастрофическим итогом“?»

«Вы поймете это только тогда, когда узнаете, что произошло между мной и Бертой. Осторожничать с этим бессмысленно. Мне стоит просто, без прикрас, выложить все карты на стол. Я, старый дурак, влюбился в нее! Я стал просто одержим ею. Я не переставал думать о ней».

Брейер не мог не удивляться тому, насколько легко и на самом деле весело он рассказывал такие сокровенные вещи.

«Мой день состоял из двух частей — когда я был с Бертой и когда я ждал нашей следующей встречи! Я проводил с ней каждый день по часу, а потом даже начал навещать ее дважды в день. Когда я видел ее, меня охватывала сильнейшая страсть. Ее прикосновения вызывали сексуальное возбуждение».

«Зачем она прикасалась к вам?»

«Ей было трудно ходить, и она, когда мы гуляли, цеплялась за мою руку. Часто ее скручивали жестокие судороги, так что я должен был делать ей массаж бедерных мышц. Порой она так жалобно плакала, что мне приходилось обнимать ее, чтобы утешить. Иногда, когда я садился рядом с ней, она спонтанно входила в транс, клала голову мне на плечо и „прочищала дымоходы“ в течение часа. Или она клала голову в мою ладонь и засыпала, словно дитя. Во многих, многих ситуациях мне приходилось сдерживать сексуальное возбуждение».

«Может, лишь мужчина в мужчине может выпустить на свободу женщину в женщине», — сказал Ницше.

Брейер вскинул глаза на собеседника: «Может быть, я неправильно вас понял! Вы не можете не знать, что любого рода сексуальные действия с пациентом не имеют права на существование — это анафема, помните о клятве Гиппократа!»

«А женщина? Какую она несет ответственность?»

«Но она не женщина, она пациентка'. Я, должно быть, не понимаю вас».

«Давайте вернемся к этому позже, — спокойно отозвался Ницше. — Я до сих пор не услышал, что же это был за катастрофический итог».

«Ну, мне казалось, что состояние Берты улучшается, симптомы один за другим исчезали. Но ее врачу похвастаться было нечем. Моя жена, Матильда, которая всегда меня понимала и отличалась спокойным характером, начала обижаться — сначала на то, что я слишком много времени провожу с Бертой, а потом и разговоры об этой девушке начали вызывать у нее негодование. Разумеется, мне хватило ума не рассказывать Матильде об истинном характере моих чувств к Берте, но, я уверен, она догадывалась об этом. Однажды она разозлилась и вообще запретила мне упоминать даже имя Берты. Я начал злиться на жену, у меня даже появилась иррациональная идея о том, что она стоит на моем пути, то есть, если бы не она, я мог бы начать новую жизнь с Бертой».

Брейер замолчал, заметив, что Ницше закрыл глаза. «Вы хорошо себя чувствуете? Может, на сегодня хватит?»

«Я слушаю вас. Иногда я вижу лучше с закрытыми глазами».

«Ну ладно. Была и еще одна сложность. У меня работала медсестра по имени Ева Бергер, предшественница фрау Бекер, которая за десять лет сотрудничества стала моим близким другом и доверенным лицом. Ева очень беспокоилась обо мне. Она боялась, что безумное увлечение Бертой приведет к ужасным последствиям, что я не смогу противиться искушению и совершу какую-нибудь глупость. В общем, из чисто дружеских побуждений она предложила себя в качестве жертвы».

Ницше широко распахнул глаза. Брейер мог даже видеть большую часть белка.

«То есть — в качестве жертвы?»

«Она сказала, что она сделает все, что угодно, чтобы не позволить мне разрушить свою жизнь. Ева знала, что мы с Матильдой фактически не имеем половых контактов, и думала, что именно поэтому меня так привлекала Берта. Я уверен, что она предлагала мне снять сексуальное напряжение».

«И вам кажется, что она предлагала вам свои услуги?»

«Я уверен в этом. Ева — исключительно привлекательная женщина, она может выбрать любого мужчину, которого захочет. Уверяю вас, она предлагала мне себя не за красивые глазки: эта лысеющая голова, колючая борода-веник, эти „держалки“, — он коснулся своих больших оттопыренных ушей, — как называли их мои товарищи. Еще она рассказала мне, что много лет назад у нее была гибельная связь с тогдашним ее хозяином, которая в конце концов стоила ей работы, и она поклялась, что этого больше никогда не повторится».

«И как, пригодилась принесенная Евой жертва?»

Не обращая внимания на скептический, даже несколько презрительный тон Ницше, с которым он произнес слово «жертва», Брейер ответил по существу: «Я не принял ее предложение. Мне хватило глупости, чтобы решить, что интрижка с Евой будет предательством по отношению к Берте. Иногда я искренне об этом жалею».

«Я не понимаю. — Глаза Ницше так же горели интересом, но в них начали появляться следы усталости, словно ему пришлось увидеть и услышать слишком много. — О чем вы жалеете?»

«Разумеется, о том, что не принял предложение Евы. Я частенько думаю об этой упущенной возможности. Это еще одна неприятная мысль из тех, что не дают мне покоя. — Брейер кивнул на блокнот Ницше: — Занесите и это в свой список».

Ницше снова взял карандаш, и ко все растущему списку проблем Брейера прибавилась еще одна. «Но, — сказал он, — я все равно не могу понять, о чем вы жалеете. Если бы вы согласились на предложение Евы, что бы для вас изменилось?»

«Что изменилось бы? При чем здесь это? Это была уникальная возможность, из тех, что встречаются раз в жизни».

«Но ведь это была еще и уникальная возможность сказать „нет“! Сказать благословенное „нет“ хищнице. И как раз эту возможность вы не упустили!»

Брейер был поражен словами Ницше. Судя по всему, Ницше не имел ни малейшего представления о силе сексуального желания. Но обсуждать это было бессмысленно. Или, может, он недостаточно ясно дал своему собеседнику понять, что Ева отдалась бы ему по первому же зову. Неужели Ницше не понимает, что подворачивающиеся возможности упускать нельзя? Но стоит отметить, что его заинтриговала эта фраза про «благословенное „нет“. Любопытное он создание, подумал Брейер. Он столько всего не понимает — и это в сочетании с блестящей оригинальностью. И снова Брейер подумал о том, что этот странный человек наверняка может быть ему полезным.

«На чем мы остановились? Ах да, на трагическом финале этой истории! Все это время я думал, что все это сексуальное приключение с Бертой имело чисто аутистическую природу, то есть существовало только внутри меня, и что Берта ни о чем даже не догадывается. Представьте себе мой шок, когда в один прекрасный день ее мать сообщила мне, что Берта заявляет, что носит ребенка доктора Брейера!»

Брейер рассказал, в какую ярость пришла Матильда, услышав о мнимой беременности, и как она заставила его немедленно передать Берту другому врачу и уволить Еву.

«И как вы поступили?»

«А что я мог сделать? Моя карьера, моя семья, вся моя жизнь были поставлены на карту. Это был самый худший день в моей жизни. Я прогнал Еву. Разумеется, я предлагал ей поработать со мной еще какое-то время, пока я не пристрою ее на другое место работы. Хотя она и сказала, что все понимает, она не вышла на работу на следующий день, и я никогда больше не видел ее. Я писал ей несколько раз, но она не отвечала мне.

С Бертой дела обстояли еще хуже. Когда я приехал к ней на следующий день, сознание ее уже прояснилось, она уже не бредила о своей беременности от меня. Она вообще ничего не помнила о происшедшем, и ее реакция на мое заявление о том, что я больше не могу лечить, была просто катастрофической. Она плакала, умоляла меня изменить мое решение, просила сказать ей, что она сделала не так. И, разумеется, она не была ни в чем виновата. Этот взрыв с «ребенком доктора Брейера» был одним из проявлений истерии. Ее устами говорило душевное расстройство».

«Но чье это было расстройство?» — поинтересовался Ницше.

«Ну, конечно же, это было ее психическое расстройство, но она не отвечает за него, как мы не отвечаем за причудливые случайные сочетания событий, являющиеся нам во сне. В таком состоянии люди могут говорить странные, бессвязные вещи».

«Ее слова не кажутся мне случайными или бессвязными. Вы, доктор Брейер, разрешили мне свободно вставлять любые комментарии, которые приходят мне в голову. Так вот, позвольте мне отметить, что меня удивляет ваше отношение: вы несете ответственность за все ваши мысли и все ваши поступки, тогда как она… — В голосе Ницше зазвучали суровые нотки, он потрясал пальцем перед лицом Брейера: — Она, под маской своей болезни, имеет право на все

«Но, профессор Ницше, вы же сами говорили о том, что власть, сила — это важные вещи. В силу своего положения я имел власть. Она ждала от меня помощи. Я знал о ее уязвимости, знал, что она очень любила отца, может быть, слишком сильно, и что причиной ее болезни стала его смерть. Я также знал, что она перенесла на меня всю силу любви, которую испытывала к нему, и я воспользовался этим. Я хотел, чтобы она любила меня. Знаете, какими были ее последние слова, обращенные ко мне? Сказав ей, что передаю ее другому врачу, я собрался уходить, и она прокричала мне вслед: «Вы всегда будете моим единственным мужчиной! Никто и никогда не займет ваше место!» Ужасные слова! Это говорит о том, какую глубокую рану я нанес ей. Но ужаснее всего было то, что эти слова доставили мне удовольствие! Мне нравилось, что она осознавала мою власть над ней! Теперь вы видите, что я оставил ее побежденной. Искалеченной. Я с таким же успехом мог бы связать ее и изувечить ей ноги!»

«И что же случилось с этой несчастной со времени вашей последней встречи?» — поинтересовался Ницше.

«Ее перевели в другой санаторий, в Круцлинген. Большинство старых симптомов вернулись — колебания настроения, утренняя утрата родного языка, боль, совладать с которой мог только морфий, к которому она пристрастилась. И еще один интересный момент: врач, который работал с ней в этом санатории, влюбился в нее, отказался от работы с ней и предложил ей руку и сердце!»

«О, видите, история повторяется, но уже с другим доктором!»

«Я знаю только то, что меня убивает мысль о том, что рядом с Бертой был другой мужчина. Будьте добры, включите в ваш список еще и пункт „ревность“: это одна из самых болезненных моих проблем. Меня преследуют видения: они разговаривают, прикасаются друг к другу, даже занимаются любовью. Эти образы причиняют мне сильнейшую боль, я продолжаю мучить себя. Вы понимаете меня? Приходилось ли вам когда-нибудь ревновать так сильно?»

Этот вопрос стал поворотным пунктом беседы. Сначала Брейер был предельно откровенен с Ницше, чтобы подать ему пример, надеясь подвести его к ответной откровенности. Но вскоре процесс самораскрытия полностью поглотил его. Но Брейер ничем не рисковал: Ницше, будучи уверенным в том, что он исполняет роль его консультанта, дал ему клятву о сохранении конфиденциальности.

Это было новое ощущение для Брейера: он никогда и ни с кем не был так откровенен. Был, конечно, еще Макс, но, общаясь с Максом, он заботился о том, чтобы сохранить лицо, и был крайне осторожен в выборе слов. Даже с Евой Бергер он всегда был начеку, стараясь не выглядеть перед ней стариком, из которого сыплется песок, скрывая от нее сомнения, нерешительность, то есть все то, что делает взрослого мужчину слабым и отяжелевшим в глазах молодой и привлекательной женщины.

Но когда он начал рассказывать о том, как ревнует Берту к ее новому доктору, Брейер снова стал прежде всего врачом, который лечит Ницше. Он не сказал ни слова неправды, ведь действительно ходили слухи о Берте и новом докторе, и он действительно мучился ревностью, но свои чувства он представил в сильно преувеличенном виде, пытаясь подготовить почву для ответной откровенности со стороны Ницше. Потому что Ницше наверняка испытывал ревность, будучи вовлеченным в «пифагорейские» отношения с Лу Саломе и Полем Рэ.

Но его стратегия оказалась безуспешной. По крайней мере Ницше не выказывал ни малейших признаков какого-то особого интереса к этой теме. Он лишь кивал головой, листал блокнот и просматривал записи. Наступила тишина. Мужчины смотрели на догорающий огонь. Потом Брейер достал из кармана свои массивные золотые часы — подарок отца. На обратной стороне была выгравирована надпись: «Сыну моему, Йозефу. Неси дух моего духа в будущее». Он взглянул на Ницше. Отражалась ли в этих усталых глазах надежда на приближение конца разговора? Пора было уходить.

«Профессор Ницше, общение с вами идет мне на пользу. Но я несу и ответственность за вас, и, сдается мне, я прописал вам отдых, чтобы предотвратить очередной приступ мигрени, а теперь вот нарушаю свое же предписание, заставляя вас так долго слушать меня. И еще: я помню, как вы описывали мне свой обычный день, в котором присутствовала лишь незначительная часть контактов с другими людьми. Не кажется ли вам, что это слишком большая доза общения для одного раза? Я говорю не только о том, что слишком долго вам пришлось непривычно много говорить и слушать, но о том, что вам пришлось принять слишком большую дозу чужой личной жизни?»

«Наш договор требует от меня такого же честного ответа, доктор Брейер, и я солгал бы, не согласившись с вами. Да, сегодня мы проделали огромную работу, и я устал. — С этими словами Ницше откинулся на спинку стула. — Но вы не правы в том, что касается передозировки вашей личной жизни. Я тоже учусь у вас. Именно это я имел в виду, когда говорил о том, что пришло время учиться общаться с окружающими, а мне надо начинать с нуля!»

Брейер встал и потянулся за пальто. Ницше окликнул его: «Еще один комментарий под занавес. Вы много говорили о втором пункте нашего списка: „погруженность в чужеродные мысли“. Может, за сегодняшний день мы разобрались с этой категорией, так как теперь я понимаю, как эти недостойные мысли захватывают власть над вашим сознанием. Но, как бы то ни было, это ваши мысли, и это ваше сознание. Хотелось бы знать, какую выгоду вы получаете, позволяя им появляться, или, скажу даже больше, заставляя их появляться».

Брейер, одна рука в рукаве пальто, замер: «Заставляя их появляться? Я не знаю. Я могу сказать только одно: я вижу это по-другому. Мне кажется, что это происходит со мной. Ваше заявление о том, что я заставляю их появляться — как это сказать? — не имеет для меня эмоционального смысла».

«Мы должны найти способ найти этот смысл. — Ницше встал и проводил Брейера до дверей. — Давайте проведем мысленный эксперимент. В качестве подготовки к нашей завтрашней встрече, будьте добры, подумайте над таким вопросом: если бы вы не думали об этом, о чем бы вы думали?»

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО МЮЛЛЕРА,

5 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА

Великолепное начало! Мы многого достигли. Он составил список моих проблем и планирует каждый раз рассматривать по одной из них. Хорошо. Пусть он считает, что именно этим мы и занимаемся. Чтобы помочь ему довериться мне, я сегодня содрал с себя кожу. Он не последовал моему примеру, но всему свое время. Разумеется, он был поражен, изумлен моей откровенностью.

У меня появилась интересная тактическая идея! Я опишу его ситуацию, только главным героем сделаю себя. Потом он будет давать мне консультации и, таким образом, будет консультировать сам себя. Так, например, я смогу помочь ему проработать его треугольник с Лу Соломе и Полем Рэ, если попрошу его помочь мне разобраться с моим треугольником — я, Берта и ее новый доктор. Он настолько скрытен, что это может оказаться единственным способом помочь ему. Возможно, ему никогда не хватит откровенности, чтобы прямо попросить о помощи.

У него оригинальный склад ума. Я не могу прогнозировать его ответы. Возможно, Лу Саломе права и ему суждено стать великим философом. Да, если только он будет держаться подальше от рассуждений о людях! В большинстве аспектов человеческих взаимоотношений он полнейший профан. Но когда речь заходит о женщинах, он становится варваром, почти теряет человеческий облик. Не важно, что это за женщина, не важно, что за ситуация, — его ответ предельно предсказуем: женщина — интриганка и хищница. Точно так же можно предсказать и его совет в отношении женщин: вините их во всем, карайте их! Ах да, еще одно: держитесь от них подальше!

Что касается сексуального влечения: знакомо ли ему вообще это чувство ? Или он видит в женщинах слишком большую опасность? Он должен испытывать страсть. Но куда она девается ? Она подавляется, что порождает давление, которое рано или поздно приведет к взрыву? А не это ли причина его мигрени, думаю я.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,

9-14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА

Список растет. К моим шести пунктам доктор Брейер добавил еще пять:

7. Восприятие брака, самой жизни как ловушки.

8. Отчужденность в отношениях с женой.

9. Сожаление об отказе от сексуальной «жертвы», предложенной Евой.

10. Чрезмерная озабоченность мнением о нем других врачей.

11. Ревность: Берта и другой мужчина.

Закончится ли когда-нибудь этот список? Будет ли каждый новый день добавлять к нему все новые и новые проблемы? Как мне объяснить ему, что эти проблемы требуют к себе внимания с той только целью, чтобы отвлечь его от того, что он не желает видеть? Маловажные проблемы разрастаются в его мозгу до невероятных размеров. Они когда-нибудь сгноят его тело. Когда он собрался уходить сегодня, я спросил его, о чем бы он стал думать, если бы не был ослеплен мелочами. Так я показал ему путь. Пойдет ли он по нему?

В нем удивительным образом сочетаются ум и слепота, откровенность и неискренность. Отдает ли он себе отчет в этой своей неискренности? Он говорит, я помогаю ему. Он хвалит меня. Неужели он не знает, как я ненавижу подачки? Неужели он не знает, что подачки раздирают мою кожу и лишают меня сна? Или он один из тех, кто только притворяется, что отдает, — только для того, чтобы выманить ответный дар? От меня он этого не получит. Или он один из тех, кто чтит почтение? Или он хочет найти меня, а не себя? Я ничего не должен давать ему! Когда другу нужно отдохнуть, нужно предложить ему жесткую койку!

Он обаятелен, способен на сочувствие. Берегись! В отношении некоторых вещей он поставил себе высокий стандарт, но внутренности свои в этом убедить не смог. Когда речь заходит о женщинах, он почти теряет человеческий облик. Какая трагедия — барахтаться в этих нечистотах! Я знаю, что это такое: полезно оглянуться назад и увидеть, через что мне пришлось пройти.

Самое большое дерево достигает наивысших высот и уходит корнями в темноту, даже во зло; но оно не тянется вверх и не стремится вниз. Животная похоть истачивает его силы — и его разум. Его разрывают на части три женщины, и он благодарен им. Он лижет их окровавленные клыки.

Одна из них окутывает его мускусным облаком и делает вид, что готова на самопожертвование. Она предлагает ему «дар» рабства — его рабства.

Другая мучает его. Она притворяется слабой, чтобы прижиматься к нему при ходьбе. Она притворяется спящей, чтобы положить голову на его мужское достоинство, а устав от этих мелких уколов, она подвергает его публичному унижению. Когда игра прекращается, она идет дальше и отрабатывает свои приемчики на следующей жертве. А он не видит этого. Он любит ее, несмотря ни на что. Что бы она ни делала, он списывает это на ее болезнь и продолжает любить ее.

Третья женщина взяла его в вечное рабство. Но мне она нравится больше двух остальных. Она, по крайней мере, не пытается скрыть свои когти!

* * *

ПИСЬМО ФРИДРИХА НИЦШЕ, АДРЕСОВАННОЕ ЛУ САЛОМЕ.

ДЕКАБРЬ 1882 ГОДА

Дорогая моя Лу,

…Я был твоим лучшим адвокатом, но и самым безжалостным судьей! Я требую, чтобы ты судила себя сама и сама же назначила наказание… Я принял решение, еще в Орта, что открою тебе всю мою философию. О, ты даже не представляешь себе, что это было за решение: я думал, что лучшего подарка быть не может…

Тогда я считал тебя видением, воплощением моего земного идеала. Прошу, заметь: у меня ужасное зрение!

Я уверен, никто не думает о тебе лучше, но и хуже о тебе никто не думает.

Если бы я создавал тебя, я наделил бы тебя более крепким здоровьем и еще много чем, что гораздо более ценно… и, наверное, чуть большей любовью ко мне (хотя как раз это наименее важно). То же самое и в отношении друга Рэ. Ни ему, ни тебе я не смогу ни единым словом обмолвиться о том, что происходит у меня в сердце. Сдается мне, вы не имеете ни малейшего представления о том, что я хочу, но я задыхаюсь в этом вынужденном безмолвии, ведь я люблю вас обоих.

Ф.Н.