Глава 12

ЯЗЫКОВЫЕ МАВЕНЫ. Кто решает, правильно или неправильно мы говорим

Представьте себе, что вы смотрите документальный фильм о дикой природе. Экран показывает обычные роскошные виды: животных в их естественных местах обитания. Но голос за кадром сообщает вызывающие беспокойство факты. Дельфины плавают не тем стилем. Белоголовые воробьиные овсянки безответственно понижают качество своего чириканья. Гнезда синиц не так сконструированы, панды держат бамбук не в той лапе, песня горбатого кита содержит несколько всем известных ошибок, а крики обезьян уже на протяжении нескольких сотен лет находятся в состоянии хаоса и деградации. Вы наверняка отреагируете на это так: «Что, черт возьми, это за „ошибки в песне горбатого кита“? Разве песня горбатого кита это не все что угодно, что захочется спеть горбатому киту? И, как бы там ни было, кто этот комментатор?»

Но люди считают, что такое же заявление о человеческом языке не просто исполнено глубокого значения, но еще и повод для тревоги. Джонни не может составить грамматически правильное предложение. Образовательные стандарты падают, а поп-культура насаждает непроизносимый бредовый жаргон серфингистов, диск-жокеев и «девушек из Долины»131, и мы превращаемся в безграмотную нацию — неправильно употребляем hopefully ‘авось’, путаем lie ‘ложиться’ и lay ‘лежать’, считаем, что слово data ‘данные’ стоит в единственном числе и позволяем нашим причастиям быть обособленными. Английский язык будет постепенно приходить в упадок, пока мы не вернемся к основам и не начнем вновь уважать наш язык.


131 Собирательный образ недалеких молодых девиц, язык которых изобилует сленговыми словечками; вначале так называли девиц из Долины Сан-Фернандо (южн. Калифорния) с узкоограниченным кругом интересов. — Прим. ред.


Конечно, для лингвиста или психолингвиста язык не похож на песню горбатого кита. Определить, является ли конструкция «грамматически правильной», можно, найдя людей, которые говорят на этом языке, и спросив их. Поэтому, когда людей обвиняют в том, что они говорят «грамматически неправильно» на своем собственном языке или нарушают «правило», это значит, что в воздухе должно носиться какое-то другое чувство «грамматической правильности» и «правил». На самом деле, извращенная вера в то, что люди не знают своего собственного языка — это помеха при проведении лингвистического исследования. Вопрос лингвиста информанту о том, какую форму он употребляет в речи (скажем, sneaked или snuck), часто будет отброшен назад бесхитростным встречным вопросом: «Нет, лучше я не буду и пытаться; а как правильно?»

Лучше мне в этой главе разрешить для вас это противоречие. Вспомните о журналистке Эрме Бомбек, не верившей в саму гипотезу существования грамматического гена, потому что в классе ее мужа-учителя было тридцать семь учеников, считавших, что bummer ‘отстой’ — это предложение. И вы тоже можете недоумевать: если язык так же инстинктивен, как плетение паутины, если каждый трехлетний ребенок — это грамматический гений, если строение синтаксиса закодировано в наших ДНК и заложено в наш мозг, то почему с английским языком творится неизвестно что? Почему среднестатистический американец кажется идиотом, несущим какую-то тарабарщину каждый раз, когда он открывает рот или касается пером бумаги?

Противоречие начинается с того факта, что слова «правило», «грамматически правильный» и «грамматически неправильный» имеют совершенно разные значения для ученого и для непрофессионала. Те правила, которые люди учат (или, скорее, так и не выучивают) в школе, называются прескриптивными правилами, предписывающими, как «следует» говорить. Ученые, изучающие язык, предлагают дескриптивные правила, описывающие, как люди в действительности говорят. Это совершенно разные вещи, и у ученых есть веская причина сосредоточить внимание на дескриптивных правилах.

Для ученого фундаментальный факт о человеческом языке — это полная невероятность его существования. Большинство объектов во вселенной: озера, камни, деревья, черви, коровы, машины — не разговаривают. Даже для людей звуки их языка — это бесконечно малая часть тех звуков, которые в состоянии издать человеческий рот. Я могу создать комбинацию слов, объясняющую, как занимаются любовью осьминоги или как удалить вишневые потеки с платья; переорганизовать слова, даже самым незначительным образом, и результатом станет предложение с другим значением или, скорее всего, словесный винегрет. Как нам нужно расценивать это чудо? Что потребуется, чтобы создать устройство, которое бы дублировало человеческий язык?

Очевидно, нужно заложить в него некоторые правила, но какие? Прескриптивные правила? Представьте себе говорящий механизм, сконструированный так, чтобы подчиняться правилам типа: «Не расщепляй инфинитивы» или «Не начинай предложение с because ‘потому что’». Этот механизм не заработает никогда. На самом деле, у нас уже есть механизмы, которые не расщепляют инфинитивы, они называются отвертками, водопроводными кранами, кофейными автоматами и т.д. Прежде всего, прескриптивные правила бесполезны без гораздо более фундаментальных правил, создающих предложения и расписывающих словарную статью для слова because, — это правила, описанные в главах 4 и 5. Такие правила никогда не упоминаются в пособиях по стилистике или школьных учебниках, потому что авторы справедливо предполагают, что каждый, кто способен прочитать руководство, уже должен их знать. Никому, даже «девушке из Долины», не нужно запрещать говорить Apples the eat boy ‘Яблоки есть мальчик’, или The child seems sleeping ‘Ребенок, кажется, во сне’, или Who did you meet John and ‘Кого ты встретила Джона и?’ или любые другие математически возможные комбинации слов из миллионов и триллионов возможных. Поэтому, когда ученый рассматривает весь высоко технологичный ментальный механизм, необходимый для организации слов в простые предложения, то прескриптивные правила, в лучшем случае, незначительные маленькие украшеньица. Сам факт, что их нужно заучивать, показывает, что они чужды естественной работе языковой системы. Можно предпочесть верно следовать прескриптивным правилам, но они имеют не больше отношения к человеческому языку, чем критерий для оценки кошек на выставке — к биологии млекопитающих.

Поэтому нет никакого противоречия в словах о том, что каждый нормальный человек может говорить грамматически правильно (в смысле систематичности) и грамматически неправильно (в смысле «не так, как предписывается»), точно так же, как не будет противоречием сказать, что такси подчиняется законам физики, но нарушает законы Массачусетса. Но тут возникает вопрос. Кто-то где-то должен принимать решение о том, что будет для всех остальных «правильным английским». Кто? Академии английского языка не существует, и слава Богу; Академия французского языка занимается тем, что развлекает иностранных журналистов принятыми после жарких дебатов решениями, на которые французы весело плюют. Не существовало и никаких отцов-основателей на Учредительной конференции английского языка у начала времен. Законники, учреждающие «правильный английский», на самом деле являются неформальной сетью редакторов; авторов раздела «словоупотребление» в словарях; авторов пособий и руководств по стилистике; учителей английского языка; журналистов и ученых мужей. Их авторитет и их утверждения основываются на том, что они посвятили себя воплощению стандартов, которые верно служили языку в прошлом, особенно в прозе лучших авторов, и которые максимально воплощают его ясность, логику, последовательность, лаконичность, изящество, традиционность, точность, стабильность, целостность и выразительность. (Некоторые из них идут еще дальше и заявляют, что они охраняют способность мыслить ясно и логически. Это радикальное уорфианство — обычное дело среди ученых мужей в области языка, и не удивительно: кто же захочет занять место сельской учительницы, если можно стать опорой самой рациональности?) Уильям Сэфайр, ведущий еженедельную колонку «О языке» в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин», называет себя «языковым мавеном» — от слова на идиш, означающего эксперта, что дает нам удобный термин для обозначения всей этой группы.

Которой я говорю: мавены-шмавены! Жители киббуцов и нудники и то имеют к этому больше отношения. Потому что существуют такие замечательные факты. Большинство прескриптивных правил языковых мавенов не имеют смысла ни на каком уровне. Это просто фольклор, зародившийся из сумасбродства несколько сотен лет назад, да так себя и увековечивший. Потому что, сколько эти правила существуют, столько говорящие ими пренебрегают, столетие за столетием вызывая одинаковые сетования на то, что язык все больше приходит в упадок. Все лучшие англоязычные авторы во все времена, включая Шекспира и большинство самих мавенов, были в числе самых злостных нарушителей. Эти правила не соответствуют ни логике, ни традиции, и если им когда-либо будут следовать, то это заставит авторов выдавать громоздкую, неуклюжую, многословную, двусмысленную, непонятную прозу, в которой некоторые мысли вообще невозможно выразить. И действительно, многие «невежественные ошибки», которые призваны исправить эти правила, демонстрируют изящную логику и тонкую чувствительность к грамматической текстуре языка, чего мавены не замечают.

Постыдный факт существования мавенов уходит корнями в XVIII столетие. Лондон к тому времени стал политическим и финансовым центром Англии, а Англия стала центром могущественной империи. Лондонский диалект вдруг оказался языком с мировым значением. Люди науки начали критиковать его, как они стали бы критиковать любой общественный институт: отчасти для того, чтобы поставить под вопрос обычаи, а следовательно, авторитет суда и аристократии. Латынь все еще считалась языком просвещения и образования (не считая того, что это был язык сравнительно обширной империи), и она была предложена в качестве идеала точности и логики, которому должен следовать английский. Это также была эпоха беспрецедентной социальной мобильности, и каждый, кто хотел самосовершенствоваться и получать образование, и кто хотел прослыть культурным человеком, должен был освоить наилучшую версию английского языка. Эти тенденции создали спрос на руководства и пособия по стилистике, рыночное предложение которых не замедлило появиться. Подгонка английской грамматики под латинский образец сделала эти книги полезными в том смысле, что они помогали юным ученикам овладевать латынью. По мере того, как конкуренция становилась жесткой, пособия старались перещеголять друг друга, включая все большее количество все более замысловатых правил, которые не мог позволить себе проигнорировать ни один культурный человек. Большинство кошмаров современной прескриптивной грамматики (не расщепляй инфинитивы, не заканчивай предложение предлогом) восходят к этой грамматической одержимости XVIII столетия.

Конечно, заставлять современных англоговорящих не расщеплять инфинитив, потому что этого не делалось в латыни, настолько же разумно, насколько заставлять современных жителей Англии носить тоги и лавровые венки. Юлий Цезарь не мог бы расщепить инфинитив, даже если бы хотел это сделать. В латыни инфинитив — это одно цельное слово, например, facere или dicere, синтаксический атом. Английский — язык другой. Это «изолирующий» язык, строящий предложения из многих простых слов вместо нескольких сложных. Инфинитив состоит из двух слов — дополнительной частицы to и глагола go. Слова по определению способны выстраиваться в разных комбинациях, и нет никакой убедительной причины, по которой между ними не могло бы встать наречие:

Space, the final frontier… These are the voyages of the starship Enterprise. Its five-year mission: to explore strange new worlds, to seek out new life and civilizations, _to boldly go_ where no man has gone before.

‘Космос — последняя граница… В полете — космический корабль «Энтерпрайз». Его пятилетняя миссия — исследовать незнакомые новые миры, отыскать новую жизнь и новые цивилизации, _дерзко достигнуть_ тех пределов, где еще не был человек’ (расщепленный инфинитив подчеркнут).


Может быть лучше сказать to go boldly? Ну извините, ребята, там разумной жизни нет. Что же касается беззаконных предложений, которые заканчиваются предлогом (а они были невозможны в латыни благодаря системе падежных маркеров, что неприменимо в бедном на падежи английском), то как сказал Уинстон Черчилль: It is a rule up with which we should not put ‘Это правило, от которого мы не должны страдать’132.


132 Черчилль обыгрывает это правило, убирая предлог с конца предложения, от чего оно звучит совершенно неестественно. — Прим. перев.


Но если прескриптивное правило было учреждено, то от него очень трудно избавиться, каким бы смехотворным оно ни было. Внутри образовательных учреждений и учреждений, связанных с созданием текстов, эти правила выживают благодаря той же самой динамике, которая поддерживает ритуальные увечья половых органов и третирование новичков: если я через это прошел, а я ничем не хуже тебя, то почему тебе должно быть легче? Каждый, кому захочется опровергнуть это правило примером, должен больше беспокоиться о том, чтобы читатели не заподозрили его в невежестве, чем о том, чтобы правилу был брошен вызов. (Я признаю, что именно это удержало меня от того, чтобы расщепить несколько достойных расщепления инфинитивов.) Возможно, важнее всего следующий факт: поскольку прескриптивные правила так психологически неестественны, что их может твердо придерживаться только человек, допущенный к «правильному» образованию, то они служат шибболетами, отделяющими элиту от черни.

Концепция шибболета («поток» на иврите) происходит из Библии:

И перехватили Галаадитяне переправу через Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: «нет». Они говорили ему: «скажи шибболет», а он говорил «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закалали у переправы через Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи. (Книга Судей 12: 5–6)


Вот каким страхом был движим рынок прескриптивной грамматики в Соединенных Штатах в прошлом веке. По всей стране люди говорят на диалекте английского языка, некоторые черты которого датируются раннеанглийским периодом; X. Л. Менкен назвал этот диалект американским языком. Этому языку не повезло, он не стал стандартным языком правительственных структур и образования, и в школьных программах по «грамматике» отведено много времени тому, чтобы заклеймить его как неаккуратную, грамматически неправильную речь. Вот всем знакомые примеры: ask a question, working’, ain’t, I don’t see no birds, he don’t, them boys, we was и формы прошедшего времени: drug, seen, clumb, drownded и growed. Для честолюбивых взрослых, которые не смогли закончить образование, в журналах есть объявления на целую страницу, приглашающие на корректировочные курсы, где под кричащим заголовком: «А ВЫ ДЕЛАЕТЕ ЭТИ ПОСТЫДНЫЕ ОШИБКИ?» идут списки примеров.

* * *

Зачастую языковые мавены утверждают, что нестандартный американский английский не просто отличается от стандартного, а что он менее сложен и логичен. При этом, как им приходится признать, трудно придраться к нестандартным формам неправильных глаголов, типа drag—drug (а тем более, к тем, которые стали стандартными, как feeled и growed). В конце концов, как отмечает Ричард Ледерер, в «правильном» английском: «Сейчас мы speak (‘говорим’), а раньше spoke (‘говорили’); некоторые краны leak (‘текут’), но никогда не loke. Сейчас мы write (‘пишем’), но сначала мы wrote (‘писали’), мы bite (‘прикусываем’) наши языки, но никогда не bote»133. На первый взгляд, мавенам было бы проще взять несогласование в лице и числе у He don’t и We was (вместо He doesn’t и We were) и доказать, что его нужно упорядочить. Но подобная тенденция существует в стандартном английском уже несколько столетий. Никто не огорчается, что мы больше не выделяем 2-е лицо ед. ч. глаголов, как например: sayest. Исходя из этого критерия, превосходство имеют нестандартные диалекты, потому что их носители могут употреблять местоимения 2-го лица ед. ч., например, y’all и youse, а носители стандартного английского — нет.


133 Формы loke и bote вполне могли бы существовать по аналогии со spoke и wrote, но тем не менее, у глаголов leak и bite другие формы прошедшего времени. — Прим. перев.


На этом месте защитники стандарта вполне могут извлечь пресловутое двойное отрицание, как например I can’t get no satisfaction ‘Я не могу получить никакого удовлетворения’. Логически два отрицания нейтрализуют друг друга, и нас учат: на самом деле, мистер Джаггер в этой строке из песни говорит, что он удовлетворен, а песня должна была называться «I can’t get any satisfaction». Но это неудовлетворительный аргумент. Сотни языков требуют от тех, кто на них говорит, второго отрицания, стоящего где-нибудь в «сфере действия», как это называют лингвисты, отрицаемого глагола. Так называемое двойное отрицание, далекое от того, чтобы считаться порчей, было нормой в среднеанглийском времен Чосера, а известный современный пример — это отрицание во французском Je ne sais pas, где и ne, и pas оба выражают отрицание. Придите же к мысли о том, что стандартный английский ничем от этого не отличается. Что означают any, even и at all в следующих предложениях:

I didn’t buy any lottery tickets. букв. ‘Я не купил каких-либо лотерейных билетов’.

I didn’t eat even a single French fry. букв. ‘Я сегодня не съел даже единственного чипса’.

I didn’t eat fried food at all today. букв. ‘Я совсем не ел сегодня жареное’.


Ясно, что отличий не много; их нельзя использовать по отдельности, как показывают следующие странные предложения:

I bought any lottery tickets. букв. ‘Я купил какие-либо лотерейные билеты’.

I ate even a single French fry. букв. ‘Я сегодня съел даже единственный чипс’.

I ate fried food at all today. букв. ‘Я совсем ел сегодня жареное’.


Эти слова делают в точности то же самое, что в нестандартном американском английском делает no: как и в предложении-эквиваленте I didn’t buy no lottery tickets ‘Я не купил никаких лотерейных билетов’ оно согласуется с отрицаемым глаголом. Небольшая разница в том, что нестандартный английский выбрал в качестве согласующегося элемента слово no, а стандартный английский предпочел слово any; а во всем остальном эти предложения — почти переводы друг друга. Тут нужно сделать еще одно замечание. В грамматике стандартного английского двойное отрицание не то же самое, что и соответствующее ему утверждение. Никому не придет в голову сказать I can’t get no satisfaction ни с того, ни с сего, чтобы похвастаться, что он легко получает удовлетворение. Существуют условия, при которых можно использовать эту конструкцию для отрицания предшествовавшего отрицания в беседе, но отрицать отрицание — это не то же самое, что делать утверждение; и даже тогда его можно будет использовать, только сделав на нем сильное ударение, как показывает следующий придуманный пример:

As hard as I try not to be smug about the misfortunes of my adversaries, I must admit that I can’t get no satisfaction out of his tenure denial.

‘Как бы я ни старался не радоваться провалам моих противников, я должен признать, что не могу не получить удовлетворения от того, что ему отказали в полномочиях’.


Поэтому заявление о том, что использование нестандартной формы ведет к путанице — это просто педантизм.

Медвежье ухо к просодии (ударению и интонации) и забывчивость по отношению к принципам дискурса и риторики — это важные орудия труда для языкового мавена. Возьмем якобы «грубую ошибку» современной молодежи — выражение I could care less ‘Меня это могло бы волновать и меньше’. Взрослые замечают, что подростки пытаются выразить презрение, но в этом случае они должны бы были сказать I couldn’t care less ‘Меня это не может волновать еще меньше’. Если они говорят, что могли бы волноваться и меньше, это значит, что проблема их действительно волнует, а это противоположно тому, что они пытаются выразить. Но если зануды перестанут набрасываться на подростков и пристально вглядятся в эту конструкцию, то они увидят, что их доказательство фальшиво. Послушайте, как произносятся два эти предложения:



ris55.png


Мелодика и ударение совершенно различны, и на то имеются все основания. Второй вариант не нелогичен, он саркастичен. Цель сарказма в том, чтобы сделать утверждение, которое будет демонстративно ложным и будет сопровождаться нарочито манерной интонацией, которую человек намеренно воспримет как противоположную. Это можно хорошо перефразировать так: Oh year, as if there was something in the world that I care less about ‘Да, как будто есть в мире что-то, о чем я могу меньше волноваться’.

Иногда так называемая грамматическая «ошибка» логична не только в том смысле, что она рациональна, но в смысле соблюдения различий с точки зрения формальной логики. Рассмотрим следующее «варварство», которое приводит в пример почти что каждый языковой мавен:

Everyone returned to their seats ‘Каждый вернулся на свои места’.

Anyone who thinks a Yonex racket has improved their game raise your hand ‘Каждый, кто считает, что «Ракетка Йонекса» сыграли лучше, поднимите руку’.

If anyone calls tell them I can’t come to the phone ‘Если кто-то позвонит, скажи им, что я не могу подойти к телефону’.

Someone dropped by but they didn’t say what they wanted ‘Кто-то заходил, но они не сказали, чего хотели’.

No one should have to sell their home to pay for medical care ‘Никто не должен продавать свои дом, чтобы заплатить за медицинское обслуживание’.

He’s the one of those guys who’s always patting himself on the back ‘Он один из тех ребят, который всегда чешет себе спину’. [реальное высказывание Холдена Колфилда из романа Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи»]134


134 Сравните с этими «ошибками» следующие нормальные для русского языка предложения: Все вернулись на свое место, Люди не должны продавать свой дом, чтобы заплатить за медицинское обслуживание. — Прим. перев.



Они объясняют: everyone ‘каждый’ означает every one букв. ‘каждый один’ — это подлежащее в единственном числе, которое не может предшествовать местоимению во множественном числе, такому, как their ‘их, свои’. Они настаивают на Everyone returned to his seat ‘Каждый вернулся на свое место’, букв. ‘Каждый вернулся к его месту’, If anyone calls tell him I can’t come to the phone ‘Если кто-то позвонит, скажи ему, что я не могу подойти к телефону’.

Если такие уроки пытались преподать вам, то на этом месте вам могло стать немного не по себе. Каждый вернулся к его месту звучит как если бы во время перемены в аудитории засекли Брюса Спрингстина135, и все бросились назад и столпились возле его места в ожидании автографа. Если велика вероятность того, что позвонивший будет женского пола, то странно просить соседа по комнате сказать что-то ему (если, конечно, вы не из тех, кто озабочен «сексистским языком»). Это чувство беспокойства — красный флаг для любого серьезного лингвиста — обязательно будет сопровождать каждое из таких предложений. Когда вас снова будут укорять за этот грех, попросите господина остряка-самоучку исправить такой пример:


135 Спрингстин Брюс (р. 1949) — известный американский рок-музыкант, лауреат премий «Гремми» (за песню «Танцы в темноте») и «Оскар» (за песню к фильму «Филадельфия»). — Прим. ред.


Mary saw everyone before John noticed them ‘Мэри увидела каждого, прежде, чем их увидел Джон’.


И посмотрите, как он будет корчиться от стыда, придумывая неподдающееся пониманию «улучшение»: Mary saw everyone before John noticed him ‘Мэри увидела каждого прежде, чем его увидел Джон’.

Логика этого такова, что вы, Холден Колфилд, и все остальные, кроме языковых мавенов, интуитивно схватываете, что everyone ‘каждый’ и they ‘они’ — это не «антецедент» и «местоимение», относящиеся к одному и тому же лицу, что должно заставлять их согласовываться в числе. Это — «количественный определитель» и «связанная переменная» — другой вид логических отношений. Everyone returned to their seats ‘Каждый вернулся на свои места’ означает «Для всех X, X вернулся на место X». «X» не относится к какому-то определенному лицу или группе людей, это просто должностное лицо, следящее за ролями, которые исполняют участники действия, вступая в различные отношения. В данном случае тот X, который вернулся на место, это тот же самый X, который владеет местом, на которое X возвращается. Местоимение their ‘свои’ здесь на самом деле стоит не во множественном числе, потому что оно не относится ни к одной вещи, ни ко многим, оно вообще ни к чему не относится. То же самое верно и для гипотетического позвонившего: он может быть один, его может вообще не быть или телефон может разорваться от звонков потенциальных поклонников; важно лишь то, что каждый раз, когда кто-то звонит, если звонящий вообще существует, то отставку получит этот звонящий, а не кто-нибудь еще.

Тогда, основываясь на логике, переменные — это не то же самое, что знакомые нам «референциальные» местоимения, вызывающие согласование в числе (он означает какого-то определенного человека, они означает несколько определенных людей). Некоторые языки предусмотрительно предлагают говорящим на них различные слова для обозначения референциальных местоимений и переменных. Но английский скуп: когда говорящему нужно употребить переменную, то референциальное местоимение призвано одолжить для этого свое имя. Поскольку это не настоящие референциальные местоимения, а только их омонимы, то непонятно почему просторечное решение отобрать для этой цели they ‘они’, their ‘их, свои’, them ‘им’, чем-то хуже, чем прескриптивные рекомендации выбрать he ‘он’, his ‘его’, him ‘ему’. И действительно, у слова they ‘они’ есть то преимущество, что оно охватывает оба пола и хорошо чувствует себя в более широком спектре предложений.

Многие годы языковые мавены оплакивали то, как английский превращает существительные в глаголы. Все следующие глаголы подвергались осуждению в нашем веке:

to caveat ‘ходатайствовать’

to input ‘вводить данные’

to host ‘принимать у себя’

to nuance ‘обозначать нюансы’

to access ‘получать доступ’

to chair ‘председательствовать’

to dialogue ‘вести диалог’

to showcase ‘выставлять на витрину’

to progress ‘прогрессировать’

to parent ‘усыновлять’

to intrigue ‘интриговать’

to contact ‘контактировать’

to impact ‘воздействовать’


Как вы видите, их спектр широк: от тех, употреблять которые немного затруднительно, до тех, без которых невозможно обойтись. На самом деле, легкий переход существительных в глаголы был частью английской грамматики на протяжении столетий, это один из тех процессов, которые делают английский английским. По моим подсчетам, примерно пятая часть английских глаголов первоначально были существительными. Возьмем хотя бы человеческое тело:

head ‘голова’ — head a committee ‘возглавлять комитет’

scalp ‘кожа черепа’ — scalp the missionary ‘оскальпировать миссионера’

eye ‘глаз’ — eye a babe ‘присматривать за малышом’

nose ‘нос’ — nose around the office ‘выслеживать сотрудников’

mouth ‘рот’ — mouth the lyrics ‘читать стихи’

gum ‘десна’ — gum the biscuit ‘посасывать печенье’

teeth ‘зубы’ — begin teething ‘начать прорезаться’

tongue ‘язык’ — tongue each note on the flute ‘формировать ноты при игре на флейте’

jaw ‘челюсть’ — jaw at the referee ‘оскалиться на судью’

neck ‘шея’ — neck in the back seat ‘откинуться на заднем сидении’

back ‘спина’ — back a candidate ‘поддерживать кандидата’

arm ‘рука’ — arm the militia ‘вооружить милицию’

shoulder ‘плечо’ — shoulder the burden ‘взвалить бремя’

elbow ‘локоть’ — elbow your way in ‘пробить себе дорогу’

hand ‘кисть руки’ — hand him a toy ‘протянуть ему игрушку’

belly ‘живот’ — belly up to the bar ‘привалиться животом к стойке бара’

stomach ‘желудок’ — stomach someone’s complaint ‘переварить чьи-то жалобы’

finger ‘палец’ — finger the culprit ‘указывать на обвиняемого’

knuckle ‘сустав’ — knuckle under ‘сдаться’

thumb ‘большой палец’ — thumb a ride ‘ездить автостопом’

wrist ‘запястье’ — wrist it into the net ‘отбить мяч (в теннисе)’

leg ‘нога’ — leg it across town ‘шататься по городу’

heel ‘пятка’ — heel on command ‘повернуться по команде’


Я мог бы продолжить этот список, но не в книге для семейного чтения.

В чем проблема? Кажется, озабоченность вызвана тем, что некоторые носители языка с затуманенным рассудком медленно стирают разницу между существительными и глаголами. И опять, к простому человеку с улицы не проявлено никакого уважения. Вы помните то явление, с которым мы столкнулись в главе 5? Прошедшее время бейсбольного термина to fly out — это flied, а не flew, точно так же мы говорим ringed the city ‘окружил город’, а не rang и grandstanded ‘выступал публично’, a не grandstood. Это — глаголы, произошедшие от существительных (a pop fly ‘высоко, но недалеко отбитый мяч (в бейсболе)’, a ring around the city ‘кольцо вокруг города’, a grandstand ‘трибуна’). Носители языка явно чувствуют, как образованы эти слова. Они избегают стандартной формы, такой, как flew out, потому что в их ментальных словарях статья бейсбольного термина to fly отличается от словарной статьи обычного глагола to fly (то, что делают птицы). В первом случае слово представлено как глагол, основанный на корне существительного, во втором — как глагол, основанный на глагольном корне. Только глагольному корню позволяется иметь нерегулярную форму прошедшего времени — flew, потому что понятие о форме прошедшего времени имеет смысл только для глагола. Это явление показывает, что когда люди используют существительное как глагол, они усложняют свои ментальные словари, а не наоборот: слова не перестают идентифицироваться как глаголы в противоположность существительным; есть глаголы, есть существительные, а есть глаголы, основанные на существительных, и для каждого из них у людей отдельная ментальная бирка.

Самый замечательный аспект этого особого статуса «глагол на основе существительного» в том, что подсознательно все его уважают. Вспомните главу 5: если вы образуете новый глагол, основанный на существительном, например, на чьем-то имени, он всегда образован стандартно, даже если новый глагол звучит так же, как и старый, неправильный. (Например, Мей Джемисон, красивая негритянка-астронавт out-Sally-Rided Sally Ride ‘превзошла («обскакала») Сэлли Райд’, а не out-Sally-Rode Sally Ride.) Моя рабочая группа предложила этот тест, где было около двадцати пяти новых глаголов, образованных от существительных, сотням людей: студентам; тем, кто откликнулся на объявление, данное нами в таблоиде, приглашавшее добровольцев без высшего образования; школьникам; даже четырехлетним детям. Все они поступали как хорошие интуитивные грамматисты — давали словоизменение глаголов, произошедших от существительных, не так, как старых неправильных глаголов.

Существует ли где-нибудь тот, кто не улавливает этот принцип? Да, языковые мавены. Посмотрите на то, что пишет о слове broadcasted (broadcast ‘осуществлять радиовещание’) Теодор Бернстейн в книге «Пишем вдумчиво» (Bernstein Theodore. The Careful Writer):

Если вы думаете, что правильно forecasted ‘предсказали’ ближайшее будущее английского языка и casted ‘связали свою судьбу’ со вседозволенностью, вы можете воспринять и broadcasted, по крайней мере по отношению к радио, как это делают некоторые словари. Тем не менее, мы, все остальные, решим, что как бы ни было соблазнительно превратить все неправильные глаголы в регулярные, это не может быть сделано по указу136, как не может это быть сделано и за один вечер. Мы будем продолжать использовать broadcast как форму прошедшего времени и причастия, чувствуя, что нет никакой причины превращать его в broadcasted, кроме как по аналогии или будучи последовательным, или исходя из логики, которую сами сторонники вседозволенности так часто презирают. Эта наша позиция не вступает в противоречие с нашей позицией по отношению к слову flied — бейсбольному термину, у которого есть реальная причина существовать в таком виде. Некоторые глаголы образованы нерегулярно — и от этого факта никуда не денешься.


136 В оригинале употреблена английская транскрипция русского слова «указ» — ukase. — Прим. перев.



Отмеченное Бернстейном «реальное право» flied — это его особое значение в бейсболе, но это ложное право: see a bet ‘принять ставку предыдущего игрока (в покере)’, see ‘видеть’, cut a deal ‘прийти к соглашению (в бизнесе)’, cut ‘отрезать’ и take the count ‘не встать на счете «10» (в боксе)’, take ‘брать’ — тоже особые значения, но они продолжают сохранять свои формы прошедшего времени — saw, cut, took, а не переключаются на seed, cutted и taked. Нет, это слово обладает реальным правом, потому что to fly out означает to hit a fly, a a fly — это существительное. По этой же причине люди говорят broadcasted: дело не в том, что они хотят превратить все неправильные глаголы в правильные за один вечер, а в том, что они мысленно анализируют глагол to broadcast как to make a broadcast ‘транслировать радиопередачу’, то есть как происходящий от гораздо более распространенного слова a broadcast ‘радиопередача’. (Первоначальное значение этого глагола ‘разбрасывать семена’ сейчас уже позабыто всеми, кроме огородников.) Как глагол, основанный на существительном, to broadcast не имеет права на необычную форму прошедшего времени, поэтому немавены разумно применяют к нему правило «добавь суффикс -ed».

Я чувствую себя обязанным обсудить еще один пример — многократно обливавшееся грязью слово hopefully. Считается, что предложение Hopefully, the treaty will pass ‘Авось, договор пройдет’ — это грубая ошибка. Наречие hopefully происходит от прилагательного hopeful ‘подающий надежды’ и означает ‘образ действия, при котором кто-то полон надежды’. Отсюда следует, говорят мавены, что это слово должно быть использовано только когда предложение относится к человеку, делающему что-то, будучи исполненным надежды. А если надежды исполнен сам автор высказывания, то он должен сказать It is hoped that the treaty will pass ‘Есть надежда, что договор пройдет’ или If hopes are realized the treaty will pass ‘Если наши надежды реализуются, то договор пройдет’ или I hope that the treaty will pass ‘Я надеюсь, что договор пройдет’.

А теперь рассмотрим следующее:


1. Это просто не правильно, что английское наречие обязательно должно указывать на образ, которым осуществляется действие. Наречия бывают двух видов: наречия «глагольной группы», такие, как carefully ‘осторожно’, которые относятся к актору, и наречия, относящиеся ко всему предложению, такие как frankly ‘откровенно говоря’, указывающие на отношение говорящего к содержанию предложения137. Вот еще примеры наречий, относящихся ко всему предложению:


137 «Наречия, относящиеся ко всему предложению» аналогичны вводным словам и оборотам. К сожалению, в русском языке не существует полного аналога вводного слова для hopefully, что заставляет переводить его как «авось». — Прим. перев.


accordingly ‘соответственно’

curiously ‘любопытно [что]’

oddly ‘странным образом’

admittedly ‘по общему признанию’

generally ‘в общем’

predictably ‘предсказуемым образом’

basically ‘в основном’

honestly ‘если честно, то’

roughly ‘грубо говоря’

ideally ‘в идеале’

seriously ‘если серьезно, то’

supposedly ‘предположительно’


Обратите внимание на то, что многие из таких наречий, относящихся ко всему предложению, как например, happily и honestly происходят от наречий глагольной группы и практически не бывают двусмысленными в контексте. Использование hopefully в качестве наречия, относящегося ко всему предложению, началось по меньшей мере с 30-х годов (как говорит «Оксфордский словарь английского языка»), а в речи и того раньше, став более чем разумным воплощением этого деривационного процесса.


2. Предложенные альтернативы, такие как It is hoped that и If hopes are realized содержат четыре известных греха плохого стиля: пассивный залог, лишние слова, затуманенность содержания, помпезность.


3. Предложенные альтернативы означают не то же самое, что hopefully, поэтому запрет на это слово сделает некоторые мысли невыразимыми. Hopefully позволяет сделать полное надежды предположение, в то время как I hope that и It is hoped that просто описывают ментальное состояние некоторых людей. Так, мы можем сказать I hope, that the treaty will pass but it isn’t likely ‘Я надеюсь, что договор пройдет, но это маловероятно’, но будет странно сказать Hopefully the treaty will pass but it isn’t likely.


4. Мы обязаны использовать слово hopefully только как наречие глагольной группы, как в следующих предложениях:

Hopefully, Larry hurled the ball toward the basket with one second left in the game ‘Лэрри на авось забросил мяч в корзину на последней секунде игры’.

Hopefully, Melvin turned the record over and set back down on the couch eleven centimeters closer to Ellen ‘Мелвин на авось перевернул пластинку и снова сел на кушетку, на одиннадцать сантиметров ближе к Эллен’.



Называйте меня неотесанным, называйте меня невежественным, но эти предложения не принадлежат ни к одному из тех языков, на которых я говорю.

Представьте себе, что в один прекрасный день кто-то объявит о том, что до этого все совершали грубую ошибку. Правильное название того города в Огайо, который люди называют Кливлендом, на самом деле — Цинциннати, а правильное название того города, который люди называют Цинциннати, на самом деле — Кливленд. Знаток не объясняет, почему, но настаивает на том, что так правильно, и что каждый, кому не безразличен язык, должен немедленно изменить свой взгляд (да, свой, а не свои взгляды) на название этих городов, невзирая на то, какую путаницу и какие расходы это повлечет. Вы наверняка подумаете, что этот человек не в своем уме. Но когда журналист или редактор заявляет то же самое о hopefully, то он считается опорой грамотности и высоких стандартов.

* * *

Я разоблачил девять характерных мифов языкового мавена, и теперь собираюсь обратиться к самим мавенам. Люди, выставляющие себя знатоками языка, разнятся по своим задачам, опыту и здравому смыслу, поэтому справедливо будет рассматривать каждого из них лично.

Самый распространенный тип мавена — это смотритель слов (термин придуман биологом и смотрителем слов Льюисом Томасом). В отличие от лингвистов, смотрители слов настраивают свои бинокли на особенно прихотливые, эксцентричные и редко встречающиеся слова и идиомы, время от времени все же всплывающие. Иногда смотритель слов — это ученый в какой-то другой области, как например, Томас или Куайн, не отказавший себе в удовольствии увенчать увлечение всей жизни книгой о происхождении слов. Иногда это журналист, ведущий в газете колонку «Вопрос — ответ». Вот один из недавних примеров из «Глоуб»:

В. Почему когда мы хотим вывести кого-то из себя, мы говорим, что хотим «украсть его козла»? (Дж. Е., Бостон)

О. Знатоки жаргона не совсем уверены, но существует версия о том, что это выражение берет начало от старой конноспортивной традиции ставить козла в одно стойло с чистокровным скакуном, чтобы лошадь не беспокоилась. В XIX в. игроки на скачках иногда воровали козла, чтобы заставить лошадь нервничать и тем самым сорвать скачку. Отсюда и выражение: «украсть твоего козла».


На такие объяснения есть пародия у Вуди Аллена в его «Происхождении жаргона» («Allen Woody. Slang Origins»):

Многие ли из нас интересовались, откуда берутся некоторые жаргонные выражения? Например: She’s the cat’s pajamas ‘Она — лакомый кусочек’, букв. ‘Она — кошачья пижама’; Take it on the lam ‘Смыться’, букв. ‘Взять на бегу’. Не интересовался и я. И все же, для тех, кому интересны такие штучки, я приготовил краткий экскурс по нескольким интересным случаям происхождения слов.

… Выражение «взять на бегу» родилось в Англии. Много лет назад в Англии была игра, называвшаяся «бег», в которой использовались игральные кости и большой тюбик мази. Каждый игрок по очереди бросал кости и затем прыгал по комнате, пока у него не открывалось кровотечение. Если выпадало семь очков и меньше, то человек должен был сказать «квинц» и продолжать прыгать, пока он не сходил с ума. Если выпадало больше семи, то игрок должен был раздать всем играющим часть своих перьев и ему задавали хороший «lam» — порку. Три раза получив «lamming», игрок становился «kwirled» или объявлялся моральным банкротом. Постепенно любая игра с перьями стала называться «lam». «Взять на бегу» означает вываляться в перьях и потом сбежать, хотя переход от одного к другому не ясен.


В этом отрывке воплощено мое отношение к смотрителям слов. Я не думаю, что они кому-то вредят, но (а) я никогда полностью не верю их объяснениям и (б) в большинстве случаев мне все равно. Несколько лет назад один журналист рассказывал о происхождении слова pumpernickel ‘хлеб из грубой непросеянной ржаной муки’. Во время одной из своих кампаний в Центральной Европе Наполеон остановился на постоялом дворе, где ему подали буханку черствого, темного, кислого хлеба. Привыкший к нежным, белым багетам, тот, поморщившись, сказал: C’est pain pour Nicol ‘Это хлеб для Николь’. Николь была его лошадь. Когда журналисту бросили вызов (словари говорят, что это выражение происходит от разговорного немецкого выражения, означающего «вонючий остолоп»), он признался, что они с приятелями сочинили эту историю в баре накануне вечером. По моему мнению, смотрительство слов само по себе вызывает тот же восторг ума, что и коллекционирование марок, с той дополнительной милой особенностью, что несчетное число твоих марок — подделки.

На противоположном конце этого темпераментного спектра находятся иеремии, горько стенающие и предрекающие близкий конец света. Один редактор известного словаря, журналист, пишущий о языке, и знаток словоупотребления однажды написал, цитируя поэта:

Для меня, как для поэта, есть только одна политическая обязанность — защищать свой язык от порчи. И это особенно важно сейчас. Язык подвергается порче. А когда язык испорчен, люди теряют веру в то, что они слышат, и это приводит к насилию.


Лингвист Дуайт Болинджер, мягко призывавший этого человека взять себя в руки, вынужден был заметить: «Точно такое же количество кривляк обрушилось бы на нас, если бы с сегодняшнего дня все стали бы подчиняться всем когда-либо написанным прескриптивным правилам».

В последние годы одним из самых громких иеремий был критик Джон Саймон, чьи полные яда рецензии на фильмы и театральные постановки отличаются многословными осуждениями внешнего вида актрис. Вот типичное начало одной из его статей:

С английским языком сейчас обращаются точно так же, как работорговцы обращались с товаром в трюмах своих кораблей, или как нацисты обращались с узниками концлагерей.


Грамматической ошибкой, вызвавшей это безвкусное сравнение, были содержащие избыточную информацию слова Типа О’Нейла «мои друзья-коллеги», которые Саймон назвал «твердым основанием языковой немощи». Говоря о разговорном английском языке афроамериканцев, Саймон пишет:

Почему мы должны обращать внимание на то, что в субкультуре каких-то людей, как правило почти необразованных, есть некая связь между звуком и значением? И как может грамматика, какая угодно грамматика, вообще описать эту связь?

Что же касается «я быть», «ты быть», «он быть» и т.д., которые способны загнать нас всех в психушку, то такое еще можно разобрать, но это противоречит всем классическим и современным грамматикам и является не продуктом языка с корнями в истории, но продуктом неведения того, как функционирует язык.


Не стоит опровергать этого злобного незнайку, потому что он не участвует ни в одном честном споре. Саймон просто открыл для себя прием, очень эффективно используемый многими комиками, ведущими ток-шоу и музыкантами, играющими панк-рок: люди со средними способностями, могут привлечь внимание прессы (хотя бы ненадолго), подвергая всех и вся жестоким оскорблениям.

Третья разновидность языкового мавена — это затейник, гордо выставляющий напоказ свою коллекцию палиндромов, каламбуров, анаграмм, ребусов, высказываний в стиле миссис Малапроп и Голдвина138, эпонимов, длинных неудобопроизносимых слов, стилистических ляпов и оговорок. Такие затейники, как Уиллард Эспи, Димитри Боргман, Джайлз Брандрет и Ричард Ледерер пишут книги со следующими заголовками: «Разыгравшиеся слова», «Язык на каникулах», «Радость лекса» и «Затравленный английский». Эта шумная выставка языкового фиглярства забавна, но когда я читаю такие опусы, то иногда чувствую себя, как Жак Кусто на дельфиньем представлении: он страстно желал, чтобы этим удивительным созданиям позволили сбросить кружащиеся обручи и продемонстрировать свои куда более интересные природные таланты в более достойной обстановке. Вот типичный пример из Ледерера:


138 Сэмюэл Голдвин (1882–1974) — американский продюсер, возглавлявший компанию «Метро-Голдвин-Майер». Знаменит своими странными и забавными высказываниями, например: Include me out букв. ‘Включите меня из числа [кого-либо]’. — Прим. перев.


Когда у нас выдается время, чтобы исследовать парадоксы и капризы английского языка, мы обнаруживаем, что «горячие собаки» могут быть холодными, «темные комнаты» — освещенными, «домашнее задание» можно сделать и в школе, «ночные кошмары» могут иметь место и при ярком свете, в то время, как «утренняя тошнота» и «сны наяву» могут случаться и ночью…

Иногда создается впечатление, что всех носителей английского языка нужно отправить в сумасшедший дом за языковое безумие. В каком еще языке люди ездят по «парковой дороге», а паркуются на «проезжей части»? В каком еще языке люди декламируют во время игры на сцене и играют во время «декламирования» (recital ‘сольный концерт’)?.. Как слабый шанс и «здоровенный шанс» могут быть одним и тем же, в то время, как мудрый человек и «мудрый парень» — это противоположности?.. Doughnut holes ‘Дырки доунат’: Разве эти маленькие вкусности — не пончики доунат? А дырки — это уже то, что от них остается после еды… They are head over heels in love ‘Они влюбились так, что голова над пятками’. Это мило, но у всех нас почти всегда голова над пятками. Если мы пытаемся создать образ человека, ходящего колесом и делающего сальто мортале, то почему мы не скажем: They’re heels over head in love ‘Они влюбились так, что пятки над головой’?


Возражение! (1) Все чувствуют разницу между сложным словом, которое может иметь собственное произвольное значение, как и любое другое слово, и словосочетанием, чье значение определяется значением его частей и правил, по которым они сочетаются. Сложное слово произносится с одним ударением (d?rkroom ‘комната для проявки пленки’), а словосочетание (dark r?om ‘темная комната’) — с другим. Якобы «сумасшедшие» выражения hot dog ‘горячая булочка с сосиской’, букв. ‘горячая собака’ и morning sickness ‘тошнота’, букв. ‘утренняя тошнота’, это сложные слова, а не словосочетания, поэтому холодные «горячие собаки» и ночная «утренняя тошнота» отнюдь не нарушают грамматическую логику. (2) разве не очевидно, что «здоровенный шанс» (fat chance) и «мудрый парень» (wise guy) — это сарказм? (3) Дырки доунат — торговое название продукции закусочных «Данкин Доунатс» — звучит нарочито фантастически, а что, кто-то не понял этой шутки? (4) Предлог over имеет несколько значений, включая статичное положение: Bridge over troubled water ‘Мост над беспокойной водой’ и траекторию перемещающегося объекта, например: The quick brown fox jumped over the lazy dog ‘Быстрая рыжая лиса перепрыгнула через ленивую собаку’. Head over heels ‘Голова через пятки’ подразумевает это второе значение, описывая движение, а не положение головы влюбленного.

Я также должен кое-что сказать в защиту студентов, авторов заявлений о социальном пособии, и многочисленных джо-шесть банок139, язык которых так часто выставляется на посмешище эстрадными комиками. Карикатуристы и авторы юмористических диалогов знают, что можно выставить деревенщиной любого, если отобразить его речь квази-фонетически, а не в традиционном написании («sez», «cum», «wimmin», «hafta», «crooshul» и т.д.). Ледерер иногда прибегает к этому дешевому трюку, как например в статье «Howta Reckanize American Slurvian» («Как распознать американца с кашей во рту»), где он оплакивает такие непримечательные примеры действия фонологических процессов в английском, как «coulda» и «could of» (could have), «forced» (forest), «granite» (granted), «neck store» (next door) и «then» (than)140. Как мы уже видели в главе 6, все, кроме придуманных фантастами роботов, делают кашу из своих слов, да, своих слов, черт возьми, причем систематически.


139 От англ. six-pack ‘упаковка пива’ из шести банок или бутылок. Так называют американских рабочих, после работы собирающихся, чтобы выпить баночку-другую пива. — Прим. ред.

140 Эти якобы ошибки — просто следствие редуцирования звуков в речи. Юмористический эффект состоит в значении слов с редуцированными звуками: forced ‘принужденный’, в то время, как forest ‘лес’, granite ‘гранит’, a granted ‘подтвержденный’, neck store ‘магазин воротничков’, a next door ‘следующая дверь’, then ‘потом’, a than ‘чем’. — Прим. перев.


Ледерер также приводит примеры стилистических ляпов из курсовых работ студентов, заявлений о получении автомобильной страховки и заявлений о выдаче социального пособия (помните эти выцветшие странички, приколотые на доске объявлений в государственных учреждениях?):

В соответствии с вашими инструкциями, я родила близнецов в прилагающемся конверте.

Проект моего мужа прекратили финансировать две недели назад, и с тех пор я не знаю никакого облегчения.

Невидимая машина выехала ниоткуда, ударила мою машину и скрылась.

Пешеход не знал, в каком направлении двигаться, поэтому я его переехал.

Искусственное осеменение — это когда вместо быка с коровой это делает фермер.

Девушка скатилась с лестницы и распроституировалась внизу.

Моисей поднялся на Цианистую гору, чтобы получить десять заповедей. Он умер прежде, чем дошел до Канады.


Над этой коллекцией хорошо посмеяться, но вы должны кое-что узнать, прежде чем решить, что широкие массы до смешного не умеют владеть языком. Очевидно, что большинство из этих ошибок сфабрикованы.

Фольклорист Жан Брюнван привел сведения о сотнях «городских быличек» — тех замысловатых историй, которые, как все клянутся, случились с одним другом одного друга (технический термин — «ДОД») и которые годами циркулируют в городах и городках в практически идентичной форме, но о реальности которых нет никаких свидетельств. В числе наиболее знаменитых — истории о няньке-хиппи, крокодилах в канализации, кентуккийской жареной крысе и хэллоуинских садистах (тех, что втыкают бритвы в яблоки) и несколько других. Как выясняется, стилистические ляпы представляют собой разновидность этого жанра под названием «ксерокслор». Служащий, вывешивающий листки с этими маразмами, признает, что не сам собрал такую коллекцию, а взял предложения из другой распечатки, которую кто-то ему дал, стилистические ляпы в которой были взяты из писем, которые действительно приходили в их офис. Практически идентичные списки циркулируют со времен Первой мировой войны, и их происхождение приписывается офисам в Новой Англии, Алабаме, Солт Лейк Сити и т.д. Как замечает Брюнван, вероятность того, что одни и те же милые двусмысленности появляются в стольких различных местах на протяжении стольких лет, чрезвычайно мала. Изобретение электронной почты ускорило создание и распространение таких списков, и я то и дело получаю все новые и новые. Но я чувствую «сделанность» острот (неясно только, кто автор — студенты или преподаватели), а не уморительное случайное невежество в следующих примерах: «адамант — относящийся к первородному греху» и «губернаторский — имеющий отношение к орехам»141.


141 Gubernatorial ‘губернаторский’ произносится — габернаториал, орехи — натс. — Прим. перев.


* * *

Последняя разновидность мавенов — мавен-мудрец — представлена покойным редактором «Нью-Йорк Таймс» и автором очаровательного руководства «Пишем вдумчиво» Теодором Бернстейном, а также Уильямом Сэфайром. Они известны своим умеренным, разумным подходом к проблемам словоупотребления, и они остроумно поддразнивают своих жертв, а не обрушиваются на них с оскорбительными нападками. Я получаю истинное удовольствие, читая работы этих мудрых мужей, и испытываю один лишь благоговейный трепет перед пером Сэфайра, который может так суммировать содержание антипорнографического постановления: «Это — не сиська, это опухоль». Грустно то, что даже такой мудрый муж, как Сэфайр, стоящий ближе всех остальных к просвещенному ученому-языковеду, недооценивает языковую сложность речи среднего человека, и в результате многие его комментарии не попадают в цель. Чтобы доказать свое обвинение, я вместе с вами пройдусь по одной-единственной его статье в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин» от 4 Октября 1992 г.

В статье — три истории, где приводятся три примера спорного словоупотребления. Первая — это непредвзятый анализ предполагаемой ошибки в употреблении местоимения, сделанной двумя кандидатами на президентских выборах 1992 г. в США. Джордж Буш тогда недавно взял на вооружение лозунг Who do you trust? ‘Кому вы верите?’, вызвав неодобрение школьных учителей по всей стране, заметивших, что who — это «субъектное местоимение» (именительный, или субъектный падеж), а вопрос был задан об объекте доверия (винительный, или объектный падеж). Мы говорим You do trust him ‘Вы верите ему’, а не You do trust he ‘Вы верите он’, поэтому вопросительное слово должно быть whom, а не who. Это, разумеется, одна из стандартных прескриптивистских жалоб на повседневную речь. В ответ можно заметить, что различие whom/who — это реликт, оставшийся от английской системы падежей, которую существительные покинули столетия назад, и которая сохранилась только у местоимений в таких различиях, как him/he. Даже среди местоимений старое различие между формой подлежащего ye и дополнения — you совершенно исчезло, оставив you играть обе роли и сделав ye совершенно архаичным. Whom пережило ye, но явно отживает свой век, сейчас оно в большинстве контекстов живой речи звучит претенциозно. Никто не требует от Буша, чтобы он говорил Who do ye trust? Если язык может пережить потерю ye, используя you и в позиции подлежащего и в позиции дополнения, то зачем продолжать цепляться за whom, когда все используют who и в позиции подлежащего и в позиции дополнения?

Сэфайр с его просвещенным подходом к словоупотреблению понимает эту проблему и предлагает:

Закон Сэфайра относительно Who/Whom, раз и навсегда решающий проблему, волнующую и пишущих и говорящих, которым приходится выбирать между педантичным и неправильным, таков: «Если правильно будет употребить whom, переделай предложение». Так, вместо того, чтобы менять свой лозунг на Whom do you trust?, что прозвучало бы в духе гиперобразованных выпускников Иеля, господин Буш вернул бы себе голоса сторонников языковой чистоты лозунгом: Which candidate do you trust? ‘Какому кандидату вы верите?’


Но решение Сэфайра можно считать соломоновым только в смысле неприемлемого псевдокомпромисса. Совет избегать проблемных конструкций звучит разумно, но в случае с вопросами о дополнении — вопросами с who — это потребует чересчур больших жертв. Люди задают вопросы о глагольных и предложных дополнениях очень часто. Вот всего несколько примеров, выбранных мной из записи разговоров родителей с детьми:

I know, but who did you see at the other store? ‘Я знаю, но кого ты видел в другом магазине?’

Who did you see on the way home? ‘Кого ты видел по дороге домой?’

Who did you play with in the garden? ‘С кем ты играл в саду?’

Who did you sound like? ‘Кому ты подражал, когда говорил?’


(Представьте себе замену любого из этих местоимений на whom!) По совету Сэфайра, вопросительные слова надо изменить на Which person ‘Какого человека’ или Which child ‘Какого ребенка’. Но этот совет заставит людей нарушить самую важную максиму хорошей прозы — избегайте лишних слов. Им также придется чересчур часто использовать слово which, охарактеризованное стилистами как «самое безобразное слово в английском языке». И в конце концов, это нарушает предполагаемую цель правил словоупотребления — позволить людям выразить свои мысли настолько точно и лаконично, насколько возможно. Вопрос Who did you see on the way home? ‘Кого ты видел по дороге домой?’ может относиться к одному человеку, нескольким людям или любой по численности комбинации взрослых, детей и знакомых собак. Любая специфическая замена этого слова, например Which person ‘Какого человека?’ перекрывает одну из этих возможностей в противоположность намерениям говорящего. И как, черт возьми, можно применить Закон Сэфайра к знаменитому рефрену

Who’re you gonna call? GHOSTBUSTERS! ‘Кого вы позовете? Охотников за привидениями!


Экстремизм в защиту свободы — это не порок. Свое замечание о педантичном звучании слова whom Сэфайру нужно было довести до логического завершения и посоветовать президенту не менять лозунг, потому что на то нет никакой причины, по крайней мере — грамматической.

Обратившись к демократам, Сэфайр занялся делом Билла Клинтона (как он это называет). Клинтон виноват в том, что просил избирателей give Al Gore and I a chance to bring America back букв. ‘дать Элу Гору и я шанс вернуть Америку назад’. Никто не говорит: Give I a break ‘Дайте я отдохнуть’, потому что косвенное дополнение при глаголе give ‘дать’ всегда будет стоять в аккузативе. Поэтому лозунг должен звучать Give Al Gore and me a chance ‘Дайте Элу Гору и мне шанс’.

Очевидно, ни одна «грамматическая ошибка» не является столь же презираемой, как «неправильное употребление» падежа местоимения внутри сочинительной конструкции (синтаксической группы из двух элементов, соединенных союзами и или или). Какого подростка не поправляли, когда он говорил Me and Jennifer are going to the mall букв. ‘Мне и Дженнифер идем погулять’. Одна моя коллега вспоминает, что когда ей было двенадцать лет, мать не разрешала ей прокалывать уши до тех пор, пока она не перестанет так говорить. Стандартная легенда такова: местоимение в косвенном падеже me ‘мне’ не может стоять в позиции подлежащего — никто не говорит Me is going to the mall ‘Мне идет погулять’, поэтому нужно говорить Jennifer and I ‘Дженнифер и я’. Люди склонны запоминать этот совет в неправильной форме: «Когда сомневаешься, говори „такой-то и я“, а не „такой-то и мне“», поэтому они, не думая, применяют его где надо и где не надо — процесс, который лингвисты называют гиперкоррекцией, что в итоге дает такие «ошибки», как Give Al Gore and I a chance ‘Дайте Элу Гору и я шанс’ или еще более презираемая ошибка between you and I букв. ‘между тобой и я’.

Но если простому человеку на улице так ловко удается не говорить Me is going ‘Мне идет’ и Give I a break ‘Дайте я отдохнуть’, и даже если профессора «Лиги Плюща»142 и те, кто получал стипендию от Оксфордского университета, видимо, не говорят Мне и Дженнифер идем и дайте Элу Гору и я шанс, то, может быть, это языковые мавены неправильно понимают английскую грамматику, а не носители английского языка? Дело, возбужденное мавенами о падеже, базируется на одном постулате: если у всей сочинительной конструкции есть некоторый грамматический признак, такой как субъектный падеж, то каждое слово внутри этой конструкции тоже должно иметь этот грамматический признак. Но это просто неправильный постулат.


142 «Лига Плюща» — старейшие частные университеты Новой Англии. — Прим. перев.


Слово Дженнифер единственного числа, мы говорим Jennifer is, а не Jennifer are (где is и are ед. и мн. число глагола to be ‘быть’). Местоимение she ‘она’ единственного числа, мы говорим She is, а не She are. Но сочинительная конструкция She and Jennifer ‘Она и Дженнифер’ не единственного числа, а множественного числа, мы говорим She and Jennifer are, а не She and Jennifer is. Итак, если сочинительная конструкция может иметь грамматическое число, отличное от числа составляющих ее местоимений (She and Jennifer are), то почему она должна иметь тот же грамматический падеж, что и местоимения внутри ее (give Al Gore and _I_ a chance)? Ответ: ей это и не нужно. Сочинительная конструкция — это пример конструкции «без ядра». Вспомните о том, что ядро синтаксической группы — это слово, которое может заменить всю эту синтаксическую группу. В синтаксической группе the tall blond man with one black shoe ‘высокий блондин (букв. белокурый человек) в черном ботинке’ ядро — это слово man ‘человек’, потому что вся синтаксическая группа получает свои свойства от слова man: она относится к некому человеку и имеет 3-е лицо ед. ч., потому что таково лицо и число слова man. Но у сочинительной конструкции нет ядра; это не то же самое, что любая из ее частей. Если Джон и Марша встретились, это не значит, что встретился Джон и встретилась Марша. Если избиратели дают шанс Клинтону и Гору, это не значит, что они дают Гору свой собственный шанс, добавляющийся к шансу Клинтона, они дают шанс всему этому лотерейному билету. Итак, только из того, что Me and Jennifer — это подлежащее, требующее субъектного падежа, не следует, что Me — это подлежащее, требующее субъектного падежа, а только из того, что Al Gore and I — это дополнение, требующее объектного падежа, не следует, что I — это дополнение, требующее объектного падежа. У местоимения есть грамматические основания выбрать любой желаемый падеж. Лингвист Джозеф Эмондз проанализировал феномен Мне и Дженнифер/Между тобой и я во всех технических подробностях. Он пришел к заключению, что язык, на котором хотят заставить нас говорить мавены, будет не только не английским, но вообще не будет возможен в качестве человеческого языка!

Во второй истории, приведенной в статье Сэфайра, тот говорит о дипломате, получившем правительственное предостережение о «преступлениях против туристов (в основном это — грабежи, мошенничество и карманные кражи (pick-pocketings букв. ‘очистка карманов’))». Дипломат пишет:

Что касается упоминания Государственного Департамента о pick-pocketings, как назвать того, кто совершает такие преступления — pickpocket или pocket-picker?


Сэфайр отвечает: «Тогда это предложение должно было звучать так: „грабежи, мошенничество и pocket-pickings“. Но воры pick pockets ‘очищают карманы’, а не pockets pick ‘карманы очищают’».

Знаменательно то, что Сэфайр не ответил на вопрос. Если бы таких воров называли словом pocket-picker ‘карманоочиститель’ — а это самый распространенный вид сложных слов в английском, то тогда, действительно, это преступление называлось бы pocket-picking ‘карманоочищение’. Но ситуация не такова, чтобы этим ворам можно было придумывать название: мы все согласны с тем, что их уже называют словом pickpocket. А если их называют pickpocket, а не pocket-picker, тогда их преступление можно со всем основанием назвать pick-pocketing, а не pocket-picking, благодаря существующему сейчас английскому стандарту переводить существительные в глаголы: a cook cooks ‘повар варит’, a chair chairs ‘председатель председательствует’, a host hosts ‘хозяин хозяйничает’. Тот факт, что воры не pockets pick ‘карманы очищают’ — это ложный след: ведь не существует же и слова pick-pocketer143.


143 Не существующее слово pick-pocketer образовано по правилам: к сочетанию слов pick ‘очищать’ и pocket ‘карман’ добавлен суффикс производителя действия -er. Существующее слово pickpocket — такого суффикса не имеет. — Прим. перев.


Сэфайра смущает то, что слово pickpocket — это особый вид сложного слова, потому что оно не имеет ядра — это не вид кармана, как можно было бы предположить, а вид человека. Но, будучи исключением, это слово не единственное в своем роде, существует целая семья подобных исключений. Одна из прелестных черт английского языка — это его пестрый набор человеческих характеров, отраженный в сложных словах без ядра, сложных словах, описывающих человека не по тому, что он делает, и не по тому, что он имеет, а по тому, чем он сам является:

bird-brain букв. ‘птичий мозг’ — ‘глупец’

four-eyes букв. ‘четыре глаза’ — ‘очкарик’

lazy-bones букв. ‘ленивые кости’ — ‘лентяй’

blockhead букв. ‘чурбанная голова’ — ‘болван’

heart-throb букв. ‘сердечный стук’ — ‘писаный красавец’

loudmouth букв. ‘громкий рот’ — ‘крикун’

boot-black букв. ‘ботинок черный’ — ‘чистильщик сапог’

heavyweight букв. ‘тяжелый вес’ — ‘тяжеловес’

low-life букв. ‘низкая жизнь’ — ‘отребье’

butterfingers букв. ‘масляные пальцы’ — ‘тот, у которого ничего не держится в руках’

high-brow букв. ‘высокая бровь’ — ‘тот, кто претендует на интеллигентность’

ne’er-do-well букв. ‘никогда-не-хорошо’ — ‘неудачник’

cut-throat букв. ‘резать горло’ — ‘головорез’

hunchback букв. ‘горбатая спина’ — ‘горбун’

pip-squeak букв. ‘тонкий писк’ — ‘незначительная личность’

dead-eye — букв. ‘мертвый глаз’ — ‘юферс’

fat-head — букв. ‘толстая голова’ — ‘олух’

redneck — букв. ‘красная шея’ — ‘работяга’

egghead — букв. ‘яйцеголовый’ — ‘умник’

flatfoot — букв. ‘плоская ступня’ — ‘полицейский’

scarecrow — букв. ‘пугать ворон’ — ‘пугало’

killjoy — букв. ‘убивать радость’ — ‘зануда’

know-nothing — букв. ‘не знать ничего’ — ‘невежда’

wetback — букв. ‘мокрая спина’ — ‘сельскохозяйственный рабочий’


Этот список (похожий на набор актерских амплуа из Дэймона Раньона144) демонстрирует, что практически у всего в языке есть систематические модели образования, даже у кажущихся исключений, если только дать себе труд к ним присмотреться.


144 Раньон Дэймон (1884–1946) — американский писатель, журналист; писал о жизни Нью-Йорка, используя сленг актеров, людей улицы, гангстеров и т.д. — Прим. ред.


Третья история разбирает по косточкам восторженное высказывание Барбры Стрейзанд, в которой она описывает звезду тенниса — Андре Агасси.

Он очень-очень умный, очень-очень чувственный, он очень развит (evolved); больше, чем его прямолинейные (linear) годы… Он играет, как дзен-буддист. Это точно в тот самый момент.


Прежде всего Сэфайр рассуждает о причинах, по которым Стрейзанд употребила слово evolved: «Этот переход от активного залога к пассивному — от he evolved from ‘он развился из’ (Недостающее звено) к He is evolved ‘Он развитый’ — наверняка был сделан под влиянием слова involved ‘увлеченный, захваченный какой-то деятельностью’, которое является комплиментом»145.


145 Ирония по поводу слова evolved связана с тем, что оно имеет еще одно значение — ‘эволюционировавший’. — Прим. перев.


Такие виды словобразования интенсивно изучались в лингвистике, но Сэфайр демонстрирует свое незнание принципов их работы. Он думает, что люди изменяют слова, потому что одни из них рифмуются с другими — involved с evolved — этакая неаккуратность речи. Но на самом деле люди далеко не так небрежны, и не мыслят так буквально. То лексическое творчество, с которым мы уже имели дело — Let me caveat that ‘Позвольте мне ходатайствовать об этом’, They deteriorated the health care system ‘Они начали вырождать систему здравоохранения’, Boggs flied out to the center field ‘Боггз отбил мяч на центральное поле’ — основаны не на рифмовке, а на абстрактных правилах, изменяющих категории частей речи и состав ролевых исполнителей одними теми же точными способами у десятков сотен слов. Например, переходный глагол to deteriorate (the health care system) ‘вырождать (систему здравоохранения)’ происходит из непереходного — (the health care system) deteriorated ‘(система здравоохранения) выродилась’ — точно таким же образом, которым переходный глагол в to break (the glass) ‘разбить (стакан)’ происходит от непереходного (the glass) broke ‘(стакан) разбился’. Давайте посмотрим, откуда могло появиться слово evolved.

Предположение Сэфайра, что это переход от активного залога к пассивному, основанное на involved, не работает вообще. Для слова involved мы, наверное, и можем представить себе его происхождение из активного залога:

Raising the child involved John (активн.) ‘Воспитание ребенка увлекло Джона’. —>

John was involved in raising the child (пассивн.) ‘Джон был увлечен воспитанием ребенка’. —>

John is very involved ‘Джон — очень увлеченный [отец]’.


Но для слова evolved параллельный словообразовательный процесс потребует наличие пассивного предложения, а перед этим — еще и активного, которых не существует (я пометил их звездочкой):

*Many experiences evolved John ‘*Джона развил его большой опыт’. —>

*John was evolved by many experiences. (или) *John was evolved in many experiences. ‘*Джон был развит своим большим опытом’, (или) ‘*Пройдя через многое, Джон был развит’. —>

John is very evolved ‘Джон очень развит’.


Кроме того, если вы увлечены (involved) чем-то, то это означает, что что-то вас увлекает — вы объект действия чего-то, в то время как если вы развиты (evolved), это означает, что вы делали что-то развивающее — вы были субъектом действия.

Проблема в том, что переход от evolved from ‘развился из’ к very evolved ‘очень развит’ — это не переход от активного залога глагола к пассивному, как например, Andre beat Boris ‘Андре победил Бориса’ —> Boris was beaten by Andre ‘Борис был побежден Андре’. Источник, упоминаемый Сэфайром — evolved from — в современном английском является непереходным глаголом, не имеющим прямого дополнения. Чтобы сделать английский глагол пассивным, нужно перевести прямое дополнение в подлежащее, поэтому пассивная конструкция was evolved ‘был развит’ была бы возможна только при наличии активного залога, например, Something evolved Andre ‘Что-то развило Андре’, а такое предложение невозможно. Объяснение Сэфайра звучит так, как если бы можно было взять предложение Bill bicycled from Lexingtone ‘Билл выехал на велосипеде из Лексингтона’ и изменить его на Bill is bicycled ‘Билл есть выехавший на велосипеде’, а затем на Bill is very bicycled ‘Билл есть очень выехавший на велосипеде’.

Этот провал — хорошая иллюстрация одного из основных позорных свойств языковых мавенов — бессилия в самых элементарных вопросах грамматического анализа, например, в определении части речи слова. Сэфайр говорит об активном и пассивном залоге — двух формах глагола. Но разве Барбра использует evolved как глагол? Одно из основных открытий современной генеративной грамматики в том, что часть речи (существительное, прилагательное, глагол) — это не ярлычок, повешенный для удобства, а реальная ментальная категория, которая может быть подтверждена экспериментальными проверками, точно так же, как ювелир может определить, является ли камень бриллиантом или цирконием. Эти тесты — стандартная домашняя работа во время прохождения вводного курса, которую лингвисты повсеместно называют детским синтаксисом. Метод состоит в том, чтобы найти максимальное количество конструкций, в которых слова были бы чистым образчиком своей категории, и в которых не могло бы появиться ни одно другое слово. А затем, когда вы встретитесь со словом, части речи которого вы не знаете, вы посмотрите, можно ли его подставить в те же самые конструкции, так, чтобы они имели смысл. Например, благодаря этим тестам, мы можем определить, что языковой мавен Жак Барзен, заработал «единицу», когда назвал существительное в притяжательном падеже — Wellington’s ‘Веллингтона (принадлежащий Веллингтону)’ прилагательным (как и прежде, я пометил звездочкой невозможные в языке словосочетания):



ris56.png


А теперь, давайте применим этот вид теста к сказанному Барброй evolved, сравнив его с чистым примером глагола в пассивном залоге, например, was kissed by a passionate lover ‘был расцелован страстной возлюбленной’. Странно звучащие конструкции помечены звездочкой:

1. very evolved ‘очень развит’ / *very kissed *‘очень расцелован’.

2. He seems evolved ‘Он кажется развитым’ / *He seems kissed *‘Он кажется расцелованный’.

3. How evolved is he? ‘Насколько он развит?’ / *How kissed is he? *‘Насколько он расцелован?’

4. He is more evolved now than he was last year ‘Он более развит сейчас, чем был в прошлом году’ / *He is more kissed now than he was yesterday *‘Он более расцелован сейчас, чем был вчера’.

5. a thoughtful, evolved, sweet friend ‘вдумчивый, развитый милый друг’ / *a tall, kissed, thoughtful man *‘высокий, расцелованный вдумчивый человек’.

6. He was unevolved ‘Он был неразвит’ / *He was unkissed by a passionate lover *‘Он был нерасцелован страстной возлюбленной’.


Очевидно, что evolved ведет себя не как пассивный залог глагола, а как прилагательное146. Сэфайра сбило с толку то, что прилагательные могут выглядеть как глаголы в пассивном залоге и между теми и другими явно прослеживается связь, но это не одно и то же. Это и является источником шутки в песне Боба Дилана «Женщины в дождливый день #12&35»:


146 В переводе слово развит также является прилагательным (кратким). — Прим. перев.


They’ll stone you when you’re riding in your car. ‘Они забросают тебя камнями (stone), когда ты будешь ехать на машине’.
They’ll stone you when you’re playing your guitar. ‘Они забросают тебя камнями (stone), когда ты будешь играть на гитаре,’
But I would not feel so all alone. ‘Но я не буду чувствовать себя одиноко:’
Everybody must get stoned. ‘Все должны быть обкуренными (stoned)’.


Это открытие направляет нас к истинному источнику происхождения evolved. Поскольку это прилагательное, а не глагол в пассивном залоге, нам не нужно больше беспокоиться по поводу отсутствия соответствующего предложения в активном залоге. Чтобы дойти до его корней, нам нужно найти в английском языке правила, создающие прилагательные из непереходных глаголов. Такое правило существует. Оно применяется к причастной форме определенного класса непереходных глаголов, относящихся к изменению состояния (лингвисты называют их «неаккузативными»), и создает соответствующие прилагательные147:


147 В русском переводе все эти прилагательные будут причастиями. — Прим. перев.


time that has elapsed —> elapsed time ‘время, которое стало истекшим —> истекшее время’

a leaf that has fallen —> a fallen leaf ‘лист, который стал опавшим —> опавший лист’

a man who has travelled widely —> a widely travelled man ‘человек, который много путешествовал —> много путешествовавший человек’

a testicle that has not descended into the scrotum —> an undescended testicle ‘яичко, которое не опустилось в мошонку —> не опустившееся яичко’

a Christ that has risen from the dead —> a risen Christ ‘Христос, который стал воскресшим —> воскресший Христос’

a window that has stuck —> a stuck window ‘окно, которое заклинило —> заклинившее окно’

the snow which has drifted —> the drifted snow ‘снег, который нанесло —> нанесенный снег’

a Catholic who has lapsed —> a lapsed Catholic ‘тот кто стал обращенным в католическую веру —> обращенный католик’

a lung that has collapsed —> a collapsed lung ‘легкое, которое отказало —> отказавшее легкое’

a writer who has failed —> a failed writer ‘писатель, который не состоялся —> несостоявшийся писатель’


Возьмите это правило и примените его к a tennis player who has evolved ‘теннисисту, который стал развитым’, и вы получите an evolved player ‘развитого теннисиста’. Это решение также помогает нам понять, что имела в виду Стрейзанд. Когда глагол переходит из активного залога в пассивный, его значение сохраняется: Dog bites man = Man is bitten by dog ‘Собака кусает человека = Человек укушен собакой’. Но когда глагол превращается в прилагательное, то у прилагательного появляются специфические оттенки значения. Не каждая упавшая женщина будет падшей, и не каждый забросанный камнями (stoned) будет обкуренным (stoned). Все мы являемся развившимися (или эволюционировавшими), но не каждый из нас развит в том смысле, что его духовное развитие выше, чем у современников.

Далее Сэфайр дает Стрейзанд нагоняй за more than his linear years ‘больше, чем его прямолинейные (linear) годы’. Он говорит:

Linear означает ‘прямолинейный, т.е. прямой, непрерывный’; это слово приобрело широко распространенный уничижительный смысл «лишенный воображения», как в словосочетании linear thinking ‘прямолинейное мышление’ в противоположность вспышкам озарения. Я думаю, что госпожа Стрейзанд имела в виду «несоответствие с его хронологическим возрастом», что можно выразить простыми словами «не по годам». Можно понять, на что она намекала — на годы, выстроившиеся в положенном порядке — но даже в жаргоне шоу-бизнеса, где царствует вседозволенность, позволено не все до конца. Одно очко долой за прямолинейность.


Как и многие языковые мавены, Сэфайр недооценивает точность и уместность использования жаргона, в особенности, жаргона позаимствованного из области техники. Очевидно, что Стрейзанд использует слово линейный не в том значении, в котором оно употребляется в Евклидовой геометрии — «прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками» — и не ассоциирует его с образом лет, выстроившихся по порядку. Она использует его в том смысле, в котором оно употребляется в аналитической геометрии, означая «прямо пропорциональный» или «соответствующий». Если вы возьмете лист бумаги и построите график расстояния, пройденного при постоянной скорости за промежуток истекшего времени, вы получите прямую линию. Это называется линейным (linear) отношением: за каждый проходящий час вы продвигаетесь еще на 55 миль. В противоположность этому, если вы построите график количества денег, положенных в банк под сложные проценты, вы получите нелинейный изгиб, стремящийся вверх, поскольку чем дольше вы храните деньги, тем большие и большие проценты накапливаются за год148. Стрейзанд имеет в виду, что уровень развития Агасси не пропорционален его возрасту: там, где развитие обычных людей дало бы прямую линию, показывающую, что они накапливают X духовных единиц развития за каждый прожитый год, развитие этого молодого человека проходило по более сложному графику, он поднимается над прямой линией благодаря большему количеству единиц развития, чем должен был бы иметь. В принципе, я не могу быть уверен, что Стрейзанд имела в виду именно это (к тому моменту, как я пишу эти строки, она не ответила на мой запрос), но употребление слова прямолинейный в этом смысле является обычным в современном популярном техническом жаргоне (как и употребление слов обратная связь, системы, холизм, интерфейс и синергистический), и вряд ли она могла бы так грубо ошибиться во вполне уместном употреблении этого слова и что произошло это случайно (что следует из анализа Сэфайра).


148 Относительно первоначального вложения денег. — Прим. перев.


И наконец, Сэфайр комментирует very in the moment ‘точно в тот самый момент’.

Это very требует использования предлога или существительного в качестве определяющего слова, например: It’s very in ‘Это очень в моде’ или It’s very New York ‘Это тот самый Нью Йорк’ или последний модный комплимент It’s very you ‘Это тот самый ты (совсем не изменился)’. Выражение to be very in the moment (возможная вариация как раз вовремя), похоже, вольный перевод французского au courant, что можно перевести как ‘современный, модный, наимоднейший’.


И опять, взяв шефство над языком Стрейзанд, Сэфайр неправильно проанализировал и форму и значение. Он не заметил, что (1) слово very не связано с предлогом in, оно связано со всей предложной группой in the moment. (2) Стрейзанд не использует непереходный предлог in с его особым значением «модный», она использует традиционный переходный предлог in с дополнением, выраженным именной группой — the moment. (3) Использование ею предложной группы в качестве прилагательного для описания ментального или эмоционального состояния соответствует стандартной для английского языка модели: under the weather ‘больной’, out of character ‘ведущий себя не в своем стиле’, off the wall ‘очень неожиданный’, in the dumps ‘подавленный’, out to lunch ‘не в себе’, on the ball ‘внимательный’, in good spirits ‘в хорошем расположении духа’, on top of the world ‘на седьмом небе’, out of his mind ‘вне себя’ и in love ‘в состоянии любви’. (4) Вряд ли Стрейзанд стала бы говорить, что Агасси au courant или модный, это унизило бы его намеком на отсутствие в нем глубины и не было бы комплиментом. Ссылка на дзен-буддиста делает то, что имела в виду Стрейзанд, совершенно прозрачным: Агасси прекрасно умеет блокировать отвлекающие маневры и концентрироваться на игре противника.

Таковы языковые мавены. Им можно поставить в вину два слабых места. Первое — это серьезная недооценка лингвистического арсенала обычного человека. Я не говорю, что все выходящее из человеческих уст или из-под пера в точности соответствует правилам (вспомните Дэна Квейла). Но вместо того, чтобы выставлять себя на посмешище, языковые мавены могли бы прибегнуть к диагнозу языковой компетентности как к последнему средству, а не ставить его сразу после беглого осмотра. Люди выдают смешную словесную абракадабру, когда чувствуют, что стоят на высокой трибуне, требующей от них возвышенного формального стиля, и знают, что выбор слов может иметь для них мгновенные последствия. Вот почему богатым источником стилистических ляпов может быть речь политиков, заявления о выдаче социального пособия и студенческие курсовые работы (если допустить, что в приведенных списках есть хоть крупица правды). В обстановке, требующей меньшего контроля над собой, обычные люди, как бы плохо образованы они ни были, подчиняются сложным грамматическим законам и могут выражать свои мысли так живо и изящно, что их речь очаровывает серьезных слушателей: лингвистов, журналистов, историков устной речи и писателей-мастеров диалога.

Второе слабое место языковых мавенов — это их полное невежество относительно современной науки о языке. Я имею в виду не формальный аппарат теории Хомского, а базовые знания о том, какие виды конструкций и идиом встречаются в английском, и как люди используют и произносят их. Со всей честностью надо сказать, что значительная доля вины падает на представителей моей профессии за то, что мы с такой неохотой используем свои знания в практических вопросах стиля и словоупотребления, чтобы удовлетворить естественный человеческий интерес к тому, почему люди говорят так, а не иначе. За несколькими исключениями, такими как Джозеф Эмондз, Дуайт Болинджер, Робин Лакофф, Джеймс Мак-Коли и Джофри Нанберг, основная масса американских лингвистов оставила эту область деятельности целиком на откуп мавенам или, как называет их Болинджер, шаманам. Он обрисовывает ситуацию так:

В языке не встретишь специалистов с лицензией; но леса полны повивальных бабок, травников, промывателей желудка, костоправов и колдунов общей практики. Некоторые из них вопиюще невежественны, у других большой багаж практических знаний, но всех их можно собрать воедино и назвать шаманами. Они требуют нашего внимания не только потому, что заполняют пробел, а потому что почти никто, кроме них не выходит на трибуну, когда язык начинает причинять беспокойство, и кому-то нужно ответить на зов о помощи. Иногда их советы что-то значат. Иногда они бесполезны, но к ним все равно обращаются, потому что никто не знает, куда еще можно обратиться. Мы живем в африканской деревне, а Альберт Швейцер еще не появился.


* * *

Так что же делать со словоупотреблением? В противоположность некоторым ученым 60-х гг. я не говорю, что инструкции стандартной английской грамматики и стилистики — это орудия, поддерживающие иго белого патриархального капиталиста, и Народ должен быть освобожден, чтобы писать так, как ему хочется. Некоторые аспекты того, как люди выражают свои мысли в определенной обстановке, стоит изменить. Но то, к чему я призываю — это мирное урегулирование — более вдумчивое обсуждение вопросов языка и словоупотребления, вытеснение «охотничьих рассказов» и сказок старых вдов последними полезными научными знаниями. Особенно важно не недооценивать то, насколько сложна организация истинного источника любой разновидности языка — человеческого мышления.

Парадоксальным образом, иеремии, стенающие по поводу того, что небрежность в языке ведет к небрежному мышлению, сами являются скопищем за уши притянутых квази-фактов и клубком выводов, который невозможно распутать. Все образчики языкового поведения человека, которым заранее отказано в оправдательном приговоре, свалены в одну непривлекательную кучу и выплюнуты как свидетельство Упадка Языка. В этой куче — и молодежный сленг, и софизмы, и локальные вариации произношения и дикции, и бюрократические нагромождения, и плохие правописание с пунктуацией, и такие псевдоошибки, как hopefully, и плохо написанная проза, и правительственные эвфемизмы, и такая нестандартная грамматика, как ain’t, и сбивающая с толку реклама и так далее (не говоря уже о нарочно придуманных стилистических ляпах, которые уже не в компетенции обвинителя).

Я надеюсь, что убедил вас в двух вещах. Многие правила прескриптивной грамматики — это просто глупость, которую нужно выбросить из пособий по словоупотреблению. И бо?льшая часть стандартного английского именно им и является — стандартным в смысле стандарта денежных единиц или стандартного напряжения во всех розетках в доме. Здравый смысл подсказывает, что людей нужно поощрять и давать им возможность усваивать тот диалект, который стал стандартным в их сообществе, и употреблять его в разной формальной обстановке. Но ни к чему использовать такие термины, как «плохая грамматика», «ущербный синтаксис» и «неправильное словоупотребление», когда речь идет о деревенских диалектах и диалектах афроамериканцев. Хотя я и не приверженец «политкорректных» эвфемизмов (в которых, согласно одной пародии, слова белая женщина нужно заменить на особь с низким содержанием меланина), но использование таких терминов, как «плохая грамматика» и «нестандартный» — это и не правильно и не аккуратно в научном смысле.

Что касается сленга, то я целиком на его стороне! Некоторые беспокоятся, что сленг каким-то образом «испортит» язык. Эта «порча» была бы для нас большим везением. Но большинство сленговой лексики ревностно оберегается «посвященными» ее субкультуры как опознавательный знак для «своих». А присмотревшись к этой лексике, ни один истинный любитель языка не может не восхититься блестящей игрой слов и остроумием: Zorro-belly ‘пациент, перенесший операцию на животе’; crispy critter ‘пациент с ожогами (от названия сухого завтрака)’; prune ‘некто неприятный, тупой, упрямый’ букв. ‘чернослив’ (студенты-медики); jaw-jacking ‘разговаривающий’ (от jaw — челюсть); dissing ‘неуважительный’ (происходит от отрицательной приставки dis-) (рэпперы); studmuffin ‘обаяшка (о мужчинах)’ (от stud ‘племенной жеребец’); veg out ‘бездумно и бездейственно проводить время’ (происходит от слова vegetable ‘овощ’); blow off ‘нарушить обещание’ букв. ‘сдуть’ (студенты); gnarlacious ‘отличный’ (первое значение — ‘хорошая для катания волна’); geeklified ‘занудный’ (от geek ‘цирковой урод’) (серфингисты); to flame ‘лицемерно протестовать’ букв. ‘воспламеняться’ (хакеры). Когда устаревающие термины отбрасываются субкультурой и присоединяются к основному потоку языка, они зачастую прекрасно заполняют пробелы выразительности в языке. Не могу себе представить, как я когда-то обходился без to flame, без to dis ‘выражать неуважение к кому-либо’ и без to blow off. А ведь есть еще тысячи слов, без которых английский сейчас не может обойтись, но которые начали свою жизнь в качестве жаргона: clever ‘умный’, fun ‘веселье’, sham ‘поддельный’, banter ‘подтрунивать’, mob ‘чернь’, stingy ‘скупой’, bully ‘задирать’, junkie ‘наркоман’ и jazz ‘пустая болтовня’. Особое лицемерие — это быть ретроградом: противиться языковым инновациям, но оплакивать потерю различий между lay ‘класть’ и lie ‘лежать’, на основании того, что язык теряет выразительность. Средства для выражения мысли создаются гораздо быстрее, чем теряются.

Очевидно, существует правдоподобное объяснение культу слов-паразитов, когда речь то и дело прерывается вставками: понимаешь, в общем, значит, ну типа и т.д. У каждого человека имеется ряд способов ведения разговора, уместных в том или ином контексте и определяющихся статусом собеседника и степенью общности с ним. Похоже, что юные американцы пытаются установить более короткую социальную дистанцию, чем та, к которой привыкло старшее поколение. Я знаю многих одаренных стилистов моего возраста, речь которых в беседе один на один приправлена значит и понимаешь — их попытка выйти из роли знатока, имеющего право читать собеседнику нотации. Некоторых это раздражает, но большинство людей может обойтись без слов-паразитов, приложив усилия, и я считаю, что это ничем не хуже другой крайности — некоторых пожилых ученых, красноречиво разглагольствующих перед младшими по возрасту слушателями, не знающими куда от этого деться.

Тот аспект пользования языком, которому больше всего необходимы изменения — это ясность и стиль прозы на письме. Описания требуют от языка выражения гораздо более сложных цепочек мыслей, чем это было задумано биологией. С непоследовательностью, которая вызвана ограничениями на оперативную память и планирование и незаметна в беседе, не так легко смириться, когда она зафиксирована на бумаге — у человека есть время, чтобы в нее всмотреться. Кроме того, в отличие от собеседника, у читателя редко имеется столько же базовых знаний, чтобы заполнить все пропущенные логические посылки, которые делают речь доступной для понимания. Преодолеть свой природный эгоцентризм и попытаться представить себе уровень знаний среднестатистического читателя на каждом этапе изложения — это одна из важнейших задач хорошего стилиста. Все это делает письмо сложным ремеслом, которое постигается благодаря практике, наличию наставника, обратной связи и что, может быть, важнее всего, постоянному ознакомлению с образчиками хорошей прозы. Существуют отличные руководства по стилю письма, в которых эти и другие навыки обсуждаются с большим знанием дела, как, например, книга Странка и Уайта «Элементы стиля» и книга Уильямса «Стиль: вперед к ясности и изяществу». На мой взгляд, самое полезное в этих книгах то, насколько далеко отстоят их практические советы от набивших оскомину рассуждений о жаргоне и расщепленных инфинитивах. Например, банальный, но повсеместно признанный ключ к хорошему стилю — это постоянное саморедактирование. Хорошие авторы проходятся по тексту от двух до двадцати раз, прежде чем он выйдет в печать. Тот, кто не считает это необходимым, будет плохим стилистом. Представьте себе какого-нибудь иеремию, восклицающего: «В наши дни языку угрожает коварный враг: молодежь недостаточно редактирует то, что она пишет». Вообще прикол, да? В таком нельзя обвинить телевидение, рок-музыку, потребительскую культуру, спортсменов, получающих чересчур высокие гонорары или какой-то другой символ упадка цивилизации. Но если нам нужен ясный стиль, то на помощь призываются вышеупомянутые доморощенные средства.

Под конец я должен признаться. Когда я слышу, как кто-то употребляет слово disinterested ‘беспристрастный’ в значении ‘апатичный’, я готов выйти из себя. Слово disinterested (наверное, я должен объяснить, что оно означает «лишенный предрассудков») — это замечательное слово: оно настолько тонко отличается в своем употреблении от impartial ‘непредвзятый’ или unbiased ‘непредубежденный’, что люди не чувствуют кровной заинтересованности в том, как оно будет употребляться, им и нет надобности быть беспристрастными в этом вопросе из принципа. Его непростое значение происходит из его непростой структуры: interest означает «заинтересованность», как, например, в словосочетании conflict of interest ‘противоречие интересов’ и bank interest ‘банковский процент’ букв. ‘интерес’; добавление суффикса -ed к существительному может сделать его принадлежащим обладателю того, что обозначает существительное, например: one-eyed ‘одноглазый’ или hook-nosed ‘крючконосый’; dis- отрицает всю комбинацию. Та же самая грамматическая логика проявляется и в похожих структурах: disadvantaged ‘поставленный в невыгодное положение’, disaffected ‘настроенный против’, disillusioned ‘лишенный иллюзий’, disjointed ‘разъединенный’ и dispossessed ‘лишенный собственности’. Поскольку у нас уже есть слово uninterested, то может быть не стоит обкрадывать проницательных любителей языка и лишать их disinterested, сливая значения двух этих слов в одно; разве что это будет попыткой сделать речь более напыщенной? И не начинайте мне говорить про fortuitous ‘случайный’ (нестандартное употребление — ‘счастливый’) и parameter ‘техническая характеристика’ (более распространенное сейчас значение ‘диапазон’)…

Поостынь-ка, профессор. Первоначальный смысл слова disinterested, тот, в котором оно употреблялось в XVIII в., оказывается, был… да, uninterested. И это тоже имело грамматический смысл. Прилагательное interested, означавшее ‘увлеченный чем-либо’ (и связанное родством с глаголом to interest ‘интересовать’, гораздо более распространено, чем существительное interest, означающее ‘заинтересованность’, поэтому приставка dis- может быть расценена как отрицающая это прилагательное, как у discourteous ‘невоспитанный’, dishonest ‘нечестный’, disloyal ‘неверный’, discreputable ‘не вызывающий доверия’ и параллельных им dissatisfied ‘неудовлетворенный’ и distrusted ‘тот, кому не доверяют’. Но эти рационализации не относятся к делу. Каждый из компонентов языка меняется со временем, и в любой момент язык претерпевает массу потерь. Но поскольку человеческий разум со временем не изменяется, богатство языка всегда будет восполняться. Как только кто-то из нас начнет ворчать по поводу изменений в словоупотреблении, то лучше ему прочесть слова Сэмьюэла Джонсона в предисловии к его «Словарю» 1755 г. — реакция на иеремий того времени:

Те, кого убедили, что строение моего словаря хорошо, требуют, чтобы он зафиксировал состояние нашего языка и положил конец изменениям, которые время и случайность были вынуждены в нем совершить, не встречая сопротивления. В связи с этим я признаюсь, что какое-то время я льстил себе, но сейчас начинаю бояться,что я потворствовал ожиданиям, которые не могут быть оправданы ни здравым смыслом, ни опытом. Когда мы видим, как люди стареют и умирают в определенное время один за другим из века в век, мы смеемся над эликсиром, обещающим продлить жизнь до тысячи лет; но с таким же основанием можно высмеять и лексикографа, который, будучи не в состоянии привести пример народа, удержавшего бы свои слова и выражения от изменчивости, воображает себе, что его словарь может объять весь язык и сберечь его от порчи и упадка, и что в его власти изменить подлунный мир и враз очистить мир от глупости, тщеславия и притворства. Но, тем не менее, вооружившись именно этой надеждой, ученые мужи поручили самим себе охранять дороги своих языков, ловить на них беглецов и отражать натиск пришлых; но их неусыпная бдительность и деятельность все равно пропадают впустую: звуки слишком непрочны и летучи, чтобы их можно было ограничить законом, а попытки заковать в оковы слоги, равно как и попытки бичевать ветер, продиктованы гордыней, не желающей соразмерить свои желания со своими силами.