9. Уроки Старого Доктора, или Ещё раз о воспитании

Я не возношу Тебе длинных молитв, о Господи. Не посылаю бесчисленных вздохов. Не бью низкие поклоны.

Не приношу богатые жертвы во славу Твою и хвалу. Не стремлюсь вкрасться Тебе, Владыка, в милость. Не прошу почестей.

Нет у меня мыслей-крыльев, которые вознесли бы песнь мою в небеса. Слова мои не красочны и не благовонны – нет у меня цветов. Устал я, измучен.

Глаза мои потускнели, согнулись под грузом забот. И все-таки обращаюсь к тебе, Господи, с сердечной просьбой.

Ибо есть у меня драгоценность, которую не хочу доверить брату-человеку.

Боюсь – не поймет, не проникнется, пренебрежёт, высмеет.

Всегда я пред Тобою смиреннейший из смиренных, но в этой просьбе моей буду неуступчив.

Всегда я говорю с Тобой – тишайшим шепотом, но эту просьбу мою выскажу непреклонно. Повелительный взор свой устремляю в высь небесную.

Распрямил спину и требую – ибо не для себя требую.

Ниспошли детям счастливую долю, помоги, благослови их усилия.

Не легким путем направи их, но прекрасным. А в залог этой просьбы прими мое единственное сокровище: печаль. Печаль и труд.

Януш Корчак. Молитва воспитателя


ris10.jpg

Надежда умирает последней. Даже если надеяться на что-то глупо. Даже если точно знаешь, что надежды нет. Но человек так уж устроен: он всегда надеется.

Сегодня. Приказ пришел сегодня. Значит, нужно собираться… Это не шутка – собрать всех…

Как-то совсем непривычно: даже убрать ничего не успели, все остается как есть. Как будто пожар. Хотя – это и есть пожар. Это хуже пожара – от пожара можно спастись, выбежав на улицу.

Он уже стар. Шестьдесят с хвостиком – это не двадцать лет. Но, кажется, прожито никак не меньше века. Тяжело. Очень тяжело. Никому, наверное, такого не выпадало – и, Боже милостивый, не дай, чтоб выпало еще когда-нибудь. Потому что это за пределами человеческого. Потому что нигде, ни в какой книге не сказано, что делать, когда ты сделать ничего не можешь.

Ну ничего, Януш, не придется тебе больше ползать по помойкам да гнилым подвалам, выискивать картофельную шелуху, каждый божий день ломать голову: как прокормить две сотни ртов, когда вокруг – на этом несчастном каменном пятачке – три сотни тысяч голодного народа, и никакого продовольствия сюда никто не завозит. Просто потому, что их обрекли на смерть. Ничего этого больше не будет. Скоро.

Выходим. Ребята – молодцы: нет суеты, никакой паники. Строятся. Франек нагнулся завязать шнурки. Боже, какие же они худые. Он – врач. Ему нельзя допускать такое. Как можно, чтобы ребенок был таким худым? Чтобы от голода не мог подняться с кровати? Чтобы умер прямо на улице? Чтобы грыз голенища старых сапог? Да что тут… Чем они питались эти месяцы – это вспомнить страшно. Еще год назад он бы сказал, что это нельзя есть. Никому, а тем более детям. Еще год назад он многого не знал. Не знал, что можно бросить тысячу младенцев в холодном каменном доме просто так – ни на кого. Околевать в лужах замерзающей мочи, на загаженном паркете… И что никому до этого не будет дела. И что человек – Человек, к которому он всегда обращался, на которого надеялся, – будет жить по закону животного: лишь бы не я… Боже, как же они пережили эту зиму, непостижимо…

Когда он остался один на один с двумястами детьми в огражденном колючей проволокой гетто, казалось, это больше, чем может вынести человек. Он уже не думал о себе. Он давно отвык думать о себе. Будешь думать о таких пустяках, ничего не сделаешь. Но как можно было что-то делать там, где ничего сделать нельзя? Где не было ничего, кроме насмерть запуганных, голодных, истерзанных страхом людей, которые тоже пытались выжить. Выжить там, где выжить было нельзя.

Каждый день превратился в бой со смертью. Но их было так мало – он и несколько воспитателей. Смерть же ходила вокруг с тысячью лиц – тиф, туберкулез, холод, облавы, шальная пуля, голод. Самое страшное – это голод. Никогда к нему не привыкнуть. Никогда. Как они еще умудрялись выжить, он и его дети? Один Бог знает.

А потом на него свалился Дом подкидышей. Еще тысяча младенцев – брошенных, никому не нужных. Тысяча – когда и две сотни прокормить было нельзя. И как пройти мимо? Сделать вид, что это не его дело? Что он и так делает все? Нет, нет. Пройти невозможно. Ведь эти дети – рядом. Так у него появилась еще одна невыполнимая миссия. Впрочем, как миссию он ее не воспринимал. Он делал то, что мог сделать. А сил уже не было. Потому что для этого нужно было хотя бы есть. Иначе – истощение и болезни. Да знал он и это, он же – доктор. Но сейчас знать – не значило ничего.

Прекрасные дети. Его дети. Он взял на руки Марэка. Мальчик уже не мог идти. В последние дни ему нечасто удавалось что-то принести. Худенькие ручки слабо охватили его шею, и он удивился: ладошки были теплыми. Несмотря на изнуряющую августовскую жару, они не могли быть теплыми в этом умирающем теле – он знал, он был врачом. Но они были теплыми. Он чувствовал это своей шеей. Дети строились в колонну по четыре. Он знак каждого: Марэк, Гешельд, Мордка, Хаим, Аншель, его любимец Матиуш. Четыре ряда, по пятьдесят ребят в каждом. Взявшись за руки. Худые, изможденные, с огромными, во все лицо глазами. Но в этих глазах он не видел ни страха, ни растерянности, ни паники. Только усталость – и вера. Вера, что ничего плохого не случится, пока рядом Старый Доктор. Они многое видели и многое пережили с ним. Они знали: он не Бог. И все равно верили…

Они верили, даже когда на площади увидели немецких солдат, распихивающих по вагонам людей. Они не боялись, даже когда немецкий офицер подошел к их Доктору и сказал:

– Уходите, доктор. Я читал ваши книги. Уходите.

Они знали: он не уйдет. Не бросит. Ему ведь раньше говорили: «Уходи. Убегай. Спасайся». Он не ушел и не бросил.

Они верили, когда за ними захлопнулись двери товарного вагона и поезд загрохотал стальными колесами. Он нес их туда: в плач, в слезы, в страшную, неодолимую беду с таким красивым невинным названием – Треблинка. В барачный городок за колючей проволокой с чадящими черным дымом печами. Туда, откуда люди больше не возвращались. А в холодном дощатом вагоне Старый Доктор рассказывал свою последнюю, грустную сказку:

«Матиуш закашлялся. На его улыбающихся губах показалась кровь. Он опустил веки и больше уже не поднял.

По городу прокатилась весть – Матиуш умер».

В августе 1942 года Януш Корчак и двести его воспитанников погибли в газовой камере концлагеря Треблинка.

Давайте остановимся. Ровно на минутку. В память об этих детях. О самом Корчаке. Может быть, в эту минуту и промелькнет неуютная мысль: а что бы я сделал на его месте?

Может быть, не стоит об этом думать.

Мы не знаем.

Дай Боже, не узнаем никогда…

Прошу прощения, что я начал главу с этой печальной истории. Возможно, кто-то знал о ней раньше, а может быть, нет. Мне хотелось поделиться этим рассказом, потому что, на мой взгляд, настоящий педагог тем и отличается от модного писаки, что каждое его слово подкреплено делом. А иногда – и его жизнью, как это случилось с Корчаком. Корчак погиб не за свои идеи – просто он жил так, как писал, и по-другому просто не мог. «Никому не желаю плохого. Не умею. Не знаю, как это делается». Это его слова. Действительно – по-другому не умел. Если вы никогда не читали Корчака, прошу – прочитайте. Это удивительные книги. Никто больше не писал так, как он – Старый Доктор. Ни у кого больше не было таких выразительных и пронзительных сказок: «Король Матиуш Первый», «Король Матиуш на необитаемом острове». Его книга «Когда я снова стану маленьким» потрясает – это как окунуться в детство, увидеть мир таким, каким он был для нас десятки лет назад.

А «Правила жизни»? А «Как любить ребенка»? «Право ребенка на уважение»? «Лето в Михалувке»? Как жаль, что такие книги переиздаются у нас слишком редко.

В этой главе я попробую передать суть, основу метода Корчака. Насколько мне позволят мои скромные способности. Надеюсь, это будет интересно. И уверен: знакомство с трудами Януша Корчака будет полезно. Поэтому приступим.

Основное утверждение Януша Корчака — дети имеют право на уважение. Ребенок – это такой же человек, как и взрослый, только не имеющий его опыта. Корчак утверждал, что к ребенку нельзя относиться как к неразумному, неполноценному существу, которому только предстоит стать человеком. Ребенок в представлении Корчака – это уже сформированная личность со своими привычками, характером, отношением к жизни.

«Есть как бы две жизни: одна – важная и почтенная, а другая – снисходительно нами допускаемая, менее ценная. Мы говорим: будущий человек, будущий работник, будущий гражданин. Что они еще только будут, что потом начнут по-настоящему, что всерьез это лишь в будущем. А пока милостиво позволяем им путаться под ногами, но удобнее нам без них».[1]

Положа руку на сердце, разве в глубине души мы не считаем именно так? Слова эти написаны почти столетие назад. Однако, как метко заметил один великий, человечество стремительно развивается в техническом плане и практически совсем не прогрессирует в плане духовном. Возможно, в этом есть доля истины.

Нам трудно уважать ребенка так же, как и взрослого. Не только потому, что дети маленькие. Часто дети действительно не оправдывают наших надежд и ожиданий. Подводят. На них нельзя положиться. Конечно, взрослые – тоже не идеал. Но все же…

Корчак признавал это и объяснял подобную ненадежность следующими причинами.

1. Ребенок пластичен, поэтому он приспосабливается к тем ожиданиям, которые возлагают на него взрослые. Именно приспосабливается, подделывается, иногда вопреки своим желаниям и чертам характера. Просто чтобы заслужить любовь и уважение взрослого. Не удивительно ли, что рано или поздно это «притворство» разрушится? Мораль: не лепить из ребенка что-то, а попытаться узреть, кто же он на самом деле.

2. Ребенок практичен. Он живет здесь и сейчас. Для него «завтра» – понятие расплывчатое. Ребенок желает здесь и сейчас почувствовать, «что ему будет» за то, что он такой хороший. Взрослый же расчитывает, что эти хорошие качества будут развиваться в дальнейшем, и расчитывает на бескорыстие ребенка, совершая большую ошибку. Мораль: не мечтать о «светлом будущем», ребенок должен уже сегодня почувствовать, что быть добрым, умным и щедрым – это для него выгодно.

3. Один ребенок и ребенок в компании – абсолютно разные вещи. Психология толпы – это совершенно другая психология, которая подчиняется иным законам. Мораль: не судите ребенка строго за проступок, совершенный в компании. Это был не совсем он.

4. Ребенка может просто опьянить воздух улицы, как алкоголь взрослого. В результате – утрата контроля, взрыв эмоций, разрушение запретов. Мораль: это «пьяное буйство» ребенка не должно вас пугать, оно умиляет, это прекрасный повод не отдалиться, а сблизиться.

Вывод Корчак делает однозначный:

«Годы работы всё очевиднее подтверждали, что дети заслуживают уважения, доверия и дружественного отношения, что нам приятно быть с ними в этой ясной атмосфере ласковых ощущений, веселого смеха, первых бодрых усилий и удивлений, чистых, светлых и милых радостей, что работа это живая, плодотворная и красивая».[2]

А также:

«Давайте требовать уважения к ясным глазам, гладкой коже, юному усилию и доверчивости. Чем же почтеннее угасший взор, покрытый морщинами лоб, жесткие седины и согбенная покорность судьбе?»[3]

Еще одно право, которое просто необходимо ребенку для его нормального развития, – это право быть тем, кем он есть. Странно звучит, не так ли? Как будто ребенок является кем-то иным. Да, зачастую является. Просто потому, что живет он не в вакууме, что на него обрушиваются тонны информации из внешнего мира. И не просто обрушиваются – требуют соответствия, равнения, примера… Телевидение, учителя, родители, тренеры, друзья, журналы, воспитатели, милиция… Интернет, тети-дяди, книги, шоу, бабушки с дедушками… Поп– и рок-звезды, папины и мамины знакомые, модные веяния, реклама и опять десятикратно – телевизор, телевизор, телевизор.

Ребенок мал, никому не интересен, он еще – никто, посему он должен быть. «Таким и таким», – говорит топ-моделька своими высокими каблучками. «Таким и таким», – перебивает накачанный громила из боевика. «Таким и таким», – пытается перекричать взвинченный учитель. «Таким и таким», – раздражается удравший с работы отец. «Таким и таким, потому что мы были такими», – гнут свою линию верные ленинцы – бабули с дедулями.

И даже дежурный вопрос учителя «А кем бы ты хотел стать в жизни?» вовсе не подразумевает искреннего ответа. Потому что любому школьнику понятно, что его желания и то, чего от него ожидают другие, – это разные вещи. И лучше их строго разграничивать.

«Для ребенка пример не только дом, но и коридор, двор, улица. Ребенок говорит языком окружающих – высказывает их взгляды, повторяет их жесты, подражает их поступкам. Мы не знаем чистого ребенка – каждый в той или иной степени загрязнен».[4]

С самого рождения мы не столько изучаем нашего ребенка, стремимся проникнуть в его душу, постигнуть характер, сколько пытаемся вылепить из него свой идеал. Даже если нам кажется, что никакого идеала у нас нет, – просто воспитываем так, как умеем. Но в любом окрике, в любом запрете родителя есть четкое определение: «Нет! Потому что МОЙ ребенок так не должен поступать!» Папа, наказывая своего сына, как скульптор долотом, ремнем или ограничениями пытается «снять стружку», отколоть то «лишнее», что ему – отцу – в нем не нравится. И одновременно – подтолкнуть, впихнуть в ту идеальную форму, которую он заготовил заранее. Другой вопрос, ясно ли отец (или мать) видит эту форму или по наивности считает, что ее и вовсе нет, что его распоряжения и указы – это лишь общепринятые воспитательные меры, просто потому, что «так нужно». Вряд ли многие задумываются над тем, что, «откалывая» таким образом «ненужное», мы на самом деле зачастую калечим самого ребенка. Ведь эти «ненужные» родителям детали его характера могут оказаться частью его личности.

Очень часто наши скоропалительные выводы вроде «Ну и бестолочь ты у меня!» означают лишь то, что ребенок не вписывается в ту чугунную форму, тот образ, который видят (хотят видеть) в нем родители. Отсюда и многочисленные конфликты, даже восстания и набивший оскомину «конфликт отцов и детей».

«Ты говоришь: „Он должен… Я хочу, чтобы он…“ И выбираешь для него, каким должен стать, – жизнь, какую желала бы».[5]

О, это большое искусство, – узреть в ребенке его суть. Не поломать, не задавить, не замаскировать. Даже если очень хочется. И это не так просто. Как определить, где наше руководство необходимо, а где – лучше оставить как есть? Простых ответов здесь нет. Однако:

• если вас что-то не устраивает, подумайте, может быть, это связано с характером ребенка, с особенностями его психики (например, его страхи); не нужно настаивать в таком случае;

• если же причина вашего недовольства – несовпадение вашего желания с желанием ребенка или же просто его переменчивые желания (называемые чаще капризами), тут возможны варианты.

Поясню на примерах.

Шестилетний Вадик отказывается самостоятельно идти в туалет. Свет в коридоре выключен. Вы знаете, что он боится темноты. Заставлять его «преодолеть страх», как «настоящий мужчина», – это значит лишь усиливать его невроз.

Варианты:

 включить свет;

 пройти через коридор вместе.

Восьмилетняя Юля совершенно не слушает маму, которая требует, чтобы она посидела спокойно и дала посмотреть ей сериал. Девочка прыгает, шумит, вертится, как волчок, непрерывно щебечет. После окрика матери ненадолго затихает, но через несколько минут возня начинается снова. По всей видимости, холерический темперамент Юли не позволяет ей находиться без движения длительное время. Заставить ее победить собственный темперамент – задача неблагодарная и ненужная: темперамент не переделать, а вот травмировать психику ребенка можно.

Варианты:

 включить звук погромче (играть Юле это не помешает, холерики любят громкие звуки);

 попросить дочь поиграть в соседней комнате или на улице;

 поиграть вместе с дочерью – ну их, эти «мыльные оперы»…

Десятилетняя Вера отбрасывает уже четвертую кофточку, которую протягивает ей мама. «Не нравится». Мама врастерянности: и на улицу пора, да и одежды не так мало. Может быть, действительно надо было купить ту, на которую показывала дочь в торговом центре? Правда, дороговато, но что поделаешь – лишь бы дитя не плакало… Вот это, похоже, уже каприз. Алгоритм его прост: «Раз мне не дали того, не надо и этого».

Варианты:

 отказаться от прогулки, мило поведав дочке, что, пока вы выбирали платье, время вышло, и вам пора заниматься кухней;

 предложить девочке самой выбрать платье – маме же лучше в это время удалиться в другую комнату (каприз, как и любая демонстрация, рассчитан на публику; «сольные» капризы ребенку, как правило, неинтересны);

поговорить с дочкой, используя активное слушание, обязательно высказав, что вы чувствуете. Вариант более сложный, но, видимо, самый конструктивный.

Вообще, капризы и истерики – это тема отдельного разговора. Мы подробно рассмотрели их в седьмой главе. Тут же достаточно упомянуть, что каприз и истерика, как всякое фальшивое действо, – это не суть ребенка, и поэтому искоренять их желательно быстро и решительно. Корчак, горячий сторонник возможно большей свободы для ребенка, предостерегал:

«Стало быть, все позволять? Ни за что: из скучающего раба мы сделаем изнывающего от скуки тирана. А запрещая, закаляем как-никак волю, хотя бы лишь в направлении обуздания, ограничения себя, развиваем изобретательность, умение ускользнуть из-под надзора, будим критицизм… Позволяя же детям „все“, бойтесь, как бы, потакая капризам, не подавить сильных желаний. Там мы ослабляли волю, здесь отравляем».[6]

Родительские ожидания, навязывание своего стиля поведения, своих жизненных позиций зачастую нисколько не облегчают, а лишь утяжеляют и омрачают жизненный путь ребенка. Конечно, родительский опыт бывает ценен. Однако ценен он в первую очередь для самих родителей, ибо каждый опыт индивидуален. То, что подходит одному, может совершенно не подходить другому. Дети все равно будут нарабатывать свой опыт, набивать свои шишки. Чрезмерная опека только вредит: ребенок не видит препятствий, он не вырабатывает иммунитет к окружающему миру. Навязывание же ему не свойственных его характеру реакций и стилей поведения лишь усугубит проблему поиска собственного пути, собственной индивидуальности. А значит, добиться успеха в жизни этому ребенку будет нелегко. Просто потому, что добиваются успеха своими талантами, в чем бы они ни выражались. А талант нужно развивать. И чтобы его развивать, сначала его нужно открыть, не так ли? То есть изучать себя, искать свои сильные стороны, а не подстраиваться под ожидания своих родителей.

«Вместо того, чтобы наблюдать, изучать и знать, берется первый попавшийся „удачный“ ребенок и предъявляется требование своему: вот на кого ты должен быть похож.

Нельзя, чтобы ребенок состоятельных родителей стал ремесленником. Пусть уж лучше будет человеком падшим и несчастным. Не любовь к ребенку, а родительский эгоизм, не благо личности, а тщеславие толпы, не поиски пути, а путы шаблона».[7]

И еще одна прекрасная цитата:

«Ребенок – это пергамент, сплошь покрытый иероглифами, лишь часть из которых ты сумеешь прочесть, а некоторые сможешь стереть или только перечеркнуть и вложить свое содержание.

Страшный закон? Нет, прекрасный. В каждом твоем ребенке он [закон] видит первое звено бессмертной цепи поколений. Поищи в своем чужом ребенке эту дремлющую свою частицу. Быть может, и разгадаешь, быть может, даже и разовьешь».[8]

Другим важнейшим моментом Корчак назвал внимание. Самое обыкновенное человеческое внимание. Наибольшее количество ошибок, конфликтов и неловких ситуаций случается как раз из-за недостатка нашего внимания. Не обратили внимания, вовремя не заметили, проглядели. А ведь выражение о том, что самое главное в жизни – это оказаться в нужный момент в нужном месте, очень даже верно. Поэтому чрезвычайно важно уловить этот момент, не пропустить его. Сегодня ваш сын нуждается в вашем совете, но завтра – завтра, может быть, он больше и не подойдет. В воспитании – как в медицине: важно не запустить, не проглядеть. Потом будет хуже. А иногда – и поздно.

«Уважайте каждую отдельную минуту, ибо умрет она и никогда не повторится, и это всегда всерьез: раненая – станет кровоточить, убитая – тревожить призраком дурных воспоминаний».[9]

Внимание и наблюдательность – порой единственное и самое надежное орудие родителя, который искренне хочет установить со своим ребенком доверительные и теплые отношения. И полагаться на стороннюю помощь – школы, психолога, воспитателей или знакомых – тут не стоит: у родителя гораздо больше возможностей узнать и понять своего ребенка, чем у самого лучшего психолога. Хотя бы потому, что они живут вместе. Психолог же (педагог или воспитатель) видит ребенка лишь эпизодически, наблюдает лишь в каких-то весьма ограниченных ситуациях. Хотя, конечно, иногда взгляд со стороны, свежий взгляд, может дать очень многое.

Правда, для того чтобы быть внимательным, необходимо время. Которого почему-то постоянно не хватает. «Работа – дела – работа» – зачастую из этой цепочки такое понятие, как воспитание, просто выпадает. Как будто впереди у нас целая вечность. Однако у нас ее нет.

«Мы наивно боимся смерти, не сознавая, что жизнь – это хоровод умирающих и вновь рождающихся мгновений. Год – это лишь попытка понять вечность по-будничному. Мир длится столько, сколько улыбка или вдох. Мать хочет воспитать ребенка. Не дождется! Снова и снова иная женщина иного встречает и провожает человека».[10]

Внимание и внимательность к ребенку – основа любого истинного воспитания. Большинства проблем со своим ребенком можно было бы избежать, вовремя проявив немного внимания. Не нужно гадать, нужно видеть.

Легко заметить, когда ребенок расстроен, напуган, когда ему плохо. Легко понять, что ребенок хочет поговорить, поделиться своими горестями, – вот же, крутится возле вас, время от времени заглядывая в лицо. Это же так просто! Не может сосредоточиться, берется за все подряд, тут же бросает это занятие, ходит из угла в угол – сильный стресс. Внимание, родитель! Ребенку очень плохо! Именно теперь ему нужна ваша поддержка. Но никак – не допрос.

Или вот еще наблюдение: ребенок необычно возбужден, он оживленно беседует с вами, глаза блестят, жесты активны и размашисты, он полон непонятного энтузиазма и активности – ох, не мешало бы к наркологу сходить…

Собственные наблюдения, собственный опыт Корчак ставит превыше книжного знания. Знания отвлеченного и ограниченного. Корчак призывает думать, верить себе, а не книгам или советам «авторитетов». Ибо советы со стороны – это описание чужого, иного опыта, который не имеет отношения ни к вам, ни к вашему ребенку.

«Из-за книг с их готовыми формулами притупилось зрение и обленилась мысль. Живя чужим опытом, наблюдениями и взглядами, люди настолько утратили веру в себя, что не хотят смотреть своими глазами. Будто печатное слово – откровение, а не результат наблюдений – только чьих-то, а не моих, вчерашних, а не сегодняшних, над чьим-то, а не над моим ребенком».[11]

Внимательное отношение к ребенку поможет вам также определиться с важнейшим вопросом прав ребенка. Может быть, кому-то покажется, что понятие «права ребенка» – это нечто эфемерное, не имеющее отношения к воспитанию, никоим образом не влияющее на ваши взаимоотношения с ребенком? Как бы не так! Именно вопрос прав (и обязанностей, раз уж на то пошло) вашего ребенка и ваших зачастую является яблоком раздора в семье. Особенно остро этот вопрос встанет в подростковом возрасте, однако и трехлетние дети уже требуют! Именно требуют! Уважения к себе как к личности – в кормлении, одевании, выборе игрушек, прогулке, тысяче «хочу». Вот тут и начинается настоящая головная боль: «Что позволить?», «Что запретить?», «Когда можно, когда нет?» и т. д. Может быть, ребенок еще мал, чтобы что-то требовать? Может быть, это всего лишь капризы, которые следует беспощадно подавлять, а то ведь, если он с малых лет такой, что будет потом? Вот тут-то, собственно, нам и придется рассчитывать только на себя. Ибо никакая книга не укажет, какая степень свободы нужна именно вашему ребенку, какие права жизненно необходимы именно для его развития. Где запретить, а где позволить – это решать вам.

«Мать не хочет видеть эту проблему, предпочитает лениво, трусливо отсрочить, отложить на после, на потом. Не хочет знать, что ей не удастся, воспитывая ребенка, ни устранить трагичную коллизию неправильного, неисполнимого, не проверенного на деле хотения и проверенного на деле запрета, ни избежать еще более трагичного столкновения двух желаний, двух прав в одной области деятельности. Ребенок хочет взять в рот горящую свечку – я не могу ему этого позволить; он требует нож – я боюсь дать; он тянется к вазе, которую мне жалко, хочет играть со мной в мяч – а я хочу читать. Мы должны разграничивать его и свою свободу».[12]

Помните, во второй главе мы говорили о дисциплине, о квартете «можно – нельзя»? Самое время вспомнить о нем, так как Корчак как раз об этом и говорит. Для ребенка жизненно необходима свобода действий. Это зона его развития, в ситуации свободного выбора он принимает самые ценные, самостоятельные решения. Зона «Можно», помните? У младенцев она мизерная, с возрастом расширяется все больше и больше. Но все равно безусловное «Можно» – это весьма редкий зверь в воспитании. Проверьте на своих детях: много ли найдется дел, которые можно доверить ребенку безо всякого контроля? А ведь, кроме родителей, существуют еще и окружающие, которые также ограничивают его свободу.

«Если я выкину из воспитания все, что прежде времени отягощает мое дитя, оно встретит суровое осуждение и у ровесников, и у взрослых».[13]

Так что сформировать, а уж тем более сохранить эту хрупкую зону «Можно» чрезвычайно трудно. Но она необходима. Иначе из ребенка вырастет послушный исполнитель, лишенный каких-либо амбиций и устремлений. И это – в лучшем случае. В худшем – поиски той же свободы в наркотиках, водке, в преступных компаниях. Потому что свобода – это естественное стремление любого человека.

Зона «Можно», как мы помним, расширяется за счет зоны «Можно, но». Это обусловленная свобода, это начала дисциплины. Это договоренность с ребенком, добровольный договор, где указаны условия предоставления свободы. Очень ценная и обширная зона. То есть она должна быть обширной в семье, где ребенка уважают и любят. Если же ребенком мало интересуются, воспитывают «по старинке», то есть «лишь бы не мозолил глаза», то его свобода – в «красных» зонах. В лучшем случае — «Нельзя, но если очень хочется», в худшем — «Нельзя, и все». Причем, как правило, без объяснения причин, почему именно «нельзя». А причина такого воспитания проста:

«Мы не можем изменить свою жизнь взрослых, так как воспитаны мы в рабстве, мы не можем дать ребенку свободы, пока сами мы в кандалах».[14]

Именно так: по-настоящему свободный внутренне человек (имею в виду душевную свободу, ибо физически и социально мы, увы, никогда не свободны) даст свободу своему ребенку. Ибо только он оценит ее ценность. А как же иначе? Откуда берутся наши воспитательные сентенции, как не из жизненного опыта? Невозможно нарисовать слона, ни разу его не видев. Так же невозможно научить ребенка тому, чему мы не научились сами. Чего, в результате, не можем даже оценить.

Права ребенка неотделимо связаны с его обязанностями. Конечно, можно выбросить это тяжелое слово из своего воспитательного лексикона. Дети есть дети – что с них возьмешь? Да и какие в детстве обязанности.

Однако их немало. И если над некоторыми властны родители, и их право – требовать или игнорировать, например, обязанность ребенка убирать свои игрушки, то часть обязанностей накладывает само общество. Ходить в школу. Быть вежливым со старшими (или по крайней мере более сильными). Дежурить по классу после уроков. (Тут действует старое правило: «не умеешь – научим, не хочешь.» Не хочешь – смотри сам. Тебе с нами не один год учиться.)

Есть семьи, где нет проблем с детской свободой (она там неограничена), с наказаниями (как же – это же НАШ РЕБЕНОК!), с поощрениями (НАШ РЕБЕНОК должен иметь САМОЕ ЛУЧШЕЕ!), но напрочь отсутствуют обязанности дитяти. Зачем, мол, лишать ребенка счастливого детства? И тут – неожиданность: ребенок-то почему-то далеко не так счастлив, как ожидается. И даже наоборот – его «затюканные» обязанностями и дисциплиной сверстники кажутся гораздо более счастливыми. Парадокс, не иначе. Да нет, закономерность. Ведь от ребенка легче откупиться, чем его воспитывать, проще позволить ему все, только чтобы не напрягаться, не вступать в конфликт. Ребенок чувствует, что им на самом деле НЕ ЗАНИМАЮТСЯ. Что им – НЕ ИНТЕРЕСУЮТСЯ. Про физический контакт, надеюсь, не забыли? Так вот, физические наказания – это какой-никакой, а контакт. Вот и весь парадокс: с мальчиком Васей папа не церемонится, заставляет делать уроки и вкалывать на даче летом, а Вася папу любит и уважает. А вот папа Виталия все покупает сыну и ни разу даже пальцем не тронул, а Виталий папу иначе как «предком» не называет, и общение у них однотипное: «Пап, дай денег». Такое вот «свободное воспитание».

Итак, что же с обязанностями?

«Неправда, что ребенку подавай то стекло из окошка, то звезду с неба, что его можно подкупить потачками и уступками, что он убежденный анархист. Нет, у ребенка есть чувство долга, не навязываемое извне, любит он и расписание, и порядок и не отказывается от соблюдения правил. Требует лишь, чтобы ярмо не было особенно тяжелым, не натирало холку и чтобы он встречал понимание, когда не устоит, поскользнется или, обессилев, остановится перевести дух».[15]

Опять же, золотое правило – все хорошо, что в меру. В меру и отдых, и развлечения. В меру свобода и обязанности. В меру дисциплина и веселые загулы. А иногда (лишь иногда!) – и выше этой меры. Почему бы и нет? Помните: «Нельзя, но если очень хочется…» Очень-очень!

Возникает вопрос: так где же мера? Как найти границу? Сколько «можно», а сколько – уже «нельзя»? И опять-таки, вряд ли мы найдем ответ в книгах. Разве что подсказку:

«Давай попробуй, а мы посмотрим, поднимешь ли, сколько шагов сделаешь с таким грузом и одолеешь ли столько ежедневно».[16]

Это же просто! Это же совсем просто: установить правило и понаблюдать: справляется ли. Причем не единовременно, а ежедневно. Как справляется? Если ребенку трудно приспособиться к требованию, что же – смягчим его. Если слишком легко – можно добавить еще что-то. Главный симптом правильности действий – охотное выполнение ваших требований ребенком. Весел и бодр – какие трудности! Так и должно быть. Приуныл, устал, бунтует – нагрузка велика. Скучает – наоборот, нечем заняться. В целом справляется, но иногда бывают «залеты» – не беда, нужно похвалить. Именно похвалить – за старание, а не ругать за провал. Как правило, именно у детей проблемы не с желаниями, а с возможностями. Не сделал – значит, не смог. Не обязательно физически – запомним это. Может быть, просто день неудачный.

Вообще, постоянный, непрерывный призыв Корчака – прощать, понимать, принимать. Потому что зло только приумножает зло, но никак не борется с ним. Потому что добра и так немного. Потому что нужно относиться к другим так, как хотим, чтобы они относились к нам.

Нет ни смысла, ни возможности описать в одной главе все произведения Корчака. Да и не стоит. Лучше попытаться найти его книги. Если не в книжных магазинах или библиотеках, то в Интернете. И перечитать самому. Я думаю, в его творениях можно найти ответы на многие вопросы, которые даже не затрагиваются во многих других «серьезных» педагогических изданиях. Однако хочу предупредить заранее – после этого чтения вопросов, скорее всего, станет еще больше. Впрочем, так и должно быть после встречи с мудрой книгой.