ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗВЕРИНАЯ АЛЧНОСТЬ

I. КРЫСЫ В КОВЧЕГЕ. (Воровки, мародерки, мошенницы, шпионки.)

II. ЖИВОЙ ТОВАР


...

НИМФЫ РЕНЕССАНСА

В XIV веке в Италии зародилось мощное идеологическое и культурное движение, названное Ренессансом (Возрождением).

Это было движение сопротивления дремучему средневековому феодализму и всем его проявлениям в религии, философии, науке, литературе и искусстве.

Это было революционное по своему духу и азарту движение, наглядно иллюстрирующее закон Природы, по которому сила действия всегда равна силе противодействия. Но в человеческом исполнении это противодействие всегда закусывает удила, и триумф победителей зачастую превращается в оргию дикой вольницы.

Так было и в этом случае, когда беспредельная власть церкви с ее противоречащими всем законам Природы догматами вдруг не выдержала напора жизненных сил, надломилась, и если не рухнула окончательно, то образовала широкие бреши, куда, как вода при весеннем разливе хлынула долго сдерживаемая стихия естественных желаний и страстей.

В XV веке Ренессанс охватил уже всю Европу, ознаменовав свою победу великими шедеврами искусства и интеллектуальной мысли, широким провозглашением идеи радости бытия во всем великолепном буйстве его красок и форм.

Но всякое значительное явление имеет целый ряд сопутствующих. К их числу прежде всего следует отнести общее падение нравов.

Та сфера, которая ранее была исключительной прерогативой проституток, в эпоху Ренессанса настолько расширила свои рамки, что охватила буквально все слои населения.

КСТАТИ:

Двор Папы Иннокентия IV некоторое время находился в Лионе. Поющая город, достойный прелат обратился с такой речью к горожанам: «Друзья, вы многим нам обязаны. Мы были вам полезны. Когда мы пришли сюда, здесь было только три или четыре публичных дома. А теперь, уезжая, мы оставляем только один, но зато охватывающий весь город от восточных до западных его ворот».


Все же профессиональная проституция, хотя и была сильно потеснена самодеятельными «любительницами», продолжала развиваться и, кроме того, получила тот социальный статус, о котором в прежние времена могла только мечтать.

АРГУМЕНТЫ:

«Проститутка была одним из главных центров тогдашней общественной жизни.

Наиболее ценными и характерными доказательствами в этом отношении являются, несомненно, празднества эпохи Ренессанса. Можно без преувеличения сказать, что в большинстве случаев проститутка была главным фактором, создававшим праздничное настроение, так как она вносила больше всех жизнь в эти увеселения. И это было вовсе не случайностью и не было простым сопутствующим явлением, именно создание такого настроения было в данном случае главной целью. Специально ради этой цели проституток привлекали ко всем праздникам и устроители, т. е. отцы города сознательно выдвигали их для повышения настроения.

Это прежде всего доказывается той выдающейся постоянной ролью, которую эти женщины играли на таких празднествах.

В большинстве случаев, когда торжество происходило в теплую пору года, в эпоху Ренессанса господствовал обычай передавать букеты, бросать к ногам торжественного шествия цветы, забрасывать ими присутствующий народ. Эту обязанность возлагали в большинстве случаев на проституток. Этим, однако, еще не исчерпывалась их роль в деле возбуждения известного настроения. Они отнюдь не исполняли обязанности простых статисток. Нет, они действовали в продолжение всего празднества и являлись гвоздем всей увеселительной программы. Мы имеем в виду довольно распространенный обычай, по которому одна или несколько красивых куртизанок встречали или приветствовали высокого княжеского гостя. Именно этот пункт программы был всегда главной частью торжественного приема. Когда начинались танцы, то проституткам отнюдь не отводилось место простых зрительниц за оградой. Напротив, именно с ними обыкновенно плясали придворные, тогда как гордые патрицианки смотрели на пляску с высокого балкона или эстрады. Во время таких празднеств устраивались далее всевозможные представления, турниры, бега и т. п., участницы которых были именно «вольными дочерями» города. Одни из прекрасных куртизанок изображали группы мифологического или символического характера, другое исполняли вакхические танцы, или они состязались между собой из-за премии красоты, назначенной городом. Особенной популярностью пользовались так называемые «бега проституток», ибо здесь случай всегда являлся услужливым сводником чувств зрителей.

Когда праздничный день кончался, то и тогда роль проститутки еще не была сыграна до конца. Напротив, как раз теперь начиналась ее истинно активная роль, также относившаяся к официальной программе. Только теперь место действия прямо переносилось в «женский переулок», в «женский дом». На средства города дорога туда празднично освещалась во все время пребывания в стенах города высоких гостей; на средства города все придворные гости могли там веселиться, сколько душе угодно. Самым красивым куртизанкам город даже приказывал в любой момент быть готовыми к приему находившихся в городе гостей и «обслуживать их всех своим искусством». И, несомненно, куртизанки старались и в этом отношении постоять за репутацию города.

Пусть в особенности расточительно хозяйничали с капиталом красоты проституток по случаю приезда князей — самый прием использования их красоты для повышения общей жизнерадостности был лишь следствием того, что в ней видели вообще необходимый реквизит пользования и наслаждения жизнью.

Когда в городе находился посланник, а бургомистр и городские советники устраивали за счет города пир в его честь, то рядом с ним всегда сажан и какую-нибудь куртизанку, отличавшуюся особенной красотой или же совершенством в своем ремесле; она выслушивала все его остроты и не противилась его грубейшим шуткам, особенно охотно пускавшимися в ход в таких случаях.

Даже и во время чисто семейных увеселений, во время народных праздников, на танцах патрициев и т. д. проституткам отводилась довольно значительная роль в целях повышения общего праздничного настроения. На народных праздниках и специально для этого придуманных торжествах они участвовали в таких же представлениях, как и в дни княжеских увеселений.

Были и такие увеселения и праздники, которые устраивались исключительно проститутками, как например, ярмарка в Цюрцахе, в Швейцарии, славившаяся своим «танцем куртизанок», связанным с состязанием в красоте.

Таковы некоторые наиболее яркие формы, в которых обитательницы «женского переулка» активно содействовали общему праздничному настроению.

За исполнение своих специфических «общественных повинностей» проститутки получали щедрое денежное вознаграждение или обильное угощение. Протоколы городских советов и городские счета дают немало иллюстраций и доказательств этому.

На основании протоколов бернского городского совета историк Швейцарии Иоганн Мюллер сообщает по поводу пребывания в городе императора Сигизмунда, в 1414 г., проездом в Констанц на собор:

«Городской совет постановил, что за все это время каждый может получать вино из постоянного открытого погребка (вообще двору и свите устраивалось роскошное угощение), а также был отдан приказ, чтобы в домах, где прекрасные женщины торговали собой, придворные принимались гостеприимно и даром».

А император путешествовал на восьмистах лошадях. Света его, следовательно, не мала. Император остался, по-видимому, весьма доволен оказанным приемом и в особенностями куртизанками, ибо в другом месте говорится:

«Впоследствии, в обществе князей и господ, король не мог нахвалиться этими двумя ему оказанными почестями: вином и женской лаской. Городу пришлось тогда заплатить по счету, предъявленному «красавицами из переулка».

В протоколах Вены, относящихся к 1438 г. зарегистрированы расходы города во время пребывания в нем Альберта II после его коронации в Праге, между прочим, и расходы по части публичных женщин:

«Вино для публичных женщин — 12 ахтерин.

Плата публичным женщинам, встретившим короля — 12 ахтерин». При въезде в Вену короля Владислава в 1452 г., по словам одной хроники, бургомистр и городской совет снарядили «вольных дочерей» встретить короля у Венской Горы, а после его возвращения из Бреславля такая же почетная встреча была ему устроена в Верде (ныне второй округ Вены).

Когда в 1450 г. австрийское посольство отправилось в Португалию за невестой короля Фридриха IV, то таким же образом поступил городской совет Неаполя: «Женщины в домах терпимости были все оплачены и не имели права брать деньги. Там можно было найти арабок и всяких других красавиц, какие только угодно душе».

ЭДУАРД ФУКС. Иллюстрированная история нравов

Но из приведенных аргументов не следует делать вывод о том, что в эпоху Ренессанса проститутка вдруг стала вполне уважаемым и равноправным членом общества. Отнюдь. Просто если в прежние времена к ней относились как к необходимому, но скрытому от глаз общественности злу, то теперь оно стало открытым, но по- прежнему оставаясь злом, а то, что его представительницы присутствовали на муниципальных приемах, то это можно расценивать не более как присутствие красивых борзых собак на пиршествах феодальных баронов.

Как отмечает далее Э. Фукс, это «было ничем иным, как концентрированной рекламой. Да и сами зрители видели не что иное, как рекламу, если те, прыгая и бегая, поднимали юбки так высоко, что «их белые бедра были видны довольно-таки бесстыдным образом».

Так что социальный статус изменился, но только в своих чисто внешних проявлениях.

Несколько иное положение было у куртизанок, которые находились на содержании у представителей знати. Они приравнивались к предметам роскоши, к редким, драгоценным зверям, которых окружают заботой и лаской. Им дарили роскошные особняки и кареты, у них устраивались пышные приемы. Некоторые богатые дворяне содержали и целые гаремы из двух, трех и больше жриц свободной любви.

Естественно, что этими гаремами пользовались не только их содержатели, но и их друзья, которые часто собирались в этих раззолоченных притонах, где устраивались самые разнообразные оргии, включавшие в себя, кроме различных видов парного и группового секса, элементы садомазохизма, зоофилии и прочих половых извращений.

Что поделать, за красивую жизнь надо платить…

Впрочем, эти женщины были, достаточно испорчены, чтобы в них полностью атрофировалось чувство униженности и зависимости своего положения.

Движение Ренессанса, Возрождения, было направлено на восстановление гуманистических и культурных традиций классической греко-римской древности, и не только в областях науки или искусства. Возрождение коснулось всех сторон жизни, в том числе и института свободной любви.

Эта тенденция возродила и забытьи! в средневековье тип гетеры, свободной образованной женщины, которая могла рафинированностью и красотой заработать достаточное количество средств, чтобы из рабыни превратиться в независимую госпожу.

Так эпоха Ренессанса вывела на сцену новую гетеру — высшего класса кокотку, чьего расположения добивались самые богатые и могущественные люди.

Итальянский писатель и публицист Пьетро Аретино (1492–1556) описал несколько характерных типов итальянских кокоток, одна из которых, Вероника Франко, так писала одному из своих поклонников:

«Вы прекрасно знаете, что среди тех. которые сумели покорить мое сердце, я более всего дорожу теми, кто интересуется наукой и свободными искусствами, мне столь близкими и милыми, хотя я только невежественная женщина. С особенным удовольствием беседую я с теми, кто знает, что я могла бы всю жизнь учиться, где и когда только случай представится, и что я все свое время проводила бы в обществе знающих людей, если бы то позволили мои обстоятельства».

Другая «интеллектуальная куртизанка», по словам Аретино, писала стихи и читала в подлиннике латинских философов.

О третьей, Лукреции, он пишет следующее: «Она похожа, по- моему, на Цицерона, знает всего Петрарку и Боккаччо наизусть, а также множество прекрасных стихов Вергилия, Горация, Овидия и многих других поэтов».

Некоторые исследователи той эпохи склонны считать «новых гетер» чуть ли не интеллектуальной элитой, на что Э. Фукс отвечает довольно вескими контраргументами:

«Так как видная куртизанка была провозглашена эпохой самым драгоценным предметом роскоши, самым желанным предметом наслаждения, то она, по необходимости, должна была щеголять всеми теми ценностями, которые повышали тогда значение человека. А этими ценностями прежде всего было искусство и наука. Хотя каждая куртизанка усерднейшим образом позировала в требуемой эпохой роли, зная, что публика хотела, чтобы даже и продажную любовь ей подносили на золотом блюде, все же поведение ее было не больше, как подделкой, видимостью.

Гетера уже не могла стать тем, чем она была в античном мире, так как содержание брака значительно изменилось. В имущих и господствующих классах законная жена уже перестала быть простой производительницей законных наследников, чем она была в Греции, она сама стала предметом роскоши. С того момента, как совершился этот переворот, куртизанка была и оставалась только суррогатом. Оба явления тесно связаны между собой, а сущностью суррогата всегда является поддельность».

Следует отметить еще одну роль куртизанки в ту эпоху — роль модели.

Эти женщины позировали всем великим живописцам Ренессанса, и именно их изображениями любуются вот уже не один век миллионы восхищенных зрителей. Они смотрят на нас с полотен Мурильо и Гольбейна, Тициана и Вермеера, Гальса и Рембрандта.

Да, вот такие они были…


ris55.jpg

Одни восторгались ими, другие считали их всего лишь необходимым злом, третьи пользовались ими лишь как постельными принадлежностями и сношали их в очередь со своими друзьями, слугами и собаками, но тем не менее, вовсе не эти женщины определяли колорит общей картины нравов эпохи Возрождения, а другие, которые, получив внезапно свалившуюся на них свободу, начали широко пользоваться ею со всей детской непосредственностью и со всей непредсказуемостью женского характера.

-------------------------------------------------

ИЛЛЮСТРАЦИЯ:

«В Неаполе не так давно один бедняк женился на красивой, прелестной девушке по имени Перонелла; он был каменщик, она — пряха, и на скудный свой заработок они кое-как сводили концы с концами. Случилось, однако ж, так, что некий юный вертопрах увидел однажды Перонеллу, пришел от нее в восторг, воспылал к ней страстью, стал усиленно домогаться ее расположения — и добился своего.

Касательно свиданий они уговорились так: ее муж вставал спозаранку и уходил либо на работу, либо искать работу, а молодой человек должен был в это время находиться поблизости и поглядывать, ушел ли муж, а так как улица Аворио была ненаселенная, то молодому человеку не составляло труда тотчас после ухода мужа неприметно прошмыгнуть к нему в дом. И так они проделывали неоднократно.

Но вот в одно прекрасное утро почтенный супруг удалился, а Джаннело Скриньярио, — так звали молодого человека, — прошмыгнул к нему в дом и остался наедине с Перонеллой, а немного погодя муж, уходивший обыкновенно на целый день, вернулся и толкнул дверь, — она оказалась запертой изнутри; тогда он постучался, а постучавшись, подумал: «Благодарю тебя, Господи! Богатством ты меня не наделил, но зато в утешение послал мне хорошую, честную женку! Ведь эго что: только я за порог, а она скорей дверь на запор, чтобы никто к ней не забрался и как-нибудь ее не изобидел!»

Перонелла по стуку догадалась, что это муж. «Беда, ненаглядный мой Джаннело! — сказала она. — Не жить мне теперь на свете! Это же мой муж, пропади он пропадом! И что это ему вздумалось нынче так скоро вернуться? Может, он видел, как ты входил? Ну, была не была! Полезай- ка вот в эту бочку, а я пойду отворять. Сейчас узнаем, что это его так скоро принесло».

Джаннело без дальних размышлений полез в бочку, а Перонелла встретила мужа неласково. «Это еще что за новости? — сказала она. — Что это ты так скоро вернулся? Да еще и со всем своим инструментом? Видно, ты себе нынче праздник задумал устроить? А на что мы жить будем? Где хлеба возьмем? Уж не воображаешь ли ты, что я тебе позволю заложить мою юбчонку или же еще что-нибудь из тряпья? Я день и ночь пряду, из сил выбиваюсь, а ты что? Эх, муженек, муженек!»

Тут Перонелла заплакала. «Бедная я, несчастная, горемычная! — продолжала она. — Не в добрый час я на свет появилась, не в добрый час у него в дому поселилась! Мне бы выйти за хорошего парня, так нет же: угораздило пойти за него; а он меня нисколечко не ценит! Другие с любовниками весело время проводят, у иной их два, у иной — целых три, и они с любовниками развлекаются, а мужей за нос водят. За что же мне такое наказанье?!»

«Полно, жена, не печалься! — сказал муж. — Поверь мне, что я знаю, какая ты у меня хорошая, я только сейчас в этом лишний раз убедился. А ведь я пошел на работу, но только ни ты, ни я не знали, что нынче день Святого Галионе и все отдыхают, — потому-го я и вернулся так скоро домой. Но хлеба нам с тобой на целый месяц хватит — об этом-' то я как раз подумал и позаботился. Со мной человек пришел, видишь? Я ему бочку продал, — бочка-то, как тебе известно, давным-давно пустая у нас стоит, только место зря занимает, а он мне дает за нее пять флоринов».

«Час от часу не легче! — вскричала тут Перонелла. — Ты как-никак мужчина, везде бываешь, должен бы, кажется, понатореть в житейских делах, а бочку продал всего за пять флоринов, я же — глупая баба, за порог, можно сказать, ни ногой, а вот попалась мне на глаза ненужная бочка — я и продала ее одному почтенному человеку, да не за пять, а за семь флоринов, и он как раз сейчас влез в нее — проверяет, прочная ли она».

Муж очень обрадовался и сказал тому, кто с ним пришел: «Ступай себе с Богом, почтеннейший! Ты слышал? Жена продала бочку за семь флоринов, а ты говорил, что красная ей цена — пять».

«Дело ваше», — сказал покупатель и ушел.

«Раз уж ты вернулся, — сказала мужу Перонелла, — так иди туда и покончи с ним».

У Джаниело ушки были на макушке: он старался понять из разговора, что ему грозит и что тут можно предпринять; когда же до него донеслись последние слова Перонеллы, он мигом выскочил из бочки и, как будто не слыхал о том, что вернулся муж, крикнул: «Хозяюшка! Где же ты?»

Но тут вошел муж и сказал: «Я за нее! Тебе что?»

«А ты кто таков? — спросил Джаннело. — Мне эту бочку продала женщина — я ее и зову».

«Ты с таким же успехом можешь кончить эго дело и со мной, — я ее муж», — отвечал ему почтенный супруг.

«Бочка прочная, я проверял, — сказал ему на это Джаннело, — но у вас тут, по всей видимости, была гуща, и она так пристала и присохла, что я ногтем не мог ее отколупнуть. Отчистите бочку — тогда я ее у вас возьму».

«За этим дело не станет, — вмешалась Перонелла, — сейчас мой муж хорошенько ее отчистит».

«Конечно, отчищу», — сказал муж, положил свой инструмент, снял куртку, велел зажечь свечу и подать скребок, влез в бочку и давай скрести. Бочка же была не очень широкая; Перонелла сунула в нее голову, будто ей хочется посмотреть, как работает муж, да еще и руку по самое плечо, и начала приговаривать: «Поскобли вот здесь, вот здесь, а теперь вон там, вот тут еще немножко осталось».

Так она стояла, указывая мужу, где еще требуется почистить, а Джаннело из-за его прихода не успел получить полное удовольствие, и теперь решился утолить свою страсть как придется.

Он подошел сзади к Перонелле, склонившейся над бочкой, и, обойдясь с нею так, как поступали в широких полях жеребцы с кобылами, наконец-то остудил свой юный пыл. И как раз вовремя, потому что супруг уже закончил работу.

Когда он вылез наружу, Перонелла сказала: «Возьми свечу, милый человек, и проверь, все ли теперь чисто».

Джаннело взглянул и сказал, что теперь он доволен.

Затем он вручил мужу семь флоринов и велел отнести бочку к себе домой».

ДЖОВАННИ БОККАЧЧО. Декамерон

----------------------------------------------------

Перонелла — образ, типичный для эпохи Возрождения и для своего общественного слоя, но ее характер и образ жизни можно считать лишь в сотни раз уменьшенной копией образа жизни знатной дамы, погрязшей в самых отвратительных пороках и, в отличие от Перонеллы, не только не делающей из них тайны, но и выставляющей их напоказ как предмет особой гордости и как свидетельство соответствия духу своего времени.

Именно эпоха Ренессанса породила такой термин, как «придворная проституция».

Разумеется, придворная жизнь и в предыдущие эпохи не была образцом благочестия, но то, что совершенно открыто происходило при дворах таких монархов, как Франциск I, Генрих II, Генрих III и Карл IX, стало синонимом самой разнузданной и самой извращенной похоти.

ФАКТЫ:

«Франциск I превратил свой двор в гарем, в котором его придворные делили с ним ласки дам. Король служил для всех примером необузданности в разврате, не стыдясь открыто поддерживать свои незаконные связи.

«В его время, — говорит Sauval, — на придворного, не имевшего любовницы, смотрели при дворе косо, и король постоянно осведомлялся у каждого из окружавших его царедворцев об именах их любовниц.

В Лувре жила масса дам, преимущественно жен всякого рода чиновников, и «король, — повествует далее Sauval, — имел у себя ключи от всех их комнат, куда он забирался ночью без всякого шума. Если некоторые дамы отказывались от подобных помещений, которые король предлагал им в Лувре, в Турнелле, в Медоне и других местах, то жизни мужей их в случае, если они состояли на государственной службе, грозила серьезная опасность при первом же обвинении их в лихоимстве или в каком-нибудь ничтожном преступлении, если только их жены не соглашались искупить их жизнь ценою своего позора».

Mezeray рисует в своей «Histoire de France» поразительные картины этой испорченности нравов. «Началась она, — говорит он, — в царствование Франциска I, получила всеобщее распространение во время Генриха II и достигла, наконец, крайних степеней своего развития при королях Карле IX и Генрихе III».

Одна высокопоставленная дама из Шотландии, по имени Hamier, желавшая иметь незаконнорожденного ребенка от Генриха II, выражалась, — как свидетельствует Branlome, — следующим образом: «Я сделала все, что могла, и в настоящее время забеременела от короля: это для меня большая честь и счастье. Когда я думаю о том, что в королевской крови есть нечто особенное, такое, чего нет в крови простых смертных, я чувствую себя очень довольной, помимо даже тех прекрасных подарков, которые я при этом получаю». Brantome при этом добавляет: «Эта дама, как и другие, с которыми мне приходилось беседовать, придерживается того мнения, что находиться в связи с королем нисколько не предосудительно и что непотребными женщинами следует называть только тех, которые отдаются за небольшие деньги людям знатного происхождения, а не любовниц королей и его высокопоставленных царедворцев».

Brantome приводит далее мнение одной знатной дамы, которая стремилась одарить всех придворных своими ласками, подобно тому, как «солнце озаряет всех одинаково своими лучами». Такой свободой могли, по ее мнению, пользоваться только знатные особы, «мещанки же должны отличаться стойкостью и неприступностью, и если они не придерживаются строгости нравов, то их следует наказывать и презирать так же, как непотребных женщин домов терпимости».

После всего этого нечего удивляться тому, что одна придворная дама завидовала свободе венецианских куртизанок. Сообщающий этот факт, восклицает: «Вот поистине приятное и милое желание!» Sauval рассказывает следующее: «Вдовы и замужние женщины занимались исключительно всевозможными любовными похождениями, а молодые девушки во всем им подражали: некоторые из них делали это совершенно открыто, без всякого стеснения, другие же, менее смелые, старались выйти замуж за первого встречного, чтобы потом вволю предаваться подобным любовным приключениям».

Но все это было ничто в сравнении с кровосмешением, бывшим в аристократических семействах настолько частым явлением, что дочь, — по словам Sauval'а, — редко выходила замуж, не будучи раньше обесчещена своим собственным отцом.

«Мне часто, — говорил он, — приходилось слышать спокойные рассказы отцов о связи их с собственными дочерьми, особенно одного высокопоставленного лица…»

После всего этого не может не показаться даже невинной одна «благородная девица», которая утешала своего слугу следующими словами: «Обожди, пока я выйду замуж, и ты увидишь, как мы под покровом брака, который скрывает все, будем весело проводить с тобой время».

«Бесстыдство некоторых девиц, — замечает в другом месте Sauval, — доходило до того, что они удовлетворяли свои развратные наклонности даже в присутствии своих гувернанток и матерей, которые, однако, ничего не замечали».

В замке Фонтенбло, — по словам его, — все комнаты, залы и галереи были переполнены такой массой картин эротического содержания, что регентша Анна Австрийская приказала (в 1643 г.) сжечь их на сумму более ста тысяч экю.

Испорченность и извращенность нравов дошла до того, что многие мужчины вступали в связь с мужчинами, а женщины — с женщинами. Одна известная принцесса, например, будучи гермафродитом, жила с одной из своих приближенных.

В Париже при дворе было много женщин, занимавшихся лесбосской любовью, чем даже довольны были их мужья, не имевшие в таком случае повода ревновать их.

«Некоторые женщины, — читаем мы в «Amours de rois de France», — никогда не отдавались мужчинам. Они имели у себя подруг, с которыми и делили свою любовь, и не только сами не выходили замуж, но и не позволяли этого своим подругам».

Маргарита Валуа была в кровосмесительной связи со своим братом Карлом IX и с другими своими младшими братьями, из которых один, Франциск, герцог Алансонский, поддерживал с нею эту связь в течение всей своей жизни.

Это не вызывало в тогдашнем обществе никакого скандала, а послужило разве материалом для нескольких эпиграмм и шутливых песен. Карл IX слишком хорошо знал свою сестрицу Марго, чтобы судить о ней иначе, чем было сказано в «Divorce satirique»: «Для этой женщины нет ничего священного, когда дело идет об удовлетворении ее похоти: она не обращает внимания ни на возраст, ни на положение в свете, ни на происхождение того, кто возбудил ее сладострастное желание; начиная с двенадцатилетнего возраста она еще не отказала в своих ласках ни одному мужчине».

Екатерина Медичи не отличалась большой строгостью нравов. Об этом достаточно можно судить по тому банкету, который она задала королю в 1577 году в саду замка Chenonceaux, где самые красивые и благородные придворные дамы, полураздетые, с распущенными, как у новобрачных, волосами, должны были прислуживать за столом королю и его приближенным».

Поэтому нисколько не удивительно, что самые знатные дамы были в своей интимной жизни в сто раз более циничны и развратны, чем простые женщины».

Ч. ЛОМБРОЗО, Г. ФЕРРЕРО. Женщина преступница и проститутка

Известно, что Екатерина Медичи не ограничивалась интимными банкетами для узкого круга. Она располагала так называемым «летучим отрядом королевы», который насчитывал от 200 до 300 женщин, обладавших блестящей сексуальной техникой и готовых продемонстрировать ее когда и с кем угодно в ходе тонких политических игр своей повелительницы.

Они и им подобные представляли довольно нечасто встречающийся тип проститутки-нимфоманки. Обычно проститутки, в силу особенностей своей профессии, вырабатывают в себе некую отстраненность от глубоких сексуальных переживаний, которые отнюдь не помогают им в работе, а лишь отвлекают от поддержания имиджа «машины любви». Недаром же между ними бытует такая поговорка: «Если начинаешь кончать под клиентом, — бросай эту работу». Эти же исторические персонажи, отдаваясь каждому желающему, сохраняли при этом ненасытную жажду половых сношений.

Трудно предположить, что они все, как на подбор, страдали нимфоманией. Скорее тут дело в той особой атмосфере полной вседозволенности, в которой интеллектуально слабые натуры теряют ощущение сдерживающих (даже в плане физиологии) начал и действуют даже не под влиянием своих природных влечений, а исключительно под влиянием мощного социального заражения, излучаемого на них окружающим обществом и которому они (даже если бы и хотели) не могут противиться.

КСТАТИ:

«Безумие у отдельных лиц является исключением, у групп, партий, народов, эпох — правилом».

ФРИДРИХ НИЦШЕ

Именно тогда, в ту эпоху, сформировалась идеология сексуальной вседозволенности, опирающаяся на определенную систему мировосприятия, изложенную в конце XVII столетия маркизом де Садом, который подвел своеобразный итог своему изучению нравов уходящих феодальных и абсолютистских эпох.

------------------------------------------------------

ИЛЛЮСТРАЦИЯ:

«О, вы, юные аппетитные образчики женского рода, — восторженно продолжала Дельбена, — к вам я обращалась до сих пор и вам повторяю еще раз: пошлите к черту эту дремучую добродетель, которую глупцы полагают вашим украшением, выбросьте из головы неестественную варварскую привычку убивать себя на алтарях этой гротескной добропорядочности, чье жалкое и скудное вознаграждение никогда не компенсирует жертв, принесенных во имя ее! И скажите на милость, по какому такому праву мужчины требуют от вас полнейшего самоотрицания, когда себе ни в чем не отказывают? Разве вы не видите, что это они сами придумали такие правила игры и что двигала ими их гордыня, их наглое тщеславие или их собственная невоздержанность?

Ах, подруги мои, послушайте меня: занимайтесь плотскими утехами — для них вы и рождены! Природа создала вас для совокупления; пусть вопят сумасшедшие, пусть судьи городят чепуху и распускают сопли, пусть хнычут и брюзжат лицемеры — у них есть свои резоны осуждать эти сладкие наслаждения, эти неописуемые безумства, которые делают счастливым каждый ваш день и час. Ничего не добившись от вас, завидуя всем, кому вы доставляете наслаждение, они бросают в вас камни и порицают вас, потому что им уже нечего ждать от жизни, и они не в состоянии больше ничего попросить у вас; спросите совета у детей любви и радости, задайте вопрос всему человечеству, и миллиарды голосов хором ответят вам: стремитесь к плотским усладам, ибо Природа создала вас для совокупления, и отказ от него — преступление против Природы. Не страшитесь пустого слова распутница, женщина, стыдящаяся этого славного звания, — недалекая и дешевая потаскушка. Распутница — это прелестное создание, юное и страстное, кого меньше заботит собственная репутация, чем благо других. Распутница — любимое дитя Природы, а целомудренная девушка — экскремент Природы; распутница служит на алтарях, весталка-девственница всю свою жизнь сидит на колу своих неутоленных желаний. Нет более сильного оскорбления, какое девушка может бросить в лицо Природе, чем возмутительное воздержание и вред, который тем самым она наносит самой себе. Ее девственность происходит от самой большой, самой противной здравому смыслу, самой низкой из всех глупостей. Совокупляйтесь, подруги, совокупляйтесь, повторяю я вам. плюйте на советы тех, кто хочет заковать вас в цепи добропорядочности, которая не приводит и никогда не приведет ни к чему хорошему. Навсегда забудьте скромность и воздержанность, спешите насладиться, спешите, ибо существует определенный возраст, в котором только и сладок оргазм — не упустите его. Время быстротечно. Если вы дадите розам увянуть, вы пожнете бурю угрызений и раскаяний; может наступить день, когда, обуянные запоздалым желанием, чтобы кто-нибудь сорвал ваши увядшие лепестки, вы уже не найдете возлюбленного, который захочет вас. и тогда — тогда вы ни за что не простите себе, что упустили те безвозвратные моменты, когда любовь могла быть к вам благосклонной. Возможно, вы возразите, что распутная женщина бесчестит себя, и груз бесчестия невероятно тяжел. Но можно ли всерьез принять столь ничтожное возражение? Давайте будем откровенны: только предрассудок порождает понятие о бесчестии, как много поступков считаются дурными только в глазах людей, воспитанных предрассудком! Такие пороки, как, например, воровство, содомия, трусость — разве они не постыдны? Но это не мешает считать, что для Природы они совершенно законны, а то, что законно, не может быть постыдным, ведь не может быть незаконным или неестественным все, что внушает нам Природа. Ну ладно, не будем останавливаться на этих пороках и признаем, что в каждого человека изначально заложено стремление к здоровью. Если это так, тогда средства, которые он употребляет для этого, столь же естественны, сколько законны. Точно так же, разве все люди не ищут высших наслаждений в плотских утехах? Если содомия — надежное средство достичь цели, значит, содомил не может быть постыдным актом. Наконец, каждый из нас носит в себе чувство самосохранения, каждый, можно сказать, заражен этим инстинктом. Для самосохранения трусость — самое верное средство, выходит, это свойство совсем не постыдное, и каковы бы ни были безосновательные предрассудки относительно любого из этих пороков, совершенно очевидно, что ни один из них нельзя назвать дурным, поскольку все они естественны. Так же обстоит дело и с развратом, которым занимаются многие, причем самые мудрые женщины. Ничто так не угодно Природе, как либертинаж, следовательно, он не может быть дурным делом.

Давайте на минуту допустим, что в этом есть какое-то бесчестье. Но какая умная женщина из-за этого откажется от удовольствий? Ей в высшей степени плевать, что кто-то считает ее бесстыдницей. Если она достаточно умна, чтобы не считать себя таковой, значит в ее случае никакого бесстыдства нет и в помине; она будет хохотать над этой несправедливостью и тупостью, она охотно уступит домогательствам Природы и сделает это лучше, нежели любая другая, менее развратная особа. Но если женщина дрожит за свое доброе имя, о счастье она может забыть, счастливой может быть та, кто уже распростился со своей репутацией и кто бесстрашно отдается своим желаниям, потому что терять им больше нечего.

Предположим, что поступки и привычки распутной женщины, продиктованные ее наклонностями, действительно дурны с точки зрения правил и установлений, принятых в данной стране, но эти поступки, какими бы они ни были, настолько необходимы для ее счастья, что она не может отказаться от них без ущерба для себя, она будет просто сумасшедшей, если станет подавлять свои желания из боязни покрыть себя позором. И бремя надуманного бесчестья не будет мешать ей предаваться своему любимому пороку; в первом случае ее страдание будет, так сказать, интеллектуального порядка, которое трогает далеко не всех, между тем как во втором она лишает себя удовольствия, доступного всем прочим. Таким образом, как из двух неизбежных зол выбирают меньшее, так и нашей даме придется смириться с позором и продолжать жить как прежде, не обращая внимания на недоброжелательные взгляды, потому что в первом случае она ничего не теряет, извлекая на себя позор, а во втором — теряет бесконечно много. Следовательно, она должна привыкнуть к оскорблениям, научиться стойко переносить их; она должна победить этого злобного немощного врага и с самого раннего детства отучиться краснеть по пустякам, должна наплевать на скромность, преодолеть стыд, который дотла разрушит мир ее удовольствий и лишит ее счастья.

Достигнув высшего уровня развития, она сделает для себя удивительное и вместе с тем вполне естественное открытие: уколы и шипы этого позора, которых она так страшилась, превратятся в острую приправу к наслаждениям, тогда, не думая больше об оскорблениях, она с удвоенным рвением бросится на поиски столь сладостной боли и скоро с удовольствием начнет открыто демонстрировать свою порочность. Понаблюдайте за любой обольстительной либертиной, и вы увидите, как это несравненное создание жаждет распутничать перед всем миром, не ощущая никакого стыда; она смеется над страхом скандала и сетует лишь на то, что ее поступки недостаточно широко известны. Интересно еще и то, что только на этой стадии она по-настоящему познает наслаждение, которое до сих пор было опутано плотной анестезирующей пеленой ее собственных страхов и предрассудков, и чтобы вознеслось к вершинам блаженства и опьянения, ей остается растоптать последние препятствия и ощутить в самых недрах своей души те, незнакомые простым смертным, покалывания, что доводят человека до сладостной агонии. Иногда говорят, будто подобное блаженство сопряжено с ужасными вещами, которые противоречат здравому смыслу и всем законам Природы, совести, приличия, с вещами, которые не только вызывают всеобщий ужас, но и не могут доставить нормальному человеку никакой радости. Может быть, это и так, но лишь с точки зрения дураков. Однако, друзья мои, существуют светлые умы, которые, отбросив все, что делает эти вещи внешне ужасными, то есть навсегда уничтожив предрассудок, ибо только он пятнает их грязью, смотрят на те же самые вещи как на случай испытать неземное блаженство, и их наслаждения тем сильнее, чем шире пропасть между этими вещами и общепринятыми нормами, чем охотнее и настойчивее творят они свои дела и чем строже относится к ним вульгарная толпа. Внушите такие мысли женщине и увидите, что получится. Когда ее душа услышит эту неземную музыку, трепетные аккорды, осаждающие ее, станут настолько страстными и мощными, что она позабудет обо всем, кроме потребности устремиться еще дальше по чудесному пути, который она выбрала. Чем больше злодеяний она творит, тем сильнее это ей нравится, и вы не услышите от нее никаких жалоб на то, что ее тяготит клеимо бесчестия — бесчестия, которое она боготворит и которое своим опустошающим жаром еще выше поднимает температуру ее наслаждений. И вам станет понятно, почему эти, как их называют, исчадия зла всегда требуют избытка ощущений и почему их не трогает удовольствие, если оно не приправлено преступлением. Само преступление теряет для них всякий смысл, и в отличие от вульгарных умов, которые в нем видят нечто отталкивающее, они смотрят на него совсем другими глазами, под другим углом зрения и находят в нем нескончаемое очарование. Привычка ни перед чем не останавливаться и преодолевать все барьеры ведет их все дальше и дальше в поисках того, что считается дурным и запретным, и так, переходя от безумства к безумству, они, в конечном счете, доходят до чудовищных, невероятных вещей, которые служат очередной ступенью на их пути, потому что эти женщины должны творить настоящие преступления, дабы испытать настоящие спазмы блаженства, и, к сожалению, не существует на свете злодейств, какие могли бы удовлетворить их. Таким образом, постоянно гоняясь за своей быстро ускользающей звездой и вечно обгоняемые собственными желаниями, эти великие женщины сокрушаются не столько о том, что совершили мало зла, но больше о том, что в мире его до обидного мало. Не думайте, милые подруги, что изначальная слабость нашего пола служит надежным убежищем от ветров порока: имея более высокую организацию, чем мужчины, мы скорее их чувствуем бурю и слышим крик птицы зла. Мы способны на чудовищные дела, мы жаждем небывалых извращений; мужчинам и в голову не приходит, на что способна женщина, когда Природа милостиво закрывает глаза, когда захлебывается голос религиозного исступления, когда спадают оковы закона.

Как часто мы слышим безмозглых ораторов, которые клеймят женские страсти, забывая о том, что эти страсти производят искру, зажигающую лампу философии; они забывают, что именно холодным и бесстрастным мужчинам мы обязаны рождением всех тех религиозных глупостей, которые так долго свирепствовали на земле. И пламя эмоций спалило дотла это отвратительное пугало, это Божество, во имя которого столько глоток было перерезано в течение многих веков, только страсть осмелилась снести с лица земли мерзкие алтари. Но даже если наши страсти не оказали мужчинам других услуг, разве этого недостаточно, чтобы они были снисходительными к нашим прихотям и капризам, а мы к слабостям этих кретинов? Да, дорогие мои, презирайте клевету, которой люди с радостью готовы запятнать вас, наплюйте на свой позор, ибо иного он не заслуживает, привыкайте ко всему, что может навлечь на вас обвинения, умножайте свои злодейские дела, и они дадут вам силу без страха смотреть в будущее, они уничтожат зародыши угрызений, прежде чем те дадут всходы. Пусть вашими принципами станут такие, которые лучше всего согласуются с вашими наклонностями, только не надо спрашивать себя, согласуется ли это с погаными человеческими условностями, и не стоит упрекать себя за то, что вы не родились под другими звездами, в другом краю, где подобное поведение приветствуется. Делайте только то. что вам нравится и приносит наслаждение, все прочее — ерунда. Будьте высокомерно безразличны к пустым словам: порок, добродетель — все это понятия, не имеющие никакого реального смысла, они произвольны, их можно поменять местами, они выражают лишь то, что модно в данном месте и в данное время. Повторяю еще раз: позор и бесчестие скоро оборачиваются сладострастием. Где-то, кажется у Тацита, я прочитала, что бесстыдство — это высшее и последнее удовольствие для тех, кому надоели все остальные, испытанные сверх всякой меры. Я признаю, что это удовольствие сопряжено с опасностью, так как необходимо найти средство — и очень мощное — чтобы извлечь наслаждение из этого вида самоуничижения, из этого сорта деградации чувств, который порождает все остальные пороки, ибо удовольствие это иссушает душу или, лучше сказать, лишает женщину воздуха, оставляя взамен удушающую атмосферу запредельного разврата и не оставляя ни малейшего выхода чувству раскаяния. Последнее не просто исчезает — в нем появляются совершенно новые краски и оттенки, и вот мы видим перед собой человека, который утратил вкус ко всему, кроме того, что может вызвать раскаяние, и который вновь и вновь, с тайным сладострастием, вызывает в себе это чувство, чтобы испытать удовольствие от его подавления, и постепенно доходит до самых изощренных излишеств, и доходит до этого тем скорее, чем больше нарушает закон и чем чаще насмехается над добродетелями. Преодолеваемые препятствия становятся эпизодами сладострастия, и зачастую они больше возбуждают извращенное воображение, чем сам акт. Но самое восхитительное здесь то, что человек ощущает себя счастливым, и он действительно счастлив. Разумеется, счастье зависит исключительно от нашей внутренней организации и может встречаться как в высших сферах добродетели, так и в бездне порока… Это так, но разве добродетель способна довести до сумасшествия? Разве холодную окаменелую душу может утешить или согреть нищенское вознаграждение, которое сулит добродетель? Нет, друзья мои, нет — добродетель никогда не принесет нам счастья. Лжет тот, кто говорит, что обрел в ней счастье — он выдает за счастье то, что на деле является иллюзией тщеславия. Со своей стороны я всеми фибрами души презираю, ненавижу добродетель, ненавижу настолько же, насколько в прошлом боготворила ее, и радость, которую я испытываю, постоянно попирая ее ногами, я хотела бы увенчать высшим блаженством: уничтожить ее в каждом сердце, где она обитает. Как часто мой кипящий мозг, переполненный самыми невероятными образами и картинами, распалялся настолько, что я жаждала только одного — очертя голову броситься в безбрежный океан бесстыдства. Мне надо было еще раз, раз и навсегда, увериться в том, что я распутница; я хотела бы сбросить вуаль лицемерия, растоптать неблагодарные клятвы, мешающие открыто заниматься развратом, и сделаться самой распутной из падших женщин. Признаться, я завидую судьбе тех дивных созданий, которые украшают наши улицы и удовлетворяют грязную похоть каждого встречного; они опускаются до самого предела деградации, погрязая в грязи и в ужасном пороке; бесстыдство — их удел, но они не ощущают его, не ощущают ничего, кроме удовольствия. Какое это счастье! Почему бы всем нам не стремиться к этому? В целом мире нет счастливее того, в ком бьется сердце, закаленное страстями, кто на крыльях страстей воспаряет туда, где не существует ничего кроме наслаждения. И зачем ему ощущать что-то другое? Ах, милые мои. если бы только мы могли достичь таких высот распущенности, мы перестали бы выглядеть мерзкими грешницами! Сама Природа открывает нам врата к счастью, так давайте же войдем в них!»

МАРКИЗ ДЕ САД- Жюльетта

Психология bookap

---------------------------------------------------

А в XVII веке Женщина безудержно торопилась взять как можно больше от жизненных щедрот, будто чувствовала какой- то особой своей интуицией, что начавшемуся в XII веке празднику всеобщей похоти отмерено жить еще всего только один век, гот, который одни называют веком Просвещения, а другие — Галантным…