«ДВЕ ВЕЩИ НЕСОВМЕСТНЫЕ»

Традиционная наша вера, что «школа плохому не научит», на поверку не всегда оправдывалась ещё в советские времена. Про секс там детям, конечно, не рассказывали и «Лолиту», как сейчас в некоторых школах, не проходили; однако зёрна того, что взошло и расцвело пышным цветом позднее, сеялись уже тогда. Так, именно в школе (а точнее, в девятом классе) мы впервые узнавали, что бывает эгоизм со знаком плюс. Случалось это на уроке литературы, когда проходили роман Чернышевского «Что делать?» — в нём автор устами одного из своих героев проповедовал теорию «разумного эгоизма».

Разумность эгоизма и бессмысленность жертвы

Помнится, сначала это удивляло, даже шокировало. Ведь мы с малолетства слышали, что быть эгоистом плохо, «я» — последняя буква алфавита. Да и на тех же уроках литературы нас учили, что главной отрицательной чертой героев двух произведений русской классики, которые мы разбирали чуть раньше — Онегина и Печорина, — был как раз-таки эгоизм. А здесь тот же эгоизм, но «разумный» и, значит, положительный. Конечно, не всем, но кому-то из школяров такой неожиданный поворот темы очень нравился, поскольку ложился на взрыхлённую почву подростковой самости. И потом ещё долго могли кипеть споры, кого считать эгоистом, кого — нет. Споры, которые к Чернышевскому уже никакого отношения не имели и велись по двум основным направлениям.

С одной стороны, оправдывались какие-то эгоистические поступки, а с другой — в альтруизме старались усмотреть эгоистическую подоплёку и тем самым подверстать его под понятие «разумного эгоизма». Впрочем, через какое-то время страсти стихали, и эгоизм занимал своё привычное место (одно из первых) в иерархии человеческих пороков, которые в советскую эпоху чаще назывались «недостатками».

Но вот дожили мы до новой эпохи, «эпохи перемен», и тема эгоизма встала очень остро. С той только разницей, что его уже не пытались облагородить разумностью, а преподносили как норму, до которой традиционный «совок» просто ещё недоразвился. Кто-то из наиболее образованных журналистов даже ссылался на христианские заповеди. Дескать, велят же возлюбить ближнего как самого себя; значит, надо прежде всего возлюбить себя и потом уже говорить о ближних. А мы… Мы не то что себя не любим… мы себя терпеть не можем! Как на личном уровне, так и на уровне государства. Сколько можно содержать слаборазвитые страны, когда самим есть нечего, продукты по талонам?! Все средства угрохали на военно-промышленный комплекс и «братскую помощь». Верхняя Вольта с ракетами…

Развивающимся странам помогать перестали, но тут же выяснилось, что это ещё не значит заботиться о себе. Тогда пошла речь о союзных республиках. В Москве заговорили о Средней Азии, которая повисла на нас балластом. Что у них своего, кроме хлопка и дынь? Они же дикие, только и делают, что плодятся, ртов всё больше и больше. А кормить их должен добрый дядя.

И другие края тоже оказались хороши… В Киеве, например, обвиняли москалей в том, что они съели всю украинскую колбасу и сало. А Грузия вдруг поверила, что заживёт припеваючи, если отделится от «старшего брата» и будет единоличной хозяйкой своих курортов и виноградников…

Потом, когда распался Советский Союз, а ожидаемое благополучие в России так и не наступило, эгоистические мотивы зазвучали в адрес наших «дотационных» регионов. Параллельно радиослушателям и телезрителям советовали не лезть в политику, а заниматься своей семьёй. Тогда всё будет в порядке. Один из самых продвинутых журналистов так прямо и заявлял в то время по радио: «Поменьше интересуйтесь судьбами страны, варите лучше варенье. Я лично так и делаю». (При этом сам он был политизирован до крайности и варку варенья проповедовал тоже из политических соображений: чтобы «маленькие люди» не путались под ногами тех, кто осуществляет большие реформы.)

В результате же этих самых реформ заботу о семье оказалось, при всём желании, невозможно свести к варке варенья. Предприятия позакрывались, а на тех, которые ещё еле — еле работали, по полгода не выплачивали зарплату. Зато в огромном количестве завезли в страну дешёвый спирт «Рояль», потом рекой полилось пиво… Так что проблема алкоголизма взрослых, имевшая место и при советской власти, теперь серьёзно усугубилась. Возникли и новые проблемы: детский алкоголизм, наркомания и другие зависимости, подростковый разврат с его разнообразными последствиями…

Но проповедники эгоизма и тут не растерялись. Стало появляться всё больше специалистов по семейным отношениям и семейным конфликтам, по работе с родственниками алкоголиков и наркоманов. Причём родственники эти, получившие наименование «созависимых», услышали (и продолжают слышать до сих пор) от специалистов, что, конечно, жаль мужа — алкоголика или сына — наркомана, но не надо забывать: у них своя жизнь, у вас — своя. Вы не можете прожить жизнь за них, и поэтому не стоит для них ею жертвовать. Научитесь любить себя!

У вас должны быть свои интересы, занятия, развлечения, радости. Надо свыкнуться с мыслью, что у вашего близкого родственника тяжёлое, практически неизлечимое заболевание. Стоит ли ложиться костьми, если это почти наверняка ничего не даст? К чему бессмысленные жертвы? И в соответствии с подобными советами — пространство забот, скорбей и участия в нашей стране пядь за пядью сужалось.

А понятие жертвы трактовалось всё более прагматически и тем самым как раз обессмысливалось, ибо с позиций прагматической логики истинная жертва всегда будет лишена смысла. Ведь жертвовать — это значит отдавать, ничего не требуя взамен, не думая, «что я с этого буду иметь». Так, когда человек подаёт милостыню, когда жертвует на детский дом, на чьё-то лечение, он делает это не потому, что надеется на какой-то ответный шаг. Просто ему жалко слабых, немощных, попавших в беду. Хочется чем-то поделиться, как-то помочь. Если же в таком поступке есть элемент тщеславия (например, благодетеля или фирму указывают в числе спонсоров, поднимая их престиж) или торга (я пожертвую, а вы мне там, на небесах, запишите это «в актив»), то это уже не жертва, а взаимовыгодный обмен, бартер.

И мать, встающая по ночам к ребёнку, терпящая его капризы, отдающая ему силы и время, особенно в молодые годы, когда многим ещё так хочется развлекаться, танцевать до упаду, веселиться с друзьями, получать разнообразные впечатления, быть в гуще событий, многим нравиться, — она ведь тоже приносит в жертву свои интересы «просто из любви». А не потому, что рассчитывает на компенсацию в старости. Во-первых, сроки нашей жизни ведомы одному только Богу: и ребёнок может умереть, не успев стать взрослым, и мать может не дожить до преклонных лет. А во-вторых, кто из нас в юные годы озабочен мыслями о своей старости?

Психология bookap

Из века в век жертвовали собой на войне мужчины. Причём во многих случаях эта жертва казалась бессмысленной. Не только потому, что отдающий жизнь воин не доживал до победы, — сама война могла закончиться поражением. Вспомним: «злой город» Козельск стоял насмерть и тогда, когда было совершенно очевидно, что враги его одолеют. И в первой половине Великой Отечественной войны, вплоть до Курской дуги, наша победа была в высшей степени проблематична, что не помешало народу проявить массовый героизм. При этом все разговоры, что происходило это под дулами заград — отрядов, нелепы. Какой заградительный отряд гнал Александра Матросова на амбразуру? А за самолётами Гастелло и Талалихина — что, воздушный заградотряд летел? Наверное, наивысший пример жертвы, на которую способен человек, — это готовность Авраама отдать на заклание своего сына Исаака. В чём смысл этой жертвы с точки зрения человеческой логики? Ладно бы такой ценой Авраам мог избавить свой народ от «нашествия иноплеменных». Или это была бы жертва во искупление грехов. Или ещё что-нибудь подобное. Но нет! Ни о чём таком в Библии не говорится. «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама, и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе» (Быт., 22:1–2). И Авраам повиновался, даже ничего не спросив. Просто «за послушание». Из верности Богу. Раз Бог повелел — значит, так надо. «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собой двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и встав пошёл на место, о котором сказал ему Бог» (Быт., 22:3).

И какой награды он мог ожидать, если наивысшей наградой был ему как раз Исаак? Единственный сын, дарованный Богом на старости лет. А рай тогда был «затворён», так что даже на посмертное блаженство праотец Авраам и его ближние вряд ли надеялись. Однако именно такая, с виду бессмысленная, жертва явилась прообразом спасительной Жертвы Христа — предельного, ярчайшего, ослепительного примера самоотречения.