Часть третья. В мире тольтеков.

Глава седьмая. Затмение на Ла Унарре.

Описанная ниже религиозная церемония - одна из многих подобного рода, совершаемых индейцами виррарика. Для этой этнической группы, как и для многих других в Мексике, практически вся их жизнь - это священнодействие, поскольку она связана с мифами множеством нитей. Несмотря на многочисленные изменения, которые были навязаны их образу жизни историей, виррарика смогли сохранить общую структуру своей унаследованной от предков традиции. Это можно увидеть по тому благоговейному отношению, которое они испытывают ко всему, что им приходится делать. Это отношение распространилось даже на те элементы современной цивилизации, которые они ограниченно включают в свой образ жизни.

Ниже приведено описание пейотной церемонии (называемой "Хикури" на местном языке), которую мне посчастливилось наблюдать, и в которой было разрешено участвовать. Необходимо пояснить, что до того мне не приходилось проводить исследования каких-либо ритуалов, которые могли бы дать мне хоть какое-то понимание (в этнографических терминах) наблюдаемого феномена. По той же причине исследование рассматриваемого явления оказалось не столь исчерпывающим (с академической точки зрения), как могло бы быть, ибо я знаю, что собираюсь описывать случай, достойный отдельного этнографического исследования. Поэтому я надеюсь, что все, сказанное ниже, будет воспринято всего лишь как любительское описание стороннего наблюдателя, новичка в области научной антропологии, - описание, которое находится ближе к обыкновенному человеческому восприятию, нежели к точке зрения подготовленного антрополога. Исходя из сказанного, ценность этого описания заключается в искренности и непредвзятости наблюдателя. С другой стороны, отсутствие серьезных знаний о феномене, который мне предстояло наблюдать, положительно сказалось на моей восприимчивости, что вряд ли оказалось бы возможно, если бы я с самого начала "знал то, что собираюсь увидеть". Само это незнание поставило меня в такие условия, когда я мог уяснить суть происходящего непосредственно от виррарика, что, по мнению самих индейцев, позволило мне полнее воспринимать реальность. Мой подход начинающего антрополога, не привязанного к заранее составленному плану исследования, оказался в чем-то близок научному подходу "культурного релятивизма".

Я попал с Двумя друзьями в некогда процветавший шахтерский городок, а сегодня фактически город-призрак Реаль де Каторсе, в штате Сан Луис Потоси. Когда руда там иссякла, все работы прекратились, большие дома и усадьбы были покинуты. Буйная растительность постепенно превратила их в руины без крыш - вечные напоминания о навсегда ушедшей эпохе расцвета. Этот городок был основан в районе, который тысячи лет был и по-прежнему остается священным местом для народа виррарика. Это Хумун Куллуаби, здесь родилось светящееся божество - Олень-Пейот.

По этой причине и в соответствии с их космовидением, виррарика год за годом совершают паломничества в полупустыню Сан Луис Потоси. Немногочисленные обитатели, все еще живущие в городке, время от времени наблюдают прибытие небольших групп виррарика, направляющихся на Хумун Куллуаби. Для меня и двух моих друзей, студентов факультета антропологии, встреча с одной из таких групп стала событием, достойным нашего внимания: Мы только что прибыли в городок и зашли перекусить в ресторан, когда вошел индеец. Судя по его изысканной одежде, это был один из виррарика. Он тихо проскользнул в дальнюю часть ресторана. Заинтриговашйле мы спросили нашу официантку, с которой мы как раз беседовали, кто он и что он там делает.

Вопрос, казалось, не удивил ее. Наш разговор вращался вокруг проблем антропологии и нашего стремления установить контакты с индейскими народностями. Она сказала, что этого индейца зовут Педро и что он - один из паломников-виррарика. Педро и Другие члены его группы уже несколько раз проходили через Реальде Каторсе, где познакомились с владельцем ресторана, предложившим виррарика продавать через него кое-какие изделия индейских ремесел, - это должно было дать виррарика какой-то приработок. Суть соглашения заключалась в том, что владелец поставляет материал и платит им за работу, а затем продает изделия в магазине за значительно более высокую цену. Педро оказался очень красноречивым, легкого нрава и с живым умом, что противоречило классическим представлениям об индейце, как о неуверенном в себе скромнике. За несколько наших с ним встреч он успел стать чем-то вроде "информанта", но самое главное - он стал нашим другом. Это он отчасти посвятил нас в свойственное индейцам виррарика видение мира. И позже, к нашему удивлению, оказалось, что описания его вполне согласуются с действительностью. Именно он позволил нам посетить церемонию, ставшую поводом для написания этой работы. Вопреки тому, что привыкли думать введенные в заблуждение обитатели городов, индейцы вовсе не держат белых людей за высшие существа; скорее они просто допускают наше существование и обращаются с нами терпеливо. Их отношение таково: белые и мексиканцы - сумасшедшие, они не уважают святость мира, больны алчностью и жаждут приобрести собственность. Но они - опасные сумасшедшие, поскольку обладают силой, бездумное использование которой способно создать массу прискорбных проблем, что обычно и происходит. Не отягощенные предвзятостью, мы сделали эти наблюдения в ходе ряда бесед с индейцами виррарика из группы Педро, в которой было несколько говоривших по-испански мужчин и женщин. Люди эти почти всегда разговаривали на собственном языке, избегая испанского, как в присутствии метисов, так и белых. При этом они всегда были с нами учтивы, и нам удалось наладить с ними хорошие отношения. Мы заметили, что мужчины обращались со своими женщинами очень нежно. Женщины, казалось, не находились в подчинении у мужчин, скорее, они слушались охотно и добровольно, и на равных участвовали в делах группы. Мы также заметили любовь и заботу, которой все окружали детей, в особенности самых маленьких. Мы отметили и внутреннюю сплоченность группы. У нас сложилось впечатление, что сплоченность эта коренилась в их видении мира, которое, по их собственным словам, ориентировалось на "упорядоченную жизнь, текущую в правильном направлении". Хочу особо подчеркнуть, что очень сильное впечатление на нас произвело соответствие их образа жизни с их духовными принципами, находившим выражение скорее в их поступках, нежели в словах. Свойственные им духовные качества и моральная сила свидетельствовали о том, что мы - носители западной "суперкультуры", можем немало узнать и многому научиться у культур, ошибочно относимых нами к "примитивным". В течение церемонии мы убедились, что виррарика были народом, очень гордящимся своими традициями.

Повествование о пейотной церемонии.

Мы подошли к полуразрушенному строению, где нашла приют группа индейцев-виррарика, около 6:30 утра. Педро сказал нам прийти "на рассвете". Мы обнаружили, что они уже проснулись и разговаривают. Всего в группе было восемнадцать паломников, из разных селений горы Халиско. Группа формировалась следующим образом: Хуичо был старшим. Судя по морщинам, ему было далеко за шестьдесят, однако тело его оставалось крепким, движения - быстрыми, а одежда - очень скромной, традиционной одеждой виррарика. Хуичо был маракаме группы. В повседневной жизни он был очень спокойным и мирным человеком, говорил мало. Трудился он наравне с остальными - занимался изготовлением домотканой одежды, пока группа находилась в Реаль де Каторсе, и работал в поле, когда они возвращались в горы. Он отправился в паломничество в сопровождении жены, женщины тоже преклонного возраста, и Гуадалупы, своего сына, симпатичного и веселого мальчика, лет эдак двенадцати или тринадцати, который делал то же, что и остальные. Очень близким к Хуичо был Вицент, молодой виррарика, лет, может быть, двадцати пяти на вид. Вначале мы подумали, что он был отчасти "окультурен", так как его одежда была не национальным костюмом индейцев виррарика, а скорее характерна для метиса: брюки цвета хаки, шотландская рубашка, куртка и ботинки (все остальные носили гуарачи, сделанные из автомобильных покрышек). Позже мы поняли, что это был поспешный вывод, поскольку поведение Вицента ничем не отличалось от поведения других индейцев виррарика. Он знал каждый этап ритуала и активно участвовал в нем. Действительно, единственным ощутимым различием была одежда. Затем шел Педро. Он стал нам очень близок, и с ним мы беседовали больше всего. Его одежда была полностью "укомплектована" и включала практически все элементы традиционного одеяния виррарика. Тем не менее, он был не богаче остальных. Он был значительно младше Хуичо, но тоже был шаманом. Хотя он не был маракаме, он был вторым певцом уйчоль и знал, как излечивать болезни. Как это обычно случается у виррарика, он унаследовал это знание от своего отца, который тоже был певцом. Он наставлял Педро, когда тот был маленьким ребенком, говорил, что двигаться нужно "постепенно, каждый год - ступенька. Да, жизнь подобна лестнице. Лестнице, ведущей к Богу; но ты должен много работать, - и думать, думать, потому что Бог говорит с тобой, Он говорит с тобой всегда. Только мы не должны переставать слушать!" "У вас всего один Бог. Н-да, плохи ваши дела! Вот у нас много богов, и, значит, мы никогда не одиноки!" "Бог во всем: в земле, в растениях, в животных, в воде, в людях. Вот почему мы любим все-все, и все заботится о нас. А белые говорят нам - нет! Они говорят, что земля не живая, что облака не живые. Но если земля не живая, если облака не живые, тогда как же дождь делает так, что зерно может вырасти высоким и красивым (!) и поддержать нашу жизнь? Как они могут поддерживать нашу жизнь, если сами они не живые?" Педро сопровождал его сын, мальчик лет пяти. Был там еще Хиларио, брат Педро, приблизительно его возраста, но мы все-таки решили, что он несколько моложе, потому что влияние на него Педро было очень заметным, хотя взаимоотношения их были очень сердечными и нежными. Хиларио был довольно высоким и худым индейцем. Он одевался как бедный метис, но его шляпа была украшена перьями, как это принято у виррарика. Был он очень тихим, с широкой улыбкой; он представлял собой законченный тип хорошего человека (мы не могли бы описать его никак иначе) - всегда в хорошем настроении, всегда наготове с хорошим советом. "Нет, вам не следует так ухаживать за женщинами, для чего все это? Что хорошего, если вы ухаживаете за одной, потом за другой, если при этом вы не учитесь любить? Посмотрите на меня и на мою жену! Мы поженились, когда мне было пятнадцать. Много лет прошло, а мы все еще вместе, живем мирно и радостно. Я не ухаживаю за другими женщинами. Она уважает меня, и мы любим друг друга. Может быть, вы подумаете, что она не слишком красива, но мы научились любить друг друга, так что для меня она самая красивая". Хиларио сопровождала жена - казалось, немного старше его. Они относились друг к другу с любовью. У них был сын, едва ли полутора лет отроду, который, однако, премного нас удивлял, обнаруживая независимость характера и уверенность, необычную для детей такого возраста. Он постоянно играл, забираясь по штабелям леса. Мальчик знал несколько песен на родном языке и на испанском. Он понимал оба языка, хотя язык, на котором он говорил охотнее и больше, был его родным. Он был очень дружелюбным ребенком, несмотря на тот факт, что мы были странными и "мексиканскими".

Затем следует вспомнить Сирило, проводившего большую часть времени в горах. Иногда он, впрочем, наведывался в Мехико, куда ездил, чтобы продавать свои поделки. Из всех мужчин группы у него была самая внушительная комплекция, однако в действительности он вовсе не был жирным. Ему было около тридцати лет, и одевался он в полный наряд виррарика. Его индейский костюм был расшит богаче, чем у других - возможно, благодаря его бизнесу в столице. Без сомнения, в группе он был самым большим остряком и заставлял остальных отчаянно хохотать - и это при том, что каждый индеец виррарика был мастером пошутить. Позже мы обнаружили, что его роль имела огромное значение для отправления пейотных ритуалов. Сирило сопровождала его жена, молодая женщина, лет восемнадцати, необычайно красивая. Она была типичной индианкой, но могла бы успешно конкурировать с любой городской красавицей. Она также одевалась в одежды, которые могли бы считаться лучшими из нарядов виррарика. С ними был их шестимесячный ребенок, которого женщина всегда носила на спине, привязав платком и оставляя таким образом руки свободными для работы.

Там было также четверо детей, уже способных ходить, - их родителей мы никак не могли определить, потому что все взрослые с одинаковой теплотой заботились о них.

Наконец, был Томас, человек, которого мы считали самым загадочным из паломников. Выражение лица Томаса по большей части было серьезным и задумчивым, хотя иногда мы видели его и смеющимся. Кажется, он был очень дружен с Педро.

К нашему изумлению, мы обнаружили там также и владельца ресторана ("босса") и нескольких его друзей-иностранцев - шумных, изображавших притворное, слащавое почтение к индейцам, но более занятых самими собой и своими пагубными привычками, нежели чем-либо еще. Просто не передать, как нам стало неприятно, потому что на мгновение мы почувствовали и себя незваными гостями. Однако, мы увидели, что индейцы виррарика вели себя так, как если бы этих людей вовсе не существовало. Они не казались смущенными их присутствием. Они попросту полностью их игнорировали, дружно делая вид, что не понимают по-испански, когда эти люди пытались заговорить с ними. К владельцу ресторана они относились достаточно уважительно, хотя тоже с некоторой долей холодности. (При случае Педро признался нам - они знали, что владелец просто грабил их при оплате труда, так как были осведомлены, по какой цене он перепродавал их поделки, но что они могли сделать? Ведь у них не было средств на покупку сырья.) Мы видели, что неуместное присутствие этих иностранцев не изменило хода церемонии, не помешало ей - виррарика в совершенстве знали, как "держать их на расстоянии". Как оказалось, во время ночной фазы ритуала, продолжавшейся до самого утра, эти "любознательные наблюдатели", похоже, теряли интерес к происходящему и засыпали.

Было утро 30 мая. Мы не знали цели церемонии, на которую нас пригласили. Позже мы узнали от Педро, что это была церемония рождения Солнца: "Когда рождается новое Солнце, все обновляется, все становится новым, начинается снова, но уже будучи другим". Мы вышли из полуразрушенного дома в 6:45 утра и двинулись в сторону гор, по направлению к самому святому - после Хумун Куллуаби - для виррарика месту, священной вершине Ла Унарре. Виррарика Шли вереницей, в полной тишине. Их шаг был быстрым, легким и бесшумным. Вскоре Реаль де Минас остался позади, и дорога превратилась в каменистую тропинку, ведущую через зеленые луга (мы узнали позднее, что большую часть года в этих горах царит засуха). Висел густой туман, скрывающий горы, я резко очерченные силуэты паломников производили удивительное, фантастическое впечатление, словно воскрешая древние традиции и заставляя нас вспоминать о тысячах людей, которые столетиями шагали той же дорогой и стой же целью: "встретить и умилостивить силы, которые правят человеческой судьбой".

Время шло, И по мере продвижения группы туман начал редеть и рассеиваться - пока не появилось солнце. Мы поднялись на вершину горы и двигались теперь вдоль небольшого гребня, окруженного отвесными пропастями и ущельями. После того, как мы уже примерно час карабкались по горам, виррарика решили остановиться и передохнуть, поскольку "группа владельца ресторана отстала, и они могли потеряться". К нашему неудовольствию, мы должны были их ждать. Пока запыхавшиеся белые спешили к нам, виррарика беседовали. После краткого отдыха (ради бледнолицых), мы продолжили наш путь. Иностранцы снова отстали, но теперь мы не стали их ждать, и те были вынуждены возвращаться самостоятельно. По пути мы "наткнулись" на небольшой пруд, что обрадовало индейцев - они казались очень довольными. Педро вытащил из своей сумки небольшую бутылку и наполнил ее водой, предварительно попив немного из пруда. Мы спросили его, а можно ли ее пить? "Ух, а почему нет?! Она очень хорошая. Вы берете немного, ставите ее в вашем доме, и она заботится о вас! Поливайте ею зерно, и оно вырастит огромным, красивым!" С некоторым трепетом мы пили священную воду, чтобы утолить жажду, но никаких неприятностей не произошло, наоборот, мы чувствовали себя великолепно. Перед самой вершиной мужчины начали собирать стволы сухих деревьев, и мы решили им помочь. Как стало известно позднее, эти бревна предназначались для угощения Татевари (Дедушки Огня). С вершины Священной Горы зрелище было впечатляющим, особенно для виррарика: мы смотрели на землю, где родилось Светящееся Божество - на Хумун Куллуаби. Мы оказались на самой верхней точке этой горной области. Ниже простиралась огромная пустынная долина, место, куда Виррарика совершали свои ежегодные паломничества в поисках Оленя-Пейота. Вид с этой высоты открывался потрясающий. Какое-то время все созерцали эту захватывающую дух картину, а потом виррарика вновь взялись за дело. Было около десяти часов утра. Хуичо и Педро приготовились дать жизнь Татевари. Пока огонь оживал, Хуичо запел. Как только огонь разгорелся, солнце начало меркнуть - наступило кольцевое солнечное затмение! Похолодало, и огонь показался в сумерках еще ярче. Педро начал другой распев, чем-то напоминавший церковный канон. Он начал петь, когда Хуичо еще не кончил свою песню - так они и пели, сменяя друг друга. Тем временем, остальные с видимым почтением расставили пищу, принесенную для Татевари. Они расстелили на земле платок и стали класть на него разные предметы. Платок постепенно превращался в алтарь. На нем были разложены шоколад, домашнее печенье, техино (перебродивший напиток, приготовляемый виррарика из зерна), раскрашенная ткань с изображениями оленя, кактуса, зерна и солнца, в очень стилизованных формах, чье значение оставалось для нас неясным. Когда алтарь был готов, затмение стало полным. Хуичо и Педро держали в каждой руке мувиери (небольшие жезлы с цветными перьями, иногда с беличьим хвостом - хранилища силы шамана), которыми они потрясали во время пения. Они пели не хором, тем не менее их песни звучали почти в унисон. Мы не понимали смысл их песен, - в них не было ни слова по-испански, - однако само пение производило на нас гнетущее впечатление. Мы расположились вокруг огня. В этот момент стали зажигать свечи, и сумерки в середине дня придавали этому драматический оттенок. Мы также держали в руках зажженные свечи. Печенья были положены в металлический ящик и опрысканы водой из святых мест, а затем розданы всем нам. Процедура сводилась к следующему: ящик передавался одному из участников, который с почтением принимал его. Человек делал с ним сначала несколько последовательных движений, как если бы поднимал тост, - обращаясь к сторонам света и прямо вверх. Один за другим, он или она брали печенье и съев, передавали ящик другому, и так далее. Некоторые из виррарика произносили какие-то слова на своем языке, но жесты их ничем не отличались от жестов других. Пение маракаме Хуичо и Педро продолжалось практически без остановки, - и так на протяжении всей церемонии, которая длилась около часа, за вычетом тех моментов, когда они по-особому размещали или подготавливали для использования какие-то предметы, которые предстояло использовать в ритуале.

Нам явно не удавалось проникнуть в глубинное значение ритуала. Мы не понимали языка виррарика. К тому же они подготавливают себя с малых лет для участия в церемониях - с необходимой для этого сосредоточенностью и точностью. Волнующее воздействие, которое каждый шаг ритуала оказывал на участников, проявлялось в их выражениях и степени сосредоточенности. Церемония на Священной Горе завершилась, и они начали собирать алтарь - расписную ткань и металлический ящик, но оставили приношения огню: печенье, шоколад и техино. Нас поразила способность Виррарика в одну секунду менять настроение. Едва они завершили державшую их в сильном напряжении церемонию, как тут же стали радостными и даже забавными. Позже мы убедились, что эта видимая смена настроения не была тем, чем она казалось.

Хотя внешне виррарика улыбались, их внутренний мир все еще нес отпечаток прикосновения к святыне. Это было результатом длительной ритуальной практики, при которой они сами становились в чем-то сопричастными божеству. Нам потребовалось бы более продолжительное полевое исследование, чтобы определить, до какой степени они могли поддерживать это состояние в своей повседневной жизни в горах.

Мы спустились с горы приблизительно тем же маршрутом, каким забирались наверх. На полпути мы останавливались, минут на десять. Мы негромко болтали, а Сирило принес дыню, которую ему каким-то образом удалось разделить на всех присутствующих. Позже, из той же сумки (можно только поражаться тому огромному количеству предметов, которое виррарика носят в своих сумках), он достал бутылку текилы, открыл ее и передал Педро. Педро встал, чтобы принять ее. Он взял небольшой жезл с перьями, который носил на своей шляпе, вставил одно из перьев в бутылку и, отливая по несколько капель по направлениям на страны света, громко произнес несколько слов с силой, которая оказалась для нас полной неожиданностью. Действо возымело эффект благодаря своей внезапности и, прежде всего, из-за силы и уверенности его голоса. После выполнения этого действия, он взял бутылку с напитком и передал ее остальным. Каждый из виррарика, получив бутылку, обмакивал палец, бросал несколько капель по направлениям на страны света и вверх, а затем делал всего один глоток. Позже мы могли наблюдать это действие каждый раз, когда они собирались выпить. Мы спросили Педро о смысле этих действий, на что он отвечал: "Когда кто-то собирается пить, прежде, чем сделать это, он предлагает сначала немного Богу, так как Он заботится о нем. Если человек этого не сделает, то выпьет слишком много, опьянеет, потеряет голову и скоро станет драться, потеряет свои деньги или влипнет в неприятность; с другой стороны, таким способом Бог сообщает человеку, что охраняет его, и тогда человек спокоен".

Мы снова отправились в путь, и шли, пока вновь не оказались в Реаль, в "доме", где нашли приют виррарика. Это было в развалинах заброшенного здания, где они жили и работали во время своего пребывания в Реале. Войдя внутрь, мы оказались во внутреннем дворике, вокруг которого расположились другие комнаты, в большинстве своем без крыши. Внутренний дворик также не имел крыши. Полом служила утоптанная земля. На ней лежали несколько деревянных балок, использовавшихся для сидения. Там этой ночью они собирались проводить пейотную церемонию - продолжение обрядов, начатых на Ла Унарре.

Педро сказал нам, что они хотят устроить фиесту. "Мы собираемся играть на маленькой гитаре, танцевать и петь всю ночь". После такого "общего" описания мы пришли к выводу, что они собрались устроить обычную вечеринку, чтобы просто хорошо провести время. Увидеть же нам довелось нечто совсем другое. Теперь, проведя в их обществе несколько дней, мы общались с виррарика более раскрепощено, и они с нами так же. Мы стали дружны, особенно с Педро и его братом Хиларио. С ними мы часто беседовали, и они отвечали на наши вопросы. Около полудня мы уехали, пообещав Педро возвратиться вечером.

Хикури неирра.

Было около восьми вечера, когда мы возвратились в "дом" виррарика. Мы застали индейцев разводящими костер в центре внутреннего дворика, они завершали приготовления к "фиесте". Группа встреченных нами утром иностранцев уже была здесь. Они были очень возбуждены, веселились, шутили и пели - все очень шумно и громко. Это были молодые европейцы того, всем хорошо известного бесцеремонного типа, путешествующего почти без денег, чья неряшливая внешность, длинные волосы и пристрастие к наркотикам заработали им название "хиппи". Возможно потому, что они шумели, или по какой-то другой причине, но Хуичо, - хотя он обычно был тихим и скромным, из тех, кто и мухи не обидит, - вдруг попросил их уйти. Он говорил с ними мягко, стараясь не показаться невежливым. Мы смотрели, недоумевая - имеет ли он в виду также и нас. Он объяснил им, что они собрались устроить фиесту только для виррарика, что таков их обычай и посторонние не могут остаться, что виррарика не собираются спать и будут тем самым очень мешать иностранцам. Он отмел все их возражения, и иностранцам пришлось удалиться. Мы же расположились в той части дома, где обосновался Хиларио и его семейство. Когда мы спросили его, не следует ли уйти и нам, он ответил, что мы можем остаться, поскольку Педро пригласил нас. Он также сказал, что пока мы отсутствовали, иностранцы оставались здесь весь день. Они пили, пели, и курили марихуану. Они так надоели виррарика, что индейцы просто не знали, как от них избавиться. Когда подошло время церемонии, не осталось никакого иного выхода, и Хуичо пришлось сказать им все напрямик.

После того, как спокойствие было восстановлено, виррарика продолжили свои приготовления. Они разложили вокруг огня различные предметы. Сначала появились два экипалес - стулья, сделанные из чего-то наподобие тростника и покрытые оленьей шкурой, украшенные рогами этого же животного, служившими подпорками для спинок стульев. Для виррарика эти экипалес были священными предметами. Они использовались для церемоний, и только маракаме, - или иногда одному из помощников, - дозволялось сидеть на них. Они также принесли пару металлических стульев, на которых должны были сидеть музыканты. По другую сторону костра, прямо напротив стула маракаме, была помещена ткань с росписями, подобная той, что использовалась утром, только рисунки были другими. У этой в центре был изображен костер, от которого двигалось нечто, напоминающее небольших червей - оно должно было изображать Татевари, говорящего с виррарика. Кроме того там имелись колосья пшеницы и символы пейота, а также стрелы и разноцветные яркие фигурки. Под раскрашенной тканью они разместили вещи, подобные тем, что мы уже видели утром: домашние печенья, шоколад, перья, дикий табак, техино и цветы. Чтобы начать церемонию, участники сгруппировались следующим образом: на один экипал был усажен маракаме Хуичо; возле него, на другом экипале, расположился Вицент, - он занимал место, которое нам показалось ключевым для проведения церемонии, поскольку это он задавал тон исполнявшимся маракаме песням. Рядом с Вицентом был поставлен металлический стул, на котором восседал Педро. Кроме исполнения обязанностей второго певца уйчоль, он играл на небольшой, совсем простенькой деревянной скрипке. Она была значительно меньше, чем обычная скрипка, тем не менее, звук был достаточно сильным, чтобы не теряться в лишенном кровли помещении. Возле Педро, лицом к огню, сидел Томас, тихий виррарика, игравший на небольшой гитаре, которая звучала как маленькая скрипка. По другую сторону от Томаса никто не сидел - там было пустое место, оставленное для рисунков и размещенных возле них жертвоприношений. Остальное пространство вокруг огня было заполнено сидевшими в беспорядке паломниками. Мы присоединились к ним, стремясь ничем не отличаться от них и хотя бы отчасти приобщиться к ритуалу, насколько нам позволяла наша добрая воля и незнание необходимой последовательности действий для полноценного отправления ритуала. Некоторые участники группы остались стоять.

Все индейцы группы собрались на эту церемонию. Женщины и дети принимали непосредственное участие во всем ритуале. Самые маленькие дети, не обязанные пока что присутствовать на церемонии, все равно принимали в ней участие почти наравне со взрослыми. Младенцы участвовали в ритуале, пребывая на руках у матерей! Это показалось нам символичным, - раз виррарика участвуют в своих церемониях практически с самого рождения, участвуют в этих событиях пока их еще нянчат, потом в отрочестве, затем и в юности, - то, вероятно, это не может не оказывать влияния на всю их последующую жизнь.

Было около девяти вечера, когда Педро начал петь, в сопровождении своей небольшой скрипки и маленькой гитары Томаса - инструментов, используемых исключительно в ритуалах. Минут двадцать Педро напевал речитативом песни на своем языке - "чтобы разогреться", как он сам потом объяснил. Песни, похоже, состояли из мелодичных фрагментов, которые раз от раза варьировались. Голос Педро, его осанка и вся его личность, казалось, полностью изменились в то мгновение, когда он начал петь. Мы не понимали, о чем он поет мы и не могли знать слов этих песен, но судя по манере исполнения певца, мы заключили, что для окружающих они имели огромное значение. На другой день Педро, отвечая на один из наших вопросов, сказал, что эти песни "были посланы ему Богом" в ту самую ночь. Как только Педро закончил петь, Хуичо извлек из ящика средних размеров, сделанного из пальмовых листьев, свой небольшой оперенный жезл. Этот жезл, мувиери, он должен был держать в правой руке на протяжение всей церемонии. В этот момент к ногам обоих певцов были положены два небольших куска красной фланели, на которые в течение всей ночи раскладывались -- а иногда и забирались - различные вещи, использовавшиеся в ритуале. Предметы на этой фланели были столь драгоценны, что они ни в коем случае не должны были соприкоснуться с землей, и пользоваться ими могли лишь певцы во время пейотной церемонии. Ритуальные предметы были такими же, как и на первом алтаре, а еще там был священный табак, тыквы-горлянки со святой водой, предметы силы певца, свечи и много кусочков драгоценного кактуса-пейота. Начиная с этого момента, паломники виррарика говорили только на своем языке. Стало казаться, что с этой минуты единственным языком, оставшимся на земле, был их язык, и единственным миром --их волшебным мир, воплощение их мифов. Проговорив некоторое время, виррарика вдруг умолкли и стали вести себя необычайно тихо. Хуичо, певец-уйчоль, поднял свой мувиери и начал петь. Все обратились в слух. Песня маракаме не сопровождалась аккомпанементом музыкальных инструментов. Он предпочитал петь сам, a capella. Этот напев, лившийся из его уст, отличался от любого другого, когда либо слышанного нами. Слова произносились с ударениями, отличными от общепринятых. В какой-то момент нам даже показалось, что возможно эти песни поются на каком-то священном языке, которым дозволено пользоваться лишь в особых случаях, подобно сегодняшнему. Он повторял одну и ту же музыкальную фразу около сорока минут, а затем сменил ее на другую.

Маракаме пел уже минут двадцать, когда случилось нечто удивившее нас: Педро стал настраивать свою скрипку, а Томас - маленькую гитару. Они мягко перебирали струны, чтобы проверить их настрой. Это произошло в то время, пока еще пел маракаме, так что у нас создалось впечатление, что атмосфера торжественности и почтения начинает улетучиваться. Каково же было наше изумление, когда Педро, сопровождаемый скрипкой и гитарой, начал петь в это же самое время мелодию, совершенно отличную от той, что пел Хуичо. Вначале мы не поняли, что случилось, но они продолжали петь, и вскоре мы ощутили, как обе мелодии, казавшиеся такими несхожими, поладили между собою, породив новое, сложное гармоническое единство. Прислушавшись к используемой ими музыкальной технике, мы стали думать, что виррарика были знакомы с техникой контрапункта задолго до того, как ее, благодаря музыке барокко, узнала Европа. Хуичо и Педро пели "контрапунктом" около получаса, после чего на четыре или пять минут воцарилась тишина. Далее Хуичо представил новую серию песен, с четкой мелодичной структурой; только в этом случае, после того, как он исполнял что-то наподобие полной строфы, остальные виррарика отвечали ему хором, повторяя ту же мелодию, после чего следовала новая строфа маракаме, и снова повторение хора. Так продолжалось минут сорок или пятьдесят. Затем Педро начал играть так, как он это делал раньше, только теперь был добавлен новый элемент. В тот момент, когда Педро начал петь и играть на скрипке, виррарика начали танец, который с некоторыми промежутками "отдыха" продолжался всю ночь. Танец виррарика состоял из ритмичного движения, в котором ноги были наиболее активными, они пытались следовать за звучанием скрипки. Руки оставались почти безжизненными, буквально болтаясь по сторонам или пребывая в карманах их свитеров - если таковые имелись. Тело при этом было немного наклонено вперед, движение корпусом вперед, назад и в стороны дополняло непрерывное притоптывание ногами. В течение церемонии были явно представлены три основных элемента ритуала, которые либо чередовались, либо беспорядочно соединялись: песня маракаме, игра на скрипке и на гитаре, сопровождаемая пением Педро, и танец виррарика. Были моменты, когда маракаме пел один. В другие моменты две различные мелодии пелись одновременно, и мелодия Педро переплеталась с той, что вел Хуичо, то индейцы начинали танцевать, сопровождаемые песнями Педро, скрипкой и гитарой.

Постепенно становилось холодно. К часу ночи температура упала до 0 по Цельсию, и оставалась такой до самого утра. Но виррарика продолжали свою церемонию, словно ничего не изменилось. Маракаме, на котором была лишь светлая рубашка, набросил на спину накидку. Вицент завернулся в одеяло, но не переставал вторить песням Хуичо на протяжении всей ночи. Я просто не могу выразить чувство восхищения талантом и выносливостью этих людей, которые, невзирая на холод, выдерживают целые ночи без сна, как если бы это было пустяком, не стоящим внимания - ведь, насколько я знаю, у них есть церемонии, длящиеся по несколько дней, а значит и ночей. Мы были особенно потрясены выносливостью маракаме: как человек преклонного возраста мог выдерживать подобные нагрузки - почти пятнадцатичасовое пение на лютом холоде, который с восходом солнца только усилился. Вся ночь прошла в песнях и танцах, прерывавшихся только на мгновение, чтобы затем возобновиться. С самого начала церемонии, Педро время от времени раздавал каждому из участников кусочки пейота, в этом ему помогал его брат Хиларио. Мы заметили, что они обращались с кактусом осторожно и почтительно. Прежде чем дать кому-либо кусочек Хикури (пейота), раздающий прикасался кусочком к глазам, ушам, сердцу и горлу получающего его человека "для того, чтобы он мог видеть, для того, чтобы он мог слышать, для того, чтобы он мог чувствовать, для того, чтоб мог петь". Нам было совершенно ясно, что пейот - один из основных элементов космологии виррарика. Они используют пейот для того, чтобы видеть и слышать своих богов, говорить с ними, а также для излечения болезни, снятия усталости и получения хорошего урожая. Он присутствовал, в той или иной форме, в большинстве их занятий. Мы горели желанием узнать, какое действие возымеет кактус на этих людей, столь удаленных от нашего мира, где психотропные растения используются не только самым непочтительным образом, но и для прямой деградации личности. Все взяли Хикури - мужчины и женщины поровну. Старшие дети тоже взяли его, хотя и в меньших количествах, чем взрослые. Надо сразу сказать, что ни один виррарика не потерял контроля над собой и ни один из них не повел себя недостойным образом. То, что мы наблюдали, было пронизано сильнейшими эмоциями всех участников, но мы приписали это скорее святости церемонии, нежели действию пейота.

Церемония ни коим образом не оказалась монотонной, и эмоциональный отклик ее участников был очень разнообразным. В какой-то момент песня маракоме стала более серьезной, более чувствительной. Он начинал петь баритоном и заканчивал чистым фальцетом, что придавало мелодии очень приятный строй. Его мувиери вибрировал, словно движимый мощью его голоса или какой-то неведомой силой, а лицо отражало такую глубину и силу чувства, что мы были глубоко потрясены. Слезы текли по его щекам и временами его голос, казалось, срывался. Время от времени он стирал слезы с лица рукавом своей старой рубашки. Большинство индейцев плакали. Плакали и старшие дети. Эти мужчины и женщины, обычно такие веселые и бодрые, а сейчас плачущие и не пытающиеся сдержать свои слезы - от такого зрелища у нас к горлу подступал комок. Мы безмолвно спрашивали себя: Что же такое видят сейчас эти люди? Какова природа их видений? Что их боги сказали им?

Мы еще больше преисполнились чувством почтения и восхищения этими людьми. Они смогли сохранить свою самобытность, свою уникальность, противостоя не только течению времени, но и, что не менее трудно - давлению так называемого "цивилизованного" мира в течение пяти столетий - этих веков позора. Ни оружие колонизаторов, ни "добрая воля" миссионеров не смогли лишить их магического наследия предков.

Когда, казалось, печаль уже достигла недопустимых пределов, скрипка Педро и гитара Томаса дали участникам свободу от грусти или меланхолии, которые завладели всеми сердцами. Танец, казалось, оживил виррарика, а голос Педро вернул заряд бодрости. Ощущение всеобщего единства ясно читалось на отстраненных, заплаканных, но очень выразительных лицах. На них появились улыбки. Когда Сирило отпустил какую-то шутку, что поначалу показалось совершенно неуместным, но в действительности как нельзя лучше соответствовало моменту - мы вдруг увидели ту невероятную легкость, с какою виррарика в одну секунду переходили из одного душевного состояния в прямо противоположное. В те несколько мгновений, когда песни и танцы прерывались, виррарика разговаривали друг с другом или с Дедушкой Огнем. И, что не менее удивительно, в течение всей церемонии всегда находился кто-то, кто занимался кормлением Татевари. Было уже около 4:30 утра, атмосфера вокруг огня изменилась - стало казаться, будто прошлый день и повседневные дела остались далеко позади. Теперь виррарика говорили тихими голосами, они выказывали такое чувство взаимопонимания и товарищества, которое было еще глубже того, что нам приходилось видеть на протяжении дня. Мы разделяли совместную тайну жизни. Мы были путешественниками в поисках Духа, что подразумевало и трудный опыт "созерцания своей жизни".

Маракаме начал петь снова. В его голосе, отчасти ослабшем из-за стольких часов почти непрерывного пения, слышалась такая духовную энергия, какой не было даже в самом начале ритуала. Он пел об истории мира и о посланиях, данных им Прадедом-Хвостом Оленя: Тамацем Кахуллумари.

К утру голос маракаме Хуичо, казалось, достиг максимального напряжения; наступал не столь продолжительный, по сравнению со всеми ночными песнопениями, но один из наиболее важных моментов работы певца, - помочь солнцу победить звезды, чтобы оно могло взойти. Песня маракаме - спутник и помощник Солнца. Виррарика верят, что каждую ночь, где-то на их землях, по крайней мере один маракаме исполняет обязанности помощника Солнца (в эту ночь подобная ответственность легла на Хуичо). Поэтому в тот момент, когда забрезжили первые лучи Солнца, виррарика впали в эйфорию и всячески выражали свое бурное ликование. Солнце услышало их песни! Они стали причастны чуду победы солнца! С рассветом в ритуале появились новые элементы. Маракаме встал и, встречая лучи Солнца, не переставая петь, направил свой мувиери, который также считается стрелой, навстречу Солнцу. Свет дня, казалось, наполнял его новой жизнью. Изнеможение, незадолго до этого появившееся на его лице, исчезло. Лица остальных участников ритуала тоже преобразились, на них отражалось ощущение причастности к святыням после того, как они дали новую жизнь своим мифам. Маракаме взял заранее подготовленную длинную веревку. Все встали и сгрудились вместе вокруг костра, который продолжал трещать. Хуичо начал ритуал "обвязывания веревки" вокруг собравшихся. Каждый брал конец веревки руками за спиной и передавал ее другому. Веревка дважды обвилась вокруг них. Пение маракаме продолжалось. Сам Педро сказал нам: "Теперь мы все - это один человек". Потом веревка была убрана.

Следующим шагом было жертвоприношение, Вицент и Хиларио привели козла, до этого привязанного в другой части дворика. Животное блеяло, словно предчувствуя уготованную ему судьбу. Пока маракаме стоя продолжал петь и протягивать свои волшебные перья Солнцу, Вицент и Хиларио повалили животное перед тканью с изображениями фигур. Вицент достал ножи вонзил его в грудь козла, одновременно поставив небольшой сосуд около кровоточащей раны, чтобы собрать драгоценную жидкость. Педро взял сосуд и при помощи пера обрызгал каплями крови каждого из участников и большинство ритуальных предметов, особенно свечи. Животное продолжало испускать жалобные блеяния, а тем временем женщины зажгли свечи, которые они затем раздали всем. Певец своей песней и силою перьев направил душу козла на путь ее судьбы: к Солнцу. Время от времени снова раздавали пейот. Когда животное умерло, маракаме взял небольшую чашку с водой из святых источников. Обмакнув в чашке белый цветок, он брызнул несколько капель святой воды на губы, а затем на голову каждого из участников. Делая это, он произносил несколько слов. Как только все коснулись волшебной воды, каждый индеец взял кусочек Хикури, нарезал его на небольшие ломтики и начал раздавать остальным. Все обменялись кусочками священного кактуса, сначала приложив его к сердцу, глазам, ушам и горлу человека, который собирался вкусить его. Когда все закончили обмениваться пейотом, маракаме перестал петь.

Психология bookap

Было уже около 10:30 утра. С начала церемонии прошло более четырнадцати часов. Последним этапом было изменение имен участников. Процедура заключалась в следующем: они поставили горшок воды между огнем и маракаме, который снова сел. Люди подходили по одному и наклонялись над горшком с водой, зачерпывали немного, омывали лицо и руки, а потом выпрямлялись. В этот момент Педро и Хуичо принялись на своем языке и шутливым тоном, весело обсуждать тех, кто омыл свое лицо, а затем они давали каждому новое имя. Всякий раз, когда кто-то был "окрещен", остальные смеялись над этим новым именем. Когда подошел черед Педро, никто иной как Хуичо "окрестил" его. Наконец, Педро выбрал имя для Хуичо, который не мог избежать "крещения" только потому, что был маракаме. Для нас на этом церемония завершилась. Затем последовали несколько более оживленные события - включая разделывание и зажаривание козла, и трапеза этого дня. Неожиданно маракаме отрядил нас двоих содрать с козла шкуру. Этот выбор оказался для нас сюрпризом, но нас выручил Гуадалупа. Он предложил нам руку помощи в деле свежевания козла, в котором он имел уж куда больше опыта, чем мы.

Церемония закончилась. Мир начал постепенно становиться обычным повседневным миром и для виррарика, и для нас. Хотя мы приняли участие в ней только как "участники-наблюдатели", мы были очень благодарны этим людям; ведь они дали нам возможность принять вместе с ними участие в действе, позволившем заглянуть, хоть и мельком, в их волшебный мир.