Дерево бодхи.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Ещё в апреле этого года мы с Максом ходили по Лукавице и он присмотрел себе хату некого Сашка Билокура, переселившегося в село Лепляво, напротив Канева. Этот дом в прошлом году собирался купить Витя А., но не договорился с хозяином. Теперь цена снизилась, и летом Макс купил хату, стоящую на пригорке в хорошем месте, на краю села над глубоким яром. Можно было незаметно выйти из хаты и по тропинке мимо огородов уйти в поля, а через час быть на Зарубиной горе. От порога дома открывался вид на юг, на лесистые горы на другой стороне долины, а прямо напротив двери рос большой ясень. Днем он давал тень, а ночью под его кроной можно было спать. Ветер шелестел длинными узкими листьями, чем-то похожими на листья пальмы, а между ветвей мерцали звезды. В шутку мы назвали ясень деревом бодхи – так по преданию называлось дерево, под которым Будда достиг просветления. У корней ясеня был положен большой камень, на котором можно было сидеть, а рядом мы с Максом решили сделать столик для чайных церемоний. Для этого мы использовали большой жернов метра полтора в диаметре, выкатив его из бурьянов, где он лежал с незапамятных времен, с трудом затащили на пригорок к хате и там положили на камень. Зато потом наши труды были вознаграждены приятными мгновениями, когда по вечерам мы не раз сидели у этого жернова, предаваясь испитию чая с печеньем и разным благостным разговорам.

Тем летом мы с Максом несколько раз путешествовали в самые дальние части наших холмов – в Прохоровку, где созерцали дали, сидя на краю Михайловой горы под дубом Шевченко и сосной Гоголя; в Каневский заповедник и в Мошенские горы, синевшие на горизонте за рекой Рось. Возвращаясь с жарких и пыльных дорог лета, приятно было усталым прийти в тихое село Лукавицу и сесть вечером под ясенем, а если собиралась гроза – в сенях возле отрытой двери.

По вечерам мы вели долгие беседы о разном – об общих знакомых, об археологии; что нового в Лондоне и о том, откуда вообще взялся мир и куда он в конце концов денется. Всё чаще и чаще наши разговоры возвращались к идее создания в этих холмах национального парка. Уже был достигнут некоторый успех и по нашей инициативе в этом году черкасские власти издали постановление о заповедной территории «Трахтемиров», которая через пару лет была расширена до Бучака. На этом дело, правда, приостановилось и заповедник существовал только на бумаге, но первые успехи воодушевили нас и мы начали разрабатывать проект создания полноценного национального парка, подобного американским. Мы не предполагали, что этот проект пролежит десять лет в Верховном Совете под сукном, после чего его используют совсем другие люди, чтобы захватить всю эту местность в частные владения, где для нас места уже не окажется. Но тогда, 1987, мы пребывали в благостной безмятежности.

Теплый летний ветер шелестел в листьях ясеня и подрагивало пламя свечи, поставленной в отверстие жернова. Когда чай допивался, мы заваривали новый и опять продолжалась наши беседы, не имеющие ни начала, ни конца. После этих долгих разговоров я ложился спать тем же, под деревом. Над горами поднималась луна, просвечивая сквозь крону. Спать не хотелось и я долго лежал, смотря на звезды и вспоминая разные эпизоды своих странствий. В те ночи под ясенем на грани сна не раз приходило ко мне чувство безмятежного счастья и начинало свою игру со мной... «Жизнь прозрачна и ясна, пока она ни для чего, а просто так...» – думал я, засыпая под шорох листьев. Какая простая истина, но как долго пришлось идти к ней. Сколько учений, доктрин... а на самом деле оказалось, что это ни к чему. Все века, все жизни мы мечтали об этом; все века мы стремились к этому – а на самом деле оно было всегда здесь, рядом с нами... простое, как шорох листьев на дереве бодхи.

Вот какую истину мне подарило бучацкое посвящение, когда я обрел чувство подлинности мира и вкус реальности – той реальности, которая была тепла и ласкова, всегда готовая принять меня с материнской заботой такого, каким я есть: весёлого или грустного, сильного или слабого. Но окончательное осознание этой простой истины пришло ко мне летом 1987 года в те ночи под ясенем в Лукавице – поистине, деревом бодхи...


Однажды, сидя под ясенем, я задумался о своем пути в этих местах. Семь лет назад, летом 1980 я впервые попал в мир призрачных гор, этот мир мечты и мифа, и он опьянил меня вкусом свободы, опьянил обещанием чуда. Мне хотелось быть странником, идущим по берегу в поисках фантастического праморя бесформия – и я стал им. Я хотел найти ветер силы – и нашел его. Самым совершенным учителем в этом для меня стала сама реальность. Добра она или зла? Наверное, и не добра, и не зла. Она то ласкает нас своими улыбками – Smiles of the Beyond – то бывает беспощадной, как река, без остановки текущая своим путём, который мы изменить не в силах.

Однако достичь погружения во всеединство оказалось недостаточным – необходимо теперь суметь как-то примирить это всеединство с человеческим бытием, с повседневной жизнью. Вначале такое состояние непрочное и его способна разрушить любая мелочь. Хочется уйти в яры, выкопать пещеру в самом недоступном месте и там сидеть много дней, созерцая небо. Потом, когда всеединство становится постоянным, возникает желание покинуть свою пещеру и раствориться в зеленом мире природы, странствуя по лесам и полям, как зверь. Такой странник свободен, ему ничего не нужно, кроме чувства единства со Вселенной, не угасающего у него в душе. Но потом и этого оказывается мало – хочется покинуть родное гнездо и отправиться дальше, куда глаза глядят... как там говорил Миша – в сторону Индии.

А потом приходить миг, когда возникает желание вернуться в мир людей и суметь сохранить и там всеединство. Тогда можно будет действительно сказать, что всевмещающая даль смогла наполнить собой повседневную жизнь, не растворившись при этом в ней бесследно.

Был конец августа. Лето скоро закончится и придется возвращаться в город. В душе возникло предчувствие, что семилетний срок моего пребывания в холмах подходит к концу. Я получил от волшебных гор всё, что хотел, и теперь могу с легким сердцем идти, куда захочу.

Пока было неясно, как сложится моя дальнейшая жизнь, но я не сомневался, что даже если придется покинуть эти холмы, то великое и необъятное нечто, прикоснувшееся ко мне здесь, останется со мной навсегда. Даже в городской жизни оно будет напоминать о себе постоянно, присутствуя сером небе, в ярком солнечном свете или в проникающем через стены квартиры звуке самолета, переносящем мой дух в мир серых призрачных холмов.


ришла осень и стало холодно, но наши чаепития под деревом бодхи продолжались, только теперь приходилось топить в хате печь, а на камне сидеть в ватнике. Я полюбил этот ясень, и когда смотрел на его широкую крону, мне казалось, что старое дерево стало подобным центру всех Волшебных Гор, в котором связаны в один узел все дороги этого фантастического мира мечты и мифа.

Как то в холодный и серый осенний день, сидя под деревом и размышляя о том, что Дао туманно и неопределённо, а кто познал рождающее формы бесформие, тот знает пользу от недеяния, я погрузился в созерцание серо-желтого света, струящегося с серого туманного неба над такими же серыми полями и горами. Когда-то уже было нечто подобное... метафизический серый свет пустоты...

И я вспомнил. Лето 1984 года, работа в экспедиции... Вкус реальности. И серый свет. Тогда это было краткое мгновение. А теперь это опять был он – серо-желтый свет Великой Пустоты. Он заполнял весь мир, рождаясь из туманной дали над горами. Что можно сказать об этом свете? Он таинственен и неописуем, подобно тому, как «Дао туманно и неопределённо»... Но он завораживал мою душу и звал за собой, звал в неизвестное. Я знал, что это она, Даль, посылает мне этот свет – Душа Мира, Weltinnenraum...


Настал ноябрь и приблизилось время конца навигации. В один из последних дней моего пребывания в этих холмах я зашел в бучацкий магазин и решил купить себе про запас хорошего индийского чая, случайно оказавшегося в селе. Этот чай я впервые обнаружил в магазине весной, его был там целый ящик, а сельские жители чай обычно не покупают – они, как известно, пьют либо холодный компот, либо самогон. Я же пользовался все лето этим чаем в маленьких бумажных пачках, с приятным запахом, крепким и не дающим горечи.

Мне часто приходилось покупать продукты в этом магазине – рис, печенье и сахар… А когда я шел с Бабиной горы к себе домой в Григоровку, мне нравилось покупать в этом магазине белый хлеб, пахнущий пшеницей, чтобы вечером сесть за стол у окна моей каюты с пустыми белыми стенами и есть хлеб с яблоками... Окно выходило в сторону бучацких гор, над ними медленно гасло небо, и горы постепенно скрывались в темноте, становясь неразличимыми. Над ними загоралась первая звезда, а на бучацкой пристани было видно три огонька, и еще один огонек выше – возле магазина, где я покупал хлеб… На этот слабый огонек на фоне чёрных гор я часто смотрел в ту осень, думая, как жить дальше.

В тот день я зашел в магазин и поздоровался с продавщицей.

– Оце дядько з Григоровки мабуть по чай...

– Та авжеж – ответил я, – бо чай у вас добріший, ніж у самому городі Каневі... А воно ж зіма... та і вообще... теє...

– Ну да, то таке діло...

Психология bookap

Так и поговорили – по народному. Забрал я последние шесть пачек чая, вышел из магазина, застегнул ватник, оглянулся по сторонам, на крутые горы и на серое осеннее небо... и моё сердце дрогнуло от мысли, что может быть и в самом деле я уже никогда больше сюда не вернусь. Подавив в себе эту печаль и плюнув под ноги, я заругался матом, надел рюкзак и ушел по дороге на север.

Ещё минуту-две из окна магазина можно было видеть фигуру человека с рюкзаком, быстро поднимающегося по каменистой дороге, уводящей из села Бучак за гору, потом за поле, за лес и куда-то дальше, за горизонт. В ту даль неизвестного, куда уходят все дороги.