Пустыня безветрия.

Закончилась зима и пришла весна. Перед началом навигации нам со Шкипером пришлось две недели проработать в порту. Там, среди грохота, ржавого железа, угольной пыли и суеты, ходя в сапогах и грязном ватнике, я вошёл в состояние такого полного безразличия ко всему окружающему, что его можно было описать словом «ничего не существует». Мир казался нереальным – той «великий иллюзией», о которой так любили на протяжении всех веков рассуждать в Индии.

Необходимость общаться со всяким быдлом была весьма неприятной после нескольких месяцев, проведенных в общении с людьми пути, в творческой деятельности и работе с санскритскими текстами. Но в то же время всё происходящее не имело никакого значения по сравнению с чем-то неописуемым, абсолютно неподвижным в глубине меня и напоминающем пустое зеркало. Зеркало всё отражает, но изображения в нём не сохраняются и никак не изменяют само зеркало. Вот и зеркало моего сознания отражало разговоры с каким-то мелким начальством, хождение по складам, погрузку бочек с краской и тому подобную возню.

Тогда у меня и возник образ «пустыни безветрия» как символа этого состояния абсолютного покоя. Безбрежной пустыни, в которой без следа исчезают караваны мыслей, так и не достигая её миражей... Если бы на географических картах где-то была обозначена такая великая Пустыня Безветрия, Пустыня Покоя – то именно туда, а не в Среднюю Азию стоило отправиться в путешествие… Путешествие без возврата.

Потом, летом, образ пустыни безветрия снова и снова стал приходить ко мне на дорогах странствий. Особенно часто это бывало в пасмурные дни, заполненные серым светом. Куда-то идешь, не зная зачем, по серой дороге мимо столбов с гудящими проводами, ступая босыми ногами по мягкой серой пыли среди гряд низких серых холмов, под таким же серым небом, пронизанным призрачным светом Великой Пустоты... Или ночью – лежишь без сна у догоревшего костра, смотришь в небо, слушая шум ветра... Что есть в этом? Ничего… Что есть на самом деле? На самом деле нет никакого «на самом деле»...

Пустыня безветрия оказалась не такой, как настоящие пустыни Азии с жёлтыми песками, она была серой, как пыль – мягкая, мельчайшая, не имеющая никакой структуры серая пыль... Вот оно, бесформие… «кто познал рождающее формы бесформие, тот знает пользу от недеяния».

Когда-то, лет пять назад, эта мысль была бы для меня совершенно непостижимой и чуждой, а теперь… О да… Это безразличие и абсолютный покой были не только приятным, но иногда воспринимались, как высшая свобода: переживать происходящее вокруг и во мне самом, или не переживать, оставаясь равнодушным и безучастным свидетелем потока бытия.

На серых бесконечных дорогах этой пустыни, по которым струились из ниоткуда в никуда угасающие ветры моей мысли, я не раз задумывался – а что, собственно, стоит того, чтобы его переживать? Или действительно, как говорит народная мудрость, «ніщо в світі не варте ні радості ні печалі»?

Раньше, странствуя по дорогам Великого Полдня, я искал сверкающий свет и ветер силы, зная, что в этом свете есть какая-то загадка и намёк на нечто важное. Но потом оказалось, что разобраться в этом пока нет возможности и постепенно мой путь отклонился в иную сторону. Так я на несколько лет отошёл от темы «сверкающего света», воплощавшейся для меня в образе Зарубиной горы и погрузился в миры «бучацкого посвящения», где занимался познанием иных сторон мира и самого себя.

А в начале лета 1987 года меня снова привлекли яры и горы возле Монастырка и, конечно же, Зарубина гора. Что-то оставалось там, не разгаданное до конца... тайна первоматерии, тайна «мистического огня», который пронизывает собой небо и землю, присутствует во всех вещах мира, ни одной из этих вещей в то же время не являясь.

В те дни, когда свет солнца ослепительно ярок и сверкает, как блеск стали, я не раз ощущал прикосновение некой невидимой силы, но не мог до конца постичь эту загадку. Поиски ответа привели меня в безжизненные горы и пустыни Средней Азии, но и там я не смог постичь тайну этой силы. И вот, летом 1987 года я снова оказался на осыпях Зарубиной горы, где ничего не изменилось, и всё такой же стальной свет сверкал над ржавыми и зелеными песками.

Когда такой свет сияет над горами, кажется, что он пронизал и небо, и землю, и воду, как будто они едины. Ветер шумит в зелёных кронах деревьев, и солнечный луч, проникнув между плотно сомкнутых ветвей, вспыхивает бликом на текущей воде ручья в яру. Ещё лучше природа этого света проявляется, если есть ветер – волны на изломе прозрачны, как стекло; взлетают хрустальные брызги, а ярко-зелёная трава на холмах ходит волнами под ветром, как прозрачные вертикальные струи, тянущиеся от земли к небу. Тогда весь мир кажется светящимся и искрящимся, пребывающем в движении, в экстатическом танце. В такие дни в мире ощущается присутствие первоматерии, мифической светоносной субстанции, в которой соединены материальное и духовное начала – Materia Prima.

Тогда красота мира воспринимается особенно остро, как будто сверкающий свет даже в неживое вещество привносит некую таинственную вибрацию экстаза. Что это – музыка сфер, танец субатомных частиц или ритм пульсации мироздания? Этого мы не знаем и не узнаем никогда. Но когда под действием такого света в неживых вещах оживает чувство красоты, кажется что инертное вещество возвышается и утончается; свет сгущается, нисходя ему навстречу, а в их слиянии рождается что-то иное, в чём уже нет ни материи, ни духа, ни вещества, ни энергии – Materia Prima, Первоматерия.

Когда-то подобные мгновения были редки и я создал особый миф – один из мифов личной истории – о том, что где-то существуют особые места, в которых «изначальная сила» и «первоматерия» чаще прикасаются к земному миру. Этот личный миф подпитывался интуитивным предчувствием, что если найти такое «место силы», то там должно произойти что-то принципиально важное.

С тех пор было пройдено немало пыльных дорог в окрестностях разных сёл и провинциальных местечек с загадочными названиями – мне казалось что именно там, среди полей и холмов Приднепровской Украины находится это место, невидимое для всех остальных. В те годы я ещё не знал, что врата в запредельное открылись лишь на время, и что настанет такой день, когда они неизбежно закроются. Тогда поля, холмы и обрывы станут просто холмами и довольно грязным берегом Каневского водохранилища, с постоянно цветущей водой – ведь первоматерия, этот «философский камень», поистине способный превращать в золото грязь земли, проникала в обычный мир именно через эти врата. Но мы успели завершить своё дело…

А летом 1987 года я осознал, что таки нашел место силы, и в этих полях, лесах и горах действительно скрыт источник первоматерии. Ярче всего это чувствовалось, конечно же, на Зарубиной горе. Там в дни сверкающего света мне не раз казалось в час полдня, что этот свет, как ветер, входит в тело, рождая в нём вибрирующее ощущение, подобное кипению или гудящему рою. А когда после полудня переходишь в тень, оказывается что «сверкающий свет» присутствует и там – в зелёных листьях, в сером камне, в коричневом пне... В чём угодно и повсюду можно найти его.

Тем летом я много времени проводил в гамаке, подвешенном в тени между двух груш на террасе над яром, где когда-то был лагерь нашей экспедиции. В полдень, в зной – а июнь и июль этого года были особенно жаркими – я забирался голым в гамак и там лежал в прохладной тени, подобно некому эмбриону... Свидетель вечности...

Так я по много часов раскачивался в гамаке, созерцая синеву неба, нисходящую в душу жемчужным сиянием, и прислушивался к «рою» неких частиц, кипящему в теле. Вечером, когда жара спадала, можно было снова возвращаться на берег к Зарубиной горе. Небо и вода начинали приобретать вечернюю синеву и тогда сверкающий свет угасал, становясь красками зари.

Казалось, что всё это может продолжаться изо дня в день бесконечно – раскачиваться в гамаке, глядя на синее небо над головой, на ветви груши с зелёными листьями, на белые летние облака и на далёкий горизонт. Ни вставать из гамака, ни даже шевелиться не хотелось... Зачем шевелиться, если вот она передо мной – огромная всевмещающая Даль, то «ничто», в котором весь мир и вся жизнь уже присутствуют в каждом мгновении... если она, эта Даль теперь всегда со мной... всегда и везде...

Лежа в гамаке под грушей, я снова и снова погружался в это состояние – то днём под синим небом, то ночью, когда в кроне дерева мерцали над гамаком звезды или медленно плыла по небу яркая белая луна. Невозможно было определить, в чём именно содержится эта Даль, приносящая с собой в одном мгновении весь мир. Она была и в небесном ветре, и в далёких звёздах, и в шуме ветра – везде и нигде. Постепенно эта Даль стала заполнять пустыню безветрия. Кто знает, может быть она, эта даль – вообще единственное, чем можно заполнить бесконечную серую пропасть пустыни безветрия... Поистине, «опустоши себя, и я тебя наполню...»


Дни сверкающего света слились в бесконечную череду, в монотонность вечности. В один из таких дней мы случайно встретились на Зарубиной горе с Мишей. С обрыва посыпался песок и Миша, голый и с большим рюкзаком, со смехом сбежал по песчаной осыпи на берег. В тот день был сильный ветер и большие волны разбивались о камни. Основательно двинувшись сомой, мы в экстазе скатывались вниз по песчаным склонам и бесились в волнах прибоя. Вечером мы в таком же восторженном состоянии отправились через поля в Трахтемиров, где созерцали фантастически яркую зарю, сидя на песке у воды. А когда настала ночь, мы долго разговаривали у костра о жизни и о том, чего бы в ней хотелось достичь.

– В каком образе ты видишь самого себя сегодня? – спросил Миша.

– Себя? Исследователем запредельных пространств, идущим по дороге – легко и свободно идущим в сторону солнца.

– А как бы хотел себя видеть в будущем?

– Наверное, так же. Разве что, неплохо было бы, чтобы дороги странствий увели куда-нибудь далеко. В мире ведь есть немало красивых мест, в которых, наверное, тоже дует ветер силы... Где-нибудь на побережье Тихого океана, например, в горах Биг Сура …

Потом наш разговор перешел на то, что действительно неплохо было бы свалить из Совдепии куда-нибудь подальше... Сначала в Крым, а потом на пароходе из Одессы в Индию, в Пуну... в коммуну саньясинов... пожить там какое-то время, разобраться на месте, что представляет собой «зов Востока»... заодно попробовать настоящий индийский опиум. В Индии подзаработать денег и – в южные моря, на острова Тихого океана, где можно будет расслабиться и заняться творчеством.

Во время этого ночного разговора я вдруг понял, что достиг всего, что хотел: чувство всеединства с миром, это «космическое сознание», как его иногда называют, было познано, а «мистический огонь» первоматерии найден. Теперь необходимость продолжать отшельничество в этих холмах отпала. Все события прошлых лет заняли свои места, как звенья одной цепи, и неслучайность их была для меня совершенно очевидной.

Психология bookap

На следующий день мы отправились в Канев, на Марьину гору. Мир сверкал, а дали звали в себя. Миша предлагал сразу же уволиться с пристани, всё бросить и ехать с ним в на море, в Крым, а потом в Одессу, к его приятелю Нисаргану... А там, может быть, подхватит нас ветер силы и кто его знает, куда понесёт дальше.

Это было заманчивое предложение, опьяняющее чувством раскрывающейся впереди бесконечной дороги, но сразу всё бросить и увольняться мне показалось несолидным. А может, просто не хватило смелости... Миша уехал на море сам, а я, вспоминая потом о нашем разговоре, испытывал сожаление. Что, если бы тогда действительно ветер силы понёс нас дальше, в Индию?