Путешествие в голубую даль.

На следующий день выпал снег и началась зима. Её начало было холодным, особенно сильные морозы были в конце декабря. Мы с Мариной встречали Новый год на Андреевском спуске. Там только что открыли одно из первых кафе, стилизованное под старинный дом, в котором даже была печь. Играла музыка, мы пили греческое вино «Loel», в печи с гудением горел газ, напоминая о печи в сельской хате, а на улице было –26 и в небе мерцали яркие звёзды.

Я уже начал работу над «Йога-сутрами» после того как знакомый Волохана, некто Сережа Герук, принес мне санскритский текст. Патанджали, автор «Сутр», жил две тысячи лет назад и писал необычайно лаконично, поэтому его трактат и оставляет такой широкий простор для толкований. Но скоро я понял его основную мысль, бывшую уже в самых первых словах: «Йога – читта вритти ниродха», т.е. «Йога – это устранение волн с поверхности сознания» с помощью отрешённости от всего. После этого сознание становится прозрачным и подобным зеркальной поверхности воды, в которой весь мир отражается таким, как он есть, не искаженный рябью волн; однако при этом отражение не изменяет самой зеркальной поверхности воды.

В какой-то момент я соотнёс этот образ «озера Читты» – «зеркально гладкого озера сознания» – со знакомыми мне состояниями, и тогда понятным стало всё остальное. Работа над «Йога-сутрами» отнимала много времени, но и вдохновляла. Днем я выходил на несколько часов на прогулку по зимнему городу, а потом снова погружался в санскритские словари.

А в начале 1987 года часто бывала морозная солнечная погода, и тогда над городом раскидывался куполом свод синего неба, прозрачного, как «озеро Читты» и зовущего в голубую даль. К началу февраля я почти завершил работу и достиг того, что хотел. Я понял, «что это было»; понял, что означали те мгновения в полдень под палящим солнцем или в час зари, когда я лежал на вершине Бабиной горы и чувствовал, как мое «я» исчезает, становясь частью чего-то далекого и безбрежного – всё во мне и я во всём.

Конечно, я не хочу сказать, что «Йога-сутры» – это трактат, в котором содержатся ответы на все вопросы о Пути. Точно так же я не могу сказать, что полностью отождествлял себя с йогой. Когда я ходил по ярам в поисках точек пересечения невидимых «линий силы», мне были близки миры Карлоса Кастанеды. Когда экспериментировал с различными субстанциями, расширяющими сознание, я чувствовал себя таким же исследователем запредельных пространства, как Джон Лилли. Когда держал в объятьях женщину, мне казалось что я последователь кашмирских тантристов. Когда смотрел на иконы Андрея Рублева, я чувствовал себя христианским отшельником с горы Афон. Когда медленно шёл босыми ногами по мокрой от росы траве, я был частью мира дзэн. Однако многие мгновения высочайшего экстаза и погружения в запредельное я связывал в те годы именно с йогой. На самом деле, конечно же, я не был ни тем, ни этим – всегда, на протяжении всех жизней, всех веков и всех эонов я оставался только самим собой.


Однажды в начале февраля я встретил в библиотеке Академии наук Диброву, с которым я последний раз виделся в летом 1984 года на горе Марків Шпиль.

– Ну що, дядьку, – спросил Владимир в свойственной ему прикольно-стёбной манере, – підемо на лижах в Монастирець, через Дніпро з Переяслава?

Намерения его оказались вполне серьезными – а он с Кисой уже путешествовал когда-то на лыжах по льду из Канева во Ржищев – и вскоре мы с Дибровой и Максом приехали рано утром в Переяслав, правда без лыж, и возле насосной станции вышли на лед замерзшего водохранилища.

Было морозно и солнечно, снег искрился радужными блестками, а далекие горы на правом берегу казались высоким островом посреди ледяной равнины замершего моря. Бескрайнее снежное пространство, освещенное ярким зимним солнцем и уходившее до самого горизонта звало туда, в голубую даль – к синеющим на горизонте горам.

По льду, припорошенному снегом, идти было легко, и через час мы уже оказались на Зарубиной горе, где на поляне среди сосен утоптали снег, наломали веток и сделали костер, сварив в котелке чай. Потом мы решили подняться на один из трех маяков, стоявших посреди ледяной равнины замерзшего водохранилища напротив Переяслава, чтобы показывать направление судам на крутом повороте реки.

Пробравшись через ледяные торосы возле бетонного основания решетчатой башни маяка, мы поднялись по железной лестнице наверх, на площадку с перилами, где можно было поместиться втроём и стоять лицом к солнцу, всматриваясь в горизонт. Вдали виднелись знакомые горы – Каменуха, Крутой горб, Виха, а на самом горизонте туманной полосой синели холмы Каневского заповедника.

У каждого из нас были свои воспоминания, связанные с разными местами и событиями, происходившими в этих горах. Какое-то время мы молча стояли, глядя в заполненную солнечным светом голубую даль небес. «Озеро Читты…» – вспомнил я образ из Патанджали – «океан чистого сознания, в котором есть всё, сумма всего... и в то же время в нем нет ничего, кроме всевмещающей пустоты…»
Казалось, что этот свет голубой дали проникает в душу, рождая в ней чувство умиротворения и полноты. Глядя на далекие холмы, я вспоминал, как ходил там по полевым дорогам под жарким летним солнцем и пил холодную воду «з джерел» в глубоких темных ярах; вспоминал, как купался под обрывом бучацкой горы Лысухи; вспоминал ночи, проведенные у костра с разными людьми, встреченными на дорогах странствий. Как будто вся жизнь пронеслась в этот миг передо мной, простая и ясная – путешествие в голубую даль...

Вот мы сейчас стоим втроем здесь, на вершине башни маяка, где, наверное, почти не бывают люди. Но это – лишь краткий эпизод в наших судьбах, совершенно разных и не похожих. Скоро мы уйдем отсюда и, может быть, никогда больше не попадём на этот маяк. Как будет вспоминаться этот миг каждым из нас через десять или двадцать лет?

Прошлое отстаивается в памяти «як вода в криниці», бродит там, превращаясь в вино воспоминаний, которое потом стареет, облагораживается, приобретая выдержку и способность опьянять своим ностальгическим очарованием. Однако вино, по словам знающих людей, можно выдерживать лишь несколько десятков лет, после чего оно утрачивает свои качества. Так же и память. И если те её островки, которые выкристаллизовались, отделившись от мути наносного и суетного, не перенести на девственную белизну бумаги (либо в виртуальное компьютерное пространство гипертекста), они начнут постепенно угасать, увядать и выцветать, как старая фотография, утрачиваясь со временем безвозвратно...


Спустившись с маяка, мы повернули в сторону Трахтемирова, где думали заночевать у бабы Ольги, жившей в яру у моста. Она и дед Прокоп были ближайшими соседями возле того дома на горе, в который меня привела судьба весной 1982 года. В последующие годы я иногда ночевал у бабы Ольги, помогая ей по хозяйству.

Не буду описывать историю её жизни – она обычна для сельских жителей. Достаточно будет сказать, что баба жила сама и летом, и зимой в своей старой хате, стоящей в яру у потока, стараясь поменьше общаться с людьми. Такая аскетическая жизнь заполнена постоянными трудами по хозяйству, но она приближает человека к миру, растворяя его «Я» в изначальных природных ритмах, делая причастным земле и небу, солнцу и луне, ветру и дождю. Эта неразрывность с природными началами бытия чувствовалась во всём облике хаты бабы Ольги – скорее даже с началом чисто растительным, потому что кур, гусей и другой живности она давно уже не держала, а жили у неё только коты – сначала белый кот Лебедь, который ушёл на охоту в леса и не вернулся; а потом кошка Муха.

Когда мы подошли по льду к Трахтемирову, солнце уже опустилось совсем низко. Мороз к вечеру начал усиливаться, и пока мы шли от берега к хате бабы Ольги, под ногами скрипел снег. Хата у бабы была низкая, крытая соломой и рубероидом, а стены для тепла были обложены высохшими снопиками соломы, засунутыми за вертикальные жерди. Так, по словам местных жителей, намного теплее зимой, да и стены обмазывать не нужно. Другое дело, что в этих снопиках заводится неисчислимое количество мышей и шорох от них по ночам бывает неслабый, но иногда это даже мило.

Поздоровавшись с бабой, мы проявили необходимые в таким случаях знаки почтения и преподнесли дары – «хліб» и «ковбасу», после чего нас пустили переночевать. Внутри хата была побелена в голубоватый цвет, там было чисто, пахло зерном, яблоками и сеном, которым был посыпан глиняный пол. В комнате стояла большая печь, где варилась пища в «горщиках» и спала баба, и еще одна вертикальная печь для обогрева, называвшаяся в народе «груба» – она была встроена в стену между двумя комнатами.

Приятно было, проведя весь день на льду и придя с мороза, с обледеневших обрывов ложится спать у этой «грубы» на деревянной лавке, спиной к тёплой печи. Диброва с Максом «випили горілки» и о чём-то беседовали с бабой, а я под звуки их голосов начал постепенно погружаться в сон у теплой печи.

Не раз мне уже приходилось засыпать здесь, на лавке у печи, в эти приятные минуты расслабления предаваясь воспоминаниям, и тогда все дороги странствий, ведущие в неведомое, оживали в душе. Иногда я приходил в эту хату вечером, когда над трахтемировской долиной горела заря; иногда отправлялся в далёкий путь утром, когда голубой небесный свет отражался на стенах комнаты; а иногда – в ночь, в непогоду и в неизвестность.

Сейчас таких ветхих, природных хаток, как дом бабы Ольги, остаётся в селе всё меньше и меньше; они уходят в прошлое, как и сам традиционный, наполненный вековой мудростью народный образ жизни. Но у меня в памяти навсегда запечатлелся образ такой старой хаты и возникающее там настроение – красный огонь в печи, коричневые и черные горшки, голубые стены, сено на полу, пучки зверобоя над дверью, запах соломы, мышей, дыма, хлеба, яблок и мёда... Терен, хміль і калиновий цвіт... Стара Україна...

Несколько лет я навещал бабу Ольгу, хотя она, будучи колдуньей, знала будущее и предсказывала, что придёт время, когда мне надоест ходить в Трахтемиров, и я больше никогда не появлюсь на пороге её дома.

Психология bookap

Так и сбылось. Следуя главному принципу своей жизни – всё проживать, изживать и без сожаления уходить дальше, к новым неведомым целям, однажды морозным солнечным утром в марте 1988 года я понял, что засиделся в Трахтемирове и давно уже не происходит со мной здесь ничего необыкновенного – таинственного, для чего я не знаю названия, открывавшего за видимым миром иные, невидимые, фантастические миры; а прихожу я сюда лишь по привычке. Мне стало ясно, что больше я сюда не вернусь. Простившись с бабой, я ушёл по полевой дороге за гору, в соседнее село Букрин; оттуда на автобусе доехал до Мироновки, сел на поезд и действительно больше не возвращался в Трахтемиров, в те места, откуда начались мои приключения. Но это произошло лишь через год после нашего с Максом и Дибровой путешествия.

А тогда мы переночевали в теплой хате, рано утром проснулись, накололи бабе дров и я расчистил двор от снега музейного вида деревянной лопаткой, вырезанной из цельной липовой доски – «щоб легше була». Потом мы снова вышли на лед, чтобы к вечеру попасть в Переяслав, на киевский автобус. Перед нами простирались следы от рыбацких мотосаней, по которым легко было идти в сторону утреннего солнца... Искрился снег, и всё так же звала в себя голубая даль.