Полдень. Солнце. Мёд.

В 1984 году я снова оказался в экспедиции доктора Максимова в Зарубе и воспоминания о событиях прошлого лета ожили в памяти со всей яркостью. Но сейчас я постиг нечто такое, чего не знал в прошлом году, и от этого всё происходящее приобрело совершенно иной смысл. Холмы в окрестностях Заруба и Монастырка уже не казались мне столь загадочными – меня влекли другие горы.

Еще в мае я рассказывал своим новым друзьям Коле и Грише про Заруб и про экспедицию, и однажды под вечером в лагере появился Коля с рюкзаком и с неизменной дудкой. А на следующий день мы с Максом и Колей отправились в Монастырёк есть вишни. Спустившись в долину, мы увидели, что по тропинке навстречу нам поднимается бородатый парень. «Так это же Диброва, Володя Диброва» – сказал Макс, – «Я его давно знаю, он из нашей студенческой компании, которую возглавлял Бурда».

Неподалеку под старым деревом стояла палатка, где Володя жил со своей подругой Лидой уже второй день, придя сюда пешком из Ходорова по полевым дорогам. Мы сели возле палатки на землю, стали разговаривать о том и о сём и так постепенно пришли к тому, что неплохо было бы вечером выпить.

– А горiлка у вас є? – спросил Диброва.

– А как же, в Хьюстонi всьо є! – воскликнул Коля, вытащив из рюкзака флягу с водкой. Тогда я подкинул идею, что если уж вы хотите красиво выпить, а я – понюхать «горiлчаний душок» и быть «без хлеба сытым и без вина пьяным», то давайте после захода солнца встретимся на этом месте, пройдем на Марків Шпиль – узкий гребень, справа и слева от которого были крутые склоны высотой метров по пятьдесят; сядем там на вершине в кружок и... по сто пятьдесят... Ну, а если кто по пьяни свалится вниз, то костей, конечно, не соберешь…

В девять часов вечера взяли мы водку и с таинственным видом удалились по дороге. Когда вышли в поле, Коля одел шляпу, вынул дудку и заиграл на ней позывные «Голоса Америки». Так мы дошли до Марковой горы, где в траве уже сидели Диброва и Лида, ожидая нас. Забравшись на сам «Шпиль», мы нашли подходящее место, примяли там траву и уселись кружком. Потянулась та неторопливая беседа с разными тостами и шутками, которая, по давнему славянскому обычаю, быстро делает друзьями незнакомых людей.

Далеко внизу проплывали баржи со своими огнями, россыпью искр за рекой светился Переяслав. Диброва рассказывал, как они вместе с Бурдой, известным в их компании под прозвищем «Киса», шли зимой на лыжах по льду из Канева во Ржищев. На ночь они остановились в селе Лукавица, где спали на горячей печи у какого-то деда, а когда вышли ночью по нужде во двор, их поразила яркость зимних звезд, переливавшихся над крышей хаты. Ещё Диброва рассказывал, как летом 1974 года Киса жил в заброшенной хате в Монастырке, предаваясь размышлениям о чём-то неведомом – вот она, эта хата, еще и сейчас стоит полуразрушенная в долине за Марковой горой. Потом разговор перешел на странную влекущую силу здешних гор и Диброва признал, что его тоже влекут к себе эти места, но в то же время вызывают и страх, потому что в этих горах к миру прикасается, «бесформенная энергия космоса», как он выразился, «похожая на черный туман». И хотя здесь действительно временами могут происходить необыкновенные события, эта энергия не предназначена для человека. Я запомнил эти загадочные слова, хотя настоящий их смысл понял лишь через много лет.

– А меня это место любит, – сказал я, ухмыльнувшись. Диброва отпрянул.

– Так і в тобі ж, дядьку, є щось бісівське...

Потом разговор перешел на доктора Максимова, отца Макса. Оказалось, что почти все люди, судьба которых была связана с этими горами, оказались здесь через него. И Диброва, и Киса работали в 1974 году в экспедиции на Бабиной горе, а потом вместе с археологами попали в Заруб. Подобным же образом через доктора Максимова попадали сюда в разные годы и другие люди.

Я рассказал им, как я оказался здесь. В 1974 году я закончил первый курс исторического факультета и нам предстояла археологическая практика. Мне и моим друзьям тех лет – Серому, Цыпе, Джону и другим – предложили ехать куда-то в Каневский район, что нам тогда ни о чём не говорило. Мы уже ходили к доктору Максимову оформляться на работу в экспедицию, но потом её перенесли на вторую половину лета, а нас это не устраивало. Так я не попал в 1974 году в Заруб, где были Макс, Диброва, Киса и другие – судьба привела меня в эти места в 1979 году на моторной лодке. Видимо, всё должно происходить в своё время.

Сам же доктор Максимов впервые оказался в этих холмах в 1959 году. Он, тогда еще молодой археолог, плыл на пароходе в Канев, рассматривая в бинокль берега, и его привлек вид Зарубиной горы, залив, камни и разноцветные песчаные обрывы. Тем же летом он попал в Зарубинцы и в Монастырек, ему понравились эти места и с ними были связаны 25 лет научных исследований.

В дальнейшем мне не раз приходилось встречаться с доктором Максимовым, у него на долгие годы сохранился интерес к судьбе этих гор и он всегда поддерживал наши с Максом фантастические проекты по созданию заповедника и национального парка.

«Приятно осознавать, что судьбы разных людей пересекаются именно в этом месте, и что здесь суждено встречаться всем нам» – сказал Диброва и предложил тост за доктора Максимова. Так мы посидели до глубокой ночи, потом распрощались с Володей и Лидой. Коля сыграл им на дудке, когда они спускались с Марковой горы в темную долину к своей палатке, а на другой день их уже не было – они ушли дальше странствовать по дорогам лета.

Спустя годы судьба (или, может быть, «космическая энергия» этих гор, как называл её Диброва) занесла Володю с Лидой в Америку, так же как и ещё одного парня из нашей компании того лета по прозвищу «Куняша». Ветер свободы подхватил и его – бросив археологию, жену и квартиру на Оболони, Куняша стал таксистом в Нью-Йорке и на этом его след затерялся. Диброва же, как я недавно узнал, сейчас профессор Гарвардского университета.

После того вечера у меня завязалась дружба с Максом, вся молодость которого прошла в этих холмах во время многочисленных археологических экспедиций его отца. В последующие годы мы с Максом не раз участвовали в разных приключениях, путешествуя по дорогам Волшебных Гор.

Тем летом я вошел в доверие к начальству, меньше копал лопатой, и меня, как человека знающего дороги, часто посылали на машине по воду, за хлебом в Григоровку или в Канев за всякими продовольственными закупками. В отличие от прошлогодней экспедиции мне много приходилось ездить и это радовало – ведь еще прошлым летом мир стал для меня дорогой, и сейчас я познал сполна прелесть ветра, бьющего в лицо, когда едешь в кузове машины; летящие над головой облака, желтеющие по сторонам поля и открывающиеся впереди дали.


Однажды мы ехали в кузове грузовика по полевым дорогам. Колея петляла между холмов по узким водоразделам, забираясь все выше и выше, и казалось, что этому пологому подъему не будет конца, хотя и так уже на все четыре стороны света открылся синеющий горизонт. Наша машина оказалась среди странных пологих холмов, безжизненных и пустынных, поросших ковылем, полынью и другими травами, любящими безводье и монотонные ветры, рождающиеся из глубины небесного пространства и волнующие душу чем-то странным, невыразимым и загадочным.

Холмы вокруг были одинаковой формы, подобные тупым конусам с широкими основаниями. Они тянулись грядами от горизонта к горизонту, а над ними было белесое небо, затянутое паутиной перистых облаков, предвещающих приближение непогоды. Слева от тусклого солнца через облачную вуаль беззвучно летел на большой высоте самолет, и его след, белый и прямой, уже прочертил половину неба.

Наконец дорога совсем исчезла и машина выехала пологой вершине самой большой горы со ржавой треногой топографического маяка. На вершине волнами раскачивался ковыль, а в траве под маяком лежала большая глыба трахтемировского песчаника с характерными наплывами, похожими на затвердевшую поверхность лавы. Это была таинственная высота +223, 6, эпицентр мистерий Великого Полдня.

И вдруг мгновение остановилось: как будто здесь, в этот час привычный мир стал далеким и нереальным – не только мир человеческой жизни, но и вообще весь мир нашей планеты Земля. А взамен приблизился космос с его энергиями, звездными течениями и огромными расстояниями, непривычными для нашего ума. Что-то странное, невообразимо странное было в этом мгновении – волнующее ожидание некого события, которое, казалось, непременно должно произойти...

Машину подбросило на ухабе и я отвлёкся от этого странного настроения. Грузовик спустился через поле в лагерь экспедиции, и разные заботы заслонили странную загадочность мгновения у маяка. Но это настроение не угасло полностью во мне, и ночью, когда ветер разогнал облака и в черной пропасти неба зажглись яркие звезды, я одел ватник и, вежливо уклонившись от предложения знакомых студенток распить с ними бутылку портвейна, пошел к маяку на горе.

Там дул холодный ветер и маяк вибрировал под его порывами. Запрокинув голову, я сидел, опершись спиной об опору треноги. смотрел прямо в зенит, где между трех темнеющих стальных опор мерцала яркая звезда Веги. Вглядевшись в очертания созвездий, я нашел низко над горизонтом знакомую мне голубую звезду. Это была она – Альфа Волопаса.


Через несколько дней мы с доктором Максимовым решили поехать в Трахтемиров, чтобы у одной бабы, живущей возле горы Ритиці, купить липового меда – вещи довольно редкой в наше время, так как липовые рощи – «гаї», которых раньше было много на Украине, почти везде давно вырубили. Если пчелы и собирают нектар с цветущих лип, он обычно смешивается в сотах с медом других сортов. Поэтому липовый мед стал, может быть, таким же символом «старої України», как терен и хмiль, растительный орнамент на старопечатных книгах типографии Киево-Печерской лавры и хуторная поэзия Пантелеймона Кулиша. А так как этот дух «старої України» нигде, пожалуй, не ощущается столь сильно, как в Трахтемирове, то в этой поездке за медом был особый кайф, тем более что хозяйка пчёл поставила непременное условие: «якщо хочеш скуштувати липового меду, то мусиш зрубати менi дуб, бо вiн закриває льот пчолам, як не хочеш рубати того дуба, то не буде тобi i меду, бо бажаючих багато, а меду всього дев’ять кiло».

Доктор Максимов сел в кабину, а я ехал в кузове грузовика, стоя на коленях на соломе, брошенной у переднего борта на доски. Когда машина поднялась на высокую гору над Монастырком, надо мной раскинулось огромное небо с белыми горами облаков. Может быть, нигде огромность неба не ощущалась так сильно, как на этой полевой дороге, петляющей по узкому гребню между обращенными к Днепру склонами гор и глубоким яром. Яркое солнце полдня сверкало своим стальным светом над головой и зелёные кроны деревьев блестели в этом свете, казавшись сделанными из металла – так всегда бывает в те дни, когда сильный ветер делает небо прозрачным и бездонным.

Так мы приехали в Трахтемиров, я начал рубить дуб, а доктор Максимов беседовал с хозяйкой о жизни. Тем временем грузовик, разворачиваясь, съехал с колеи и засел в болоте по самые оси. Мы долго откапывали колеса, подкладывали под них срубленные ветки – машина дергалась, колеса вертелись, во все стороны летела грязь, шофер остервенело матерился, нас нещадно жалили оводы, а мы проклинали и болото, и машину, и липовый мёд. Наконец шофер пришел к выводу, что «дiла не буде», и я отправился на поиски какой-либо техники, способной выдернуть грузовик из болота.

А полдень приближался, и никаких машин в таком безлюдном месте не предвиделось. Я вышел на бетонной мост, разбитый беспощадным временем, с травой, растущей между плит, сел у «панської криницi» на поваленный телеграфный столб и приготовился долго сидеть под ослепительным солнцем – в тень идти не хотелось. Так я утратил ощущение времени и, как потом оказалось, около двух часов сидел на столбе в сверкающем свете, бездумно глядя на пыль на дороге и на белые облака.

Однако неожиданно свершилось чудо, послышался шум мотора и с горы спустился трехосный ЗИЛ «дядька Андрiя», которого я знал. Наш грузовик легко выдернули из болота, и мы поехали обратно, поднявшись по ухабистой дороге через лес и снова оказавшись в полях над Монастырком, откуда открылся вид на все четыре стороны света. В кузове меня обдувал сильный ветер и после жары и укусов оводов я испытал приступ блаженства. Стоя в кузове, я держался за передний борт. Машину сильно бросало из стороны в сторону, а я смотрел в сверкающее солнце, не отводя от него глаз и пытаясь удержать равновесие. В какой-то миг стальной свет коснулся меня своим призрачным лучом, как будто мы остались с солнцем вдвоем, как некие странные танцоры, и теперь между нами был только этот заполняющий весь мир стальной свет... Так и запомнился мне этот день середины лета – ветер, полдень, мёд и стальной свет Солнца.


Когда мы приехали в лагерь экспедиции, я взял кусок свежего хлеба, отлил немного липового мёда и спустился в яр к источнику. После жары и поездки через поля глоток родниковой воды в прохладном яру был столь желанным, а вкус меда и свежего хлеба показался ни с чем не сравнимым. Сидя на камне у источника, я долго слушал журчание воды, а потом по яру пошел на берег купаться под обрывом, а когда вышел из воды и лег на теплом песке, то душу заполнило чувство великого блаженства.

В длинном июльском дне было столько событий и всяких интересных дел... Наверное, так было в детстве, когда игры не утомляли, каждый день казался новым и неповторимым, а по утрам, после пробуждения, испытывалось чувство радости от того, что настал новый день. Не это ли была полнота бытия?

Летом 1984 года было много таких удивительных дней. Мне часто приходилось куда-то ездить в кузове грузовика по полевым дорогам под палящим безоблачным небом; глядеть как ветер волнами колышет желтую пшеницу; грузить бревна, мешки и бидоны с водой; отдыхать в тени дерева на краю поля; копать лопатой твердую горячую землю; пить воду из журчащего родника в холодном яру; лежать на белом песке; в полдень плавать в прозрачной воде; в вечерний час отдыхать под дикой грушей; есть липовый мед, запивая его холодной водой; читать «Историю античной литературы»; слушать музыку; сидеть у костра, участвуя в разговорах, или просто молча глядя в огонь; смотреть с горы на широкий Днепр с плывущими баржами, на розовый след самолета в гаснущем небе и на зеленую лесистую гору на той стороне яра, на восходящую белую луну и на далекую звезду Арктур; слушать, как бьется сердце, протягивать ноги в спальном мешке; переворачиваться на спину на самом уютном ложе – земле, взор обращая на мириады звезд, из века в век совершающих через всё небо свой «незнаний шлях» – и растворяться во сне. И всё это – в одном длинном, знойном июльском дне…

Психология bookap

Тем летом я осознал ценность и самодостаточность своего бытия, дающего возможность уйти из мира цивилизации и вести иной, альтернативный образ жизни – сесть в «метеор» и исчезнуть в сельской глуши, где время навсегда остановилось, почти так же, как в какой-нибудь азиатской пустыне.

Здесь был иной мир – грубый и первобытный, как пахнущий соляркой ватник или замасленные детали двигателя грузовика; как полевые дороги, холодные звезды, дым костров. Да, этот мир проще, чем мир культуры, но он реальный, настоящий, и это заставляет терпеть все неудобства жизни бродяги и странника. Там, в этом грубом, природно-сельском мире я нашел свою свободу и свой путь; там я нашёл нечто гораздо большее – Великую Пустоту.