БЛУЖДАЯ В ПУСТЫНЕ


...

Зависимость и привязанность

C первым приливом исцеления я почувствовала огромное облегчение. Освободившись от многолетней мучительной и беспощадной одержимости алкоголем, я открыла для себя новое ощущение свободы. Я думала, что поскольку я теперь не пью, то благодаря продолжительной программе выздоровления мою жизнь ничто больше не будет сковывать. Бросив пить, я освободилась от зависимости. Но очень скоро я обнаружила, что являюсь не настолько эмансипированной, как мне казалось. Я заметила, что, хотя тяга к спиртному пропала, привычная внутренняя жажда продолжала оставаться. И из-за моего нового, почти первобытного состояния, я чувствовала это стихийное стремление в более чистом виде, чем когда-либо прежде.

Я стала осознавать, когда я ощущаю столь хорошо знакомое мне внутреннее беспокойство, и училась наблюдать свою реакцию на него. Это беспокойство часто совпадало с какой-нибудь неудобной или болезненной ситуацией в моей жизни. Сидя за компьютером, я порой чувствовала, что «застреваю»: идеи переставали развиваться, слова казались нелепыми. И вдруг я ловила себя на том, что думаю о пакете с соленым печеньем в кухонном шкафу, о новой юбке в местном универмаге или о цветах, которые я собираюсь вырастить в саду. Во время трудных отношений с каким-либо человеком меня манило обещание дружеской беседы по телефону, меня тянул к себе холодильник, у меня в уме мелькало видение пары новых сережек, или я оказывалась под гипнотическим воздействием планов на следующий день. В то время как я занималась своими повседневными делами, моя недовольная душа требовала удовлетворения: ей нужны были еще одни объятия, еще одно посещение ближайшего ресторана или еще одна новая вещь для дома.

Независимо от того, реагировала ли я на эти соблазнительные побуждения и образы или нет, я вскоре поняла, что они как будто бы предлагали как надежду на душевное удовлетворение, так и бегство от ощущаемого дискомфорта. Если бы я шла на поводу у дразнящих меня возможностей, то, возможно, внутренняя пустота была бы заполнена и я, в конце концов, стала бы счастливой и свободной от страданий. Вскоре я обнаружила, что разнообразные соблазны грозят сыграть в моей жизни ту же роль, которую некогда играл алкоголь, хотя и в гораздо меньшей степени и с совершенно иными последствиями.

Я начала понимать, что имею дело с двумя разными явлениями: кое-какие вещи из того, что я делаю в своей жизни, определенно вызывают зависимость и могут серьезно отразиться на мне, если я их не прекращу, но есть также и другие, которые обладают похожими характеристиками, но не приносят очевидного вреда ни мне, ни другим людям. Некоторые из них даже приносят подлинное наслаждение и радость. Однако, как и алкоголь, эти виды деятельности, вещества и отношения все же причиняют боль, пусть и не столь сильную. Когда у меня их нет, я ощущаю боль. Если я хочу чего-нибудь такого, но оно для меня недостижимо, я чувствую боль. Если я получаю что-либо из этого и понимаю, что все это не надолго, я чувствую боль. Если у меня что-то было, и я хочу это себе возвратить, я чувствую боль.

Поначалу я считала себя просто безнадежной «наркоманкой», которая может «подсесть» на все, что ей встретится на пути. Но затем я поняла, что, хотя меня и манят различные соблазны мира сего, они не обладают той неконтролируемой силой, которой обладает настоящая зависимость. И каковы же эти соблазны? Я вспоминаю основную тему буддийского учения: корень всех страданий — это наша привязанность к другим людям, к местам, к предметам или к поступкам. Основное буддийское учение о Четырех Благородных Истинах, попросту говоря, утверждает, что жизнь содержит в себе страдание, что причина страдания — привязанность или страстное желание, что можно ослабить привязанность и что есть средства для прекращения этой привязанности.

Я думала, что, быть может, привязанность и зависимость — это две стороны одного и того же явления. Не может ли быть так, что наше понимание зависимости также применимо и к проблеме привязанности, и наоборот? И хотя я бросила пить, я все еще ошибочно пыталась выразить привычную мне духовную жажду через внешние или внутренние заменители той духовной целостности, к которой я стремилась. Окружавшие меня соблазны представляли собой ловушку множества привязанностей, существующих в мире. Как мы сейчас увидим, привязанность обладает потенциалом перейти в зависимость, но это не происходит неизбежно. Давайте исследуем эту идею дальше.

Духовные и религиозные традиции обращаются к предмету привязанности различными способами, и поскольку их позиции относительно подхода к этому предмету различны, то единого определения для него не существует. Прилипание, страстное желание, хватание, цепляние, удерживание и хотение — это лишь другие слова для выражения этого общечеловеческого переживания. Мы можем привязываться почти ко всему — к своим жизненным ролям, к своим позициями и предубеждениям, к целям, которые ставим перед собой. Многие из нас цепко держатся за свои системы отрицаний.

Мы можем цепляться за важные для нас связи — за наших детей, наших партнеров, наших друзей или коллег. Мы можем жестко держаться за свои роли, позволяющие нам делать свой важный вклад в общество, за роли родителей и членов какой-нибудь исключительной в своем роде группы. И какими бы несчастными мы ни казались, мы держимся за свои привычные отождествления, будь то в качестве господ или угнетенных, жертв или агрессоров. Мы хватаемся за глубину и трагичность своей жизни, за страдания и радости, за боль и наслаждение. Мы цепляемся за материальное благосостояние, за имущество, за удовольствия, за избавление, за личное и профессиональное признание или за успех.

Эта тенденция становиться привязанными присуща не только отдельным индивидам. Целые расовые, религиозные и национальные группы держатся за мнение о себе как об исключительных и превосходящих другие группы. На протяжении всей истории различные общества вовлекались в кровопролитные войны, защищая земли, границы и идеологии, которые они считали своими. Религиозные группы сражались одна с другой, подогреваемые убежденностью, что они самые праведные, и что с ними пребывает Бог. Внутри религиозных институтов сталкиваются друг с другом различные фракции. Человеческая раса, ухватившись за ощущение превосходства над другими формами жизни, даже выделила себя из всего остального животного царства.

В различных духовных и религиозных традициях привязанность понимается по-разному. Многие восточные религии рассматривают привязанность как качество, которое нужно победить, преодолеть, растворить или превзойти. Духовные искатели должны работать со своими привязанностями, стараться их уничтожить или уйти от них, ибо привязанности считаются источником боли, печали, состояния порабощенности, страха и ненависти. Один буддийский афоризм утверждает, что «страстное желание повсюду пускает свои побеги», и, стало быть, в ходе духовной практики человек должен «обрубить его корни силой мудрости». Когда мы освобождаемся от своих «залипаний», мы чувствуем себя счастливыми и свободными. Устраняя свои привязанности, мы искореняем страдание и воспитываем в себе спокойствие. Страстное желание — это легкомысленное качество любви. Если мы сможем уничтожить отрицательно влияющие ограничения страстного желания, мы обнаружим в себе щедрый дар любви.

Западные религии часто рассматривают привязанность как качество, которое ищущие могут обуздать, преобразовать, направить в нужное русло и использовать в своей жизни. Цепляясь за низменные мирские соблазны, мы затягиваем себя в ловушки и грехи этого мира. Жажда сексуальных наслаждений может стать грехом вожделения. Привязанность к материальному благополучию часто приводит к жадности. Если мы держимся за удовлетворение эго или за желание быть знаменитыми, нами овладевает гордыня. Однако если мы перенаправляем свою привязанность на Бога, то тем самым демонстрируем свою преданность божественному и становимся открытыми его влиянию и силе. Наше желание быть счастливыми и свободными или принадлежать Богу — это естественное качество человеческой жизни. Наша привязанность к божественному взращивает в нас любовь и доброту. Благодаря вере и духовной практике мы учимся направлять свои привязанности на жизненно важное и продуктивное желание духовного благополучия.

Как в восточной, так и в западной системах не все привязанности считаются плохими и потенциально вредными. Существуют хорошие и полезные желания, касающиеся как нашей повседневной жизни, так и божественных и надличностных сфер. Более подробно мы будем рассматривать здоровое желание в другой главе. Мы можем в самом широком смысле сказать, что восточный взгляд на привязанность полезен при описании человеческих проблем привязанности и зависимости и что оба этих взгляда — восточные прозрения по поводу покорности и западные понятия преобразования привязанностей — полезны для процесса исцеления и для духовного роста.

Зависимость и привязанность

Давайте теперь в свете мудрости различных традиций взглянем на общечеловеческую реальность и ее отношение к зависимости. Здесь мы рассмотрим понятие привязанности как корня страдания. В следующем разделе книги «Исцеление и путь к себе» мы будем исследовать способы, которыми мы можем преобразовывать свои желания. Зависимость и привязанность существуют в одном континууме. С одной стороны, существуют незначительные привязанности и невинные забавы, лишение которых оставляет в нас лишь чувство некоторого дискомфорта. С другой же стороны, существует реальная зависимость. Между этими двумя крайностями — серьезной зависимостью и легкими привязанностями — существует много состояний, содержащих в себе свойства обеих крайностей.

С эмпирической позиции видно, что разница между зависимостью и привязанностью касается только их качества и силы. Привязанности присущи нам всем, но отнюдь не каждого человека можно назвать страдающим той или иной зависимостью. Основной компонент зависимости — это абсолютное бессилие человека и отсутствие контроля. Люди, страдающие настоящей зависимостью, полностью бессильны перед алкоголем, наркотиками, определенными видами деятельности и конкретными людьми. Зависимости по природе свойственно прогрессировать: развиваясь, она усиливается по инерции.

По мере продолжения процесса развития зависимости зависимые люди начинают навязчиво тянуться к объекту своего пристрастия, а также тяготеть к скрытому в этом пристрастии разрушительному и саморазрушительному поведению. Все в большей степени защищая себя обманчивой системой отрицаний, они, невзирая на то, что их могут ожидать печальные последствия, продолжают вовлекаться в деятельность, обусловленную зависимостью. Постепенно зависимые люди становятся все больше и больше связанными объектом своей зависимости, их количественная потребность в нем для достижения одного и того же эффекта возрастает, и если этот объект недоступен, то у них возникает серьезное переживание «ломки».

Привязанность содержит в себе потенциал перехода в зависимость. Мы можем держаться за какую-нибудь точку зрения или роль, играемую нами в обществе, и чувствовать боль по поводу того, что занимаемые нами позиции не приносят плодов. Однако переживание такого качества гораздо слабее, чем полное подчинение себя наркотикам, алкоголю, пище, сексу, власти и другим видам зависимости. Зависимость завоевывает преимущество по отношению ко всему, даже по отношению к самой жизни. Привязанность и страдание, приходящее вместе с ней, являются частью человеческой дилеммы. Но становящееся зависимостью желание, которое испытывают зависимые люди, качественно отличается от желания, которое проявляется как простая привязанность. Привязанности — это часть нашей жизни, но серьезная зависимость обычно несет в себе угрозу.

Если у всех нас есть проблемы с привязанностями, мы способны понять зависимость как крайнее выражение привязанности. Когда мы перестаем контролировать свои привязанности, мы становимся зависимыми. Отец, привязанный к своему сыну, встречается с дилеммой, которую в той или иной степени разделяют все родители: как провести грань между любовью к нашим детям, их воспитанием и тем, чтобы не вмешиваясь, позволять им развиваться как уникальным личностям? Как и когда нам отпустить их в мир, чтобы они жили в нем самостоятельно? Однако если тот же отец становится настолько поглощен своим ребенком, что при этом теряет свою индивидуальность, то его привязанность отклоняется в сторону зависимости. Если отец не может не вмешиваться в дела своего сына, контролирует его, манипулирует им по своему желанию, или когда ему для собственного спокойствия необходимо подхалимство сына, то тогда привязанность отца к сыну перерастает в одержимость.

Зависимость — это преувеличенная привязанность, и зависимые люди просто являются карикатурами на все остальное человечество, борющееся со своими привязанностями. Зависимость и привязанность порождают различную степень страданий. Крайние физические, умственные, душевные и духовные муки, переносимые зависимыми людьми, — это усиленный вариант тех неудобств и боли, которые испытывает человек, привязанный к чему-либо. Страдание, которое мы причиняем себе и другим, равно той силе, с которой мы держимся за привязанность и зависимость. Химическая зависимость и другие виды зависимостей влекут за собой все большие и большие страдания, от которых трудно уйти.

В тибетском буддизме есть чрезвычайно удачный образ — мир голодных духов, или прета. Прекрасные тибетские изображения Колеса Жизни отражают различные раи и ады сознания, которые мы в своих переживаниях посещаем при жизни или после смерти. Один из таких адов населяют голодные духи — существа, у которых огромные животы, величиной с гору, ненасытный аппетит, а рты размером с игольное ушко и чрезвычайно тонкие шеи. Они никогда не бывают удовлетворены. Целую вечность они не могут приблизиться к столам, где проходят пиршества, фруктовые деревья при их приближении покрываются шипами, и весь мир вокруг них становится опустошенным.

Эти ненасытные создания удивительно удачно отражают нашу борьбу с привязанностями и зависимостями. Борясь за осуществление своих желаний, мы зачастую бываем такими же ненасытными. Мы хотим чего-то или кого-то, и, когда получаем это, оно утрачивает для нас свою привлекательность точно так же, как возбуждение, испытываемое при новом любовном приключении, в конце концов со временем исчезает. В нас поддерживает это возбуждение сама энергия погони за своей целью, но, когда мы наконец становимся обладателями предмета нашего поиска, этот предмет больше нас не радует. Однако отказаться от него нам тоже трудно, и поэтому мы удерживаем его и в то же время ищем, что бы нас могло удовлетворить больше. Этот процесс, относится ли он к сексу, еде, власти, деньгам, алкоголю, наркотикам, людям или к несметному числу других возможностей в нашей жизни, повторяется снова и снова. Если это повторение процесса, продолжаясь, выходит за определенные рамки, то первоначальная привязанность приобретает качество одержимости, которое присуще зависимости. В случае наркоманов и алкоголиков можно сказать: «Однажды огурец оказался в рассоле», то есть однажды мы перешли грань и попали в зависимость, откуда назад, хотя бы к той же привязанности, пути уже нет.

Одна моя подруга размышляла:

Мы с мужем долгое время жили в деревне, в большом доме, вокруг которого было много пространства для садов и лужаек. В конце концов мы решили, что этот дом для нас слишком велик и что мы тратим чересчур много времени на хозяйственные дела. Поэтому мы переехали в небольшой кооперативный дом рядом с городом, и я впервые почувствовала наслаждение. Это жилище было совершенным для нас обоих. У нас была возможность любоваться деревьями, не заботясь о них, и у нас появилось время заниматься другими делами. Но спустя несколько месяцев я поймала себя на мысли, что все больше и больше думаю о доме в деревне. У меня начало возникать желание ходить по траве и работать в саду. Странно то, что я знаю, что если я снова перееду, то все равно не буду счастлива. Все это сводится к той проблеме, что, где бы я ни находилась, мне всегда трудно расслабиться.


Такое блуждание ума и чувство неудовлетворенности — наш обычный отклик на привязанности. Кто не испытывал чувства, что по другую сторону забора трава зеленее? Другая работа была бы лучше той, которая у нас уже есть. Возможно, желаемое удовлетворение принесет нам новая машина. Или кто в период семейных ссор не лелеял мысль о том, что где-то находится человек, готовый нас понять и способный относиться к нам лучше? Неважно, чего мы достигаем или что накапливаем, — первоначальный восторг уходит, и мы однажды снова оказываемся неудовлетворенными. Мы не можем радоваться тому, что имеем, и поэтому устремляем свой взор на что-то еще.

Признание привязанности как проблемы нашей жизни не приходит исключительно с Востока. В своем произведении «Человек и сверхчеловек» Джордж Бернард Шоу писал: «В жизни есть две трагедии. Одна — потерять то, чего жаждет сердце. Другая же — обрести это». Сэмюэл Джонсон сказал по этому поводу: «Жизнь — это продвижение от желания к желанию, а не от наслаждения к наслаждению». Бенджамин Франклин утверждал: «Если вы желаете многого, то этого многого вам покажется мало». Все эти размышления указывают на человеческую дилемму привязанности и нашей ненасытной природы. Зачастую нами настолько овладевают желания, что мы теряем способность быть счастливыми здесь и сейчас.

Почему мы становимся привязанными?

Если зависимость и привязанность существуют как две крайние точки одного континуума, то вполне возможно, что некоторые из глубинных причин привязанности и зависимости также сходны. Мы привязываемся к отношениям, ролям, видам деятельности или к материальным объектам по многим причинам. Иногда мы держимся за них из страха или пытаемся в своей жизни избежать страданий. Пытаясь удовлетворить свое искреннее и неудовлетворимое желание быть любимыми и понятыми, мы привязываемся к другим людям, к животным, к своим ролям в обществе и на работе, которые обещают дать нам то, чего мы страстно желаем. Возможно, мы горим от стыда и постоянно ищем вокруг что-нибудь, что улучшило бы наше состояние. Или, быть может, мы пытаемся создать ощущение безопасности и смысла, определяя себя в понятиях, свойственных нашим взглядам и мнениям. Наша духовная жажда толкает нас на поиски удовлетворения, и мы совершаем ошибку, пытаясь утолить ее не там, где нужно.

Привязанность также очень тесно связана с нашими попытками контролировать непостоянный и непредсказуемый мир. Было ли у вас так, чтобы вы наслаждались мороженым и одновременно осознавали подводное течение неоднозначных чувств? Этот сладкий холодок в жаркий полдень поначалу вас радует. Затем мороженое начинает таять, и вы осознаете, что ваше удовольствие кратковременно. Вам никак не удержать свое наслаждение, ибо мороженое тает, а время идет. Над вашим удовольствием начинает нависать легкое чувство огорчения. Мороженое тает, вы спешите съесть его, и оно исчезает еще быстрее, и вы обнаруживаете, что начинаете горевать по поводу окончания этого переживания даже еще до того, как оно закончилось.

В течение нескольких секунд у вас возникает мысль: а не заменить ли мне этот стаканчик мороженого другим. Вы представляете, как покупаете его, и уже почти ощущаете его вкус. Вы настолько увлекаетесь фантазиями по поводу следующей порции, что, доедая предыдущую, полностью утрачиваете переживание от еды. А затем мороженое исчезает прежде, чем вы это успели осознать, и вы снова неудовлетворены. Все это происходит слишком быстро, и вы не находите того удовольствия, которое предполагали найти. В то же время ваш желудок вам подсказывает, что вы сыты.

Теперь ваш ум пытается уговорить вас съесть еще один стаканчик. Либо вы осознаете, что, съев еще один стаканчик, все равно не насладитесь, либо идете и покупаете его. Вы бросаетесь ко второму стаканчику, но ваши ожидания не оправдываются. Есть шанс, что первое ощущение вкуса успокаивает желание, но почти сразу же это желание возвращается. В любом случае вы остаетесь раздраженными и неудовлетворенными.

Огорчение, сопровождающее вкушение мороженого, почти не сравнимо с сильным страданием, испытываемым наркоманом или алкоголиком, но оно иллюстрирует непрерывное влияние наших желаний, а также наш страх перед изменениями. Каждый день мы встречаемся с бесчисленным множеством потенциальных зависимостей. Как мы уже сказали ранее, единственное, на что мы можем рассчитывать, так это на изменения. Наши страстные желания в сочетании с непостоянством нашей жизни ведут к страданию, а наше недовольство удерживает нас от полного участия в жизни. Страстно желая обрести что-то в будущем, мы теряем свое переживание настоящего. Когда мы хватаемся и держимся за это, оно меняется. Переносясь в будущее или живя прошлым, мы утрачиваем единственное реальное переживание, на которое можем полагаться, а именно переживание настоящего момента.

Кроме того, наша удовлетворенность не длится вечно. Мы обретаем объект своего желания, наслаждаемся радостью этого скоротечного момента, чувствуем облегчение, а затем в скором времени жажда возобновляется. Как только это мгновение проходит, мы пытаемся удержать его или повторить его. Когда у нас есть необходимость контролировать свою реальность, наши усилия возрастают. В конце концов мы становимся настолько сосредоточены на повторении вкуса удовлетворения, что становимся им одержимы. Наша привязанность переходит в зависимость.

И хотя мы наслаждаемся мгновениями счастья, мы также в той или иной степени чувствуем дискомфорт, вызванный нашим постоянным желанием и нашей неспособностью оценить то, что к нам приходит. Перед лицом этой эфемерности бытия мы пытаемся сохранять самообладание. Мы лелеем ожидания по поводу своей жизни, своих целей и желаний. Когда мы достигаем своей цели или удовлетворяем желание, то все меняется. Эта перемена приносит страх и боль, и в поисках дальнейшего удовлетворения мы еще крепче держимся за то, что уже накопили. Некоторые из нас в постоянных поисках мимолетных удовольствий становятся неподатливыми или даже жадными.

Бывают такие периоды, когда мы не можем позволить себе жить свободно. Мы становимся временно заблокированными от радости настоящего момента, поскольку боимся, что потеряем то, что уже имеем. Мы можем даже развить в себе чувство вины по поводу того, что мы достигли желаемого, возможно, чувствуя, что мы это не заслужили. Мы не хотим выходить из ограничений, которые мы для себя установили. Наша жизнь, полная ограничений и страданий, — это то, что мы знаем, и мы боимся от этого отказаться. Держась за свою привычную личность, мы еще больше отдаляем себя от контакта с «глубинным Я».

Не правда ли, это звучит знакомо? Здесь снова наблюдается сходство между динамикой привязанности и темной ночью зависимости, хотя они по своей силе отражают разные уровни. Мы ошибочно направляем присущий нам поиск целостности на различные виды внутренней и внешней деятельности, на вещества и на отношения, которые не могут ни ответить на наши насущные вопросы, ни заполнить нашу духовную пустоту. Извечная проблема привязанности и вытекающего из нее страдания отделяет нас от потенциальной радости и свободы.

Настоящий момент — это окно в божественное. Мистики говорят нам, что предмет наших духовных поисков находится прямо здесь и сейчас, но из-за наших внутренних барьеров мы большую часть времени не можем его видеть. Некоторые из этих барьеров связаны с нашими привязанностями, а также с негибкостью и страхом, которые эти привязанности порождают. Поскольку мы не способны искренне радоваться настоящему моменту, мы не можем полностью соединиться со своим жизненно важным источником творчества, любви и вдохновения. Наши привязанности удерживают нас вдали от божественного.

У всех нас общая основа с подлинными жертвами зависимости

Утверждение «У всех нас общая основа с подлинными жертвами зависимости» может удивить каждого, кто никогда не считал себя таковым. Но если мы задумаемся о человеческой дилемме привязанности и страдания, мы увидим, что независимо от того, одержимы мы пристрастиями или нет, все мы в том или ином варианте сталкиваемся с этой дилеммой. Содержащиеся в этой книге рассуждения об оскорблениях, о механизмах выживания, о темной ночи зависимости и о капитуляции в той или иной мере применимы не только к жертвам зависимостей, но и ко всем нам, когда мы сталкиваемся со своими привязанностями.

Эта идея, конечно, не вяжется с привычным для большинства из нас образом наркомана или алкоголика. Во времена моего детства бытовало стандартное представление об алкоголике: пьяница, шатающийся по улице с бутылкой в руке, о ком взрослые снисходительно шептались между собой. Наркоманы выглядели тощими, изможденными персонажами, слоняющимися по аллеям, с прозрачной кожей и всклокоченными волосами. Их вены были испещрены следами множества инъекций героина. Всюду их окружала грязь, угрюмость и пустая бесполезность. Эти люди были отделены от других. Мы держались от них подальше, поскольку они считались плохими и морально разложившимися. У них отсутствовал контроль над собой, и они по сравнению с нами казались жалкими и презренными.

Голливуд усилил такое восприятие наркомана и алкоголика: в фильме «The Days of Wine and Roses» («Дни вина и роз») мы видим Джека Лемона, помещенного в «психушку», странного и небритого, облаченного из-за своего алкогольного поведения в смирительную рубашку. В фильме «Reefer Madness» («Сигарета безумия») курильщики марихуаны изображены как извращенцы и чудовища. В этих фильмах совершенно не допускалась возможность того, что этим людям под силу справиться с вполне решаемой проблемой. Там отсутствовало понимание того, что алкоголики и наркоманы — это на самом деле люди, занятые усиленными поисками, да только ищут они не там, где следует. Наркоманы, чувствуя на себе то клеймо, которое ввиду их зависимости поставила на них культура, переживают огромный страх и стыд.

Однако когда Американская медицинская ассоциация в пятидесятые годы признала алкоголизм болезнью, представление о зависимости начало меняться. И все же было более приемлемым считаться многострадальными женами и детьми алкоголиков и наркоманов, чем признать себя алкоголиком или наркоманом. Когда от людей требовалось сделать это, они с трудом признавали свои привязанности и зависимое поведение, которые естественным образом впутываются в клубок семейных зависимостей.

Возможно, причина, по которой мы отделяем от общества всех тех, кого называем наркоманами, отчасти состоит в том, что они служат карикатурными выражениями нашей собственной дилеммы привязанности. Быть может, мы налагаем на них табу, помещаем их в специальные учреждения, навешиваем на них ярлык «плохие люди» и даже хотим изолировать их от общества, поскольку их состояние напоминает нам о наших мучительных желаниях. Когда мы видим на улице морально разложившегося пьяницу или наркомана, само его существование резко сталкивает нас лицом к лицу с нашими собственными склонностями, зависимостями и привязанностями. Мы не хотим признавать, что эти страдания по большей части присущи и нам: ведь куда легче осуждать и ненавидеть наркомана или алкоголика, чем понять, что мы, в некоторой степени, находимся с ним в одной лодке.

У серьезных наркоманов есть что преподать нам о самих себе. Признавая, что мы как человеческие существа в той или иной степени разделяем общую дилемму привязанности, мы открываем себе путь к пониманию и состраданию по отношению к себе и к другим. Когда мы признаем реальность нашей общей дилеммы, у нас может даже возникнуть чувство облегчения и освобождения. Как только мы честно определили проблему, мы можем с ней что-то сделать.

Кроме определения состояния привязанности и его симптомов, буддийское учение о Четырех Благородных Истинах дает нам предписание, как нам от них избавиться и стать свободными. Это учение утверждает, что возможно облегчить страдания, вызванные привязанностями, и что для выполнения этой задачи есть доступные средства. Понимание того факта, что мы имеем дело с общечеловеческой проблемой, меняет нашу позицию по отношению к алкоголикам и наркоманам. Мы становимся способны чувствовать большую любовь и доброту не только к людям, страдающим серьезной зависимостью, но и к тем людям, которые подчинены привязанностям не в такой крайней форме. В результате мы обретаем готовность более честно смотреть на страдания, вызванные привязанностями, и вместе стараться их облегчить.

И хотя в мире до сих пор существует много мест, где к наркоманам и алкоголикам относятся как к преступным элементам, за последние несколько лет в культурной позиции по отношению к таким людям произошли огромные перемены. Отчасти благодаря самоотверженной работе людей, избавившихся от своих зависимостей, отношение к наркоманам и алкоголикам в нашем обществе постепенно меняется от предубеждения к пониманию. Все больше и больше людей обращается по поводу своих проблем алкоголизма и наркомании, которые сделали их несчастными, и они честно говорят о своем зависимом поведении. Вместе с тем программ избавления от наркотической и алкогольной зависимости становится все больше и больше. В настоящее время существует более ста товариществ «Двенадцати шагов», которые основываются на программе «Анонимные Алкоголики» и обращаются ко всем описанным проблемам. Мы можем ходить на встречи этих товариществ, чтобы прорабатывать свои проблемы с азартными играми, отношениями, сигаретами, наркотиками, едой, сексом, любовными связями, инцестом, долгами и многие другие.

Как только эти программы избавления от зависимости начали получать распространение, их стали критиковать за то, что они якобы представляют собой очередную причуду, одержимость самолюбованием или являются американской формой популярной психологии, предназначенной лишь для того, чтобы авторы книг и организаторы семинаров, помогающие людям искать решения проблем, могли набить свои кошельки. Возможно, в некоторых случаях такое мнение справедливо. Однако я предпочитаю смотреть на это явление по-другому. Я считаю, что мы пробуждаемся к реальности своих привязанностей, к реальности создаваемой ими боли и пытаемся что-то с ними сделать. Как все мы знаем, наш мир борется со страданиями, порожденными нашей привязанностью к власти, к территории, деньгам, престижу и ко многому другому. В то же время по всему миру много таких людей, которые обращаются к своим желаниям, привязанностям и зависимостям, находясь в церквах или на встречах общин, то есть в контексте духовной программы.

За более чем полвека применение программы «Двенадцать шагов» показало успешные результаты в лечении людей, страдающих химической зависимостью. Вовсе не удивительно, что эта программа теперь перенесена и на многие другие формы зависимости и привязанности. Я искренне надеюсь, что это действенное средство наряду с другими станет доступно всем, кто решит его использовать.

Привязанности и уроки бренности

Если мы постараемся увидеть свои привязанности на фоне собственной смерти, то у нас появится возможность усвоить относительно них множество ценных уроков. Вместо того чтобы видеть в своей неизбежной кончине ужасную перспективу, мы можем подойти к ней как к ценному учителю. Факты смерти окружают нас постоянно. Пережив в 1989 году землетрясение в Сан-Франциско, я еще раз поняла, что будущее — это лишь обещание, которое отнюдь не всегда может быть сдержано. В тот теплый солнечный день земля неожиданно стала содрогаться. За пятнадцать секунд все изменилось. Наш дом остался цел, и, хотя меня трясло изнутри, я избежала физических повреждений. Но некоторые люди, жившие неподалеку, погибли. Имена погибших при этом землетрясении постоянно упоминались в газетах и по радио. А многие ли из них, проснувшись тем утром, знали, что этот день будет в их жизни последним?

В тот день, когда был убит президент Джон Ф. Кеннеди, и также последующие несколько недель жители Соединенных Штатов, а также многие другие люди разделяли между собой переживание горькой встречи с реальностью смерти. Великодушие супруги президента и сила церемоний, проводимых в тот период, привнесли в понимание человеческой бренности архетипическую атмосферу греческой трагедии. Мы в своей скорби часто задавали себе вопросы: «Почему?», «А что если?..» или причитали: «Ах, если бы в тот день он не поехал в Даллас…» Но все приходит и уходит. Дело сделано. Назад пути нет, и прошлого не вернуть.

Все мы в конечном итоге познаем уроки бренности, уроки реальности того, что настанет день, когда мы умрем. Мы узнаем о смерти по-разному. Одни люди впервые сталкиваются со смертью еще в детстве, когда умирает любимое ими домашнее животное. Другие встречаются со смертью кого-то близкого — родителей, бабушек и дедушек, друга или соседа. В наше осознавание прокрадывается возможность того, что мы отнюдь не бессмертны, которая по мере того, как мы становимся старше, развивается в ту или иную форму. Многим людям доводится ощутить вкус смерти во время аварий, опасных болезней, в момент насилия или в период деятельности, обусловленной зависимостью. Столкнувшись с этим последним исходом, мы начинаем понимать, что никогда не знаем, в какой момент и при каких обстоятельствах нас настигнет смерть, если, конечно, мы не попытаемся совершить самоубийство.

Многие туземные культуры относятся к смерти как к части жизненного цикла. Они признают ее как переход от одного состояния в другое. Когда люди умирают, их все еще продолжают включать в повседневную жизнь семьи и общины. Семьи не изолируют больных и престарелых и не помещают их в специальные дома инвалидов: напротив, они включают их в общину. Стариков почитают и уважают за их жизненный опыт, и их смерть рассматривается как священный момент. Когда люди умирают, окружающие направляют и поддерживают их в завершении путешествия по материальному миру и во вхождении в загробный мир. Такие духовные традиции, как египетская, тибетская, ацтекская и средневековые христианские традиции, создали подробные «книги мертвых», которые предназначались для помощи в этом важном переходе.

Однако реальность того, что мы в конце концов умрем, может чрезвычайно пугать человека, который не рассматривает смерть как отдельную главу своей жизни. Во многом из-за неготовности принять факт нашей бренности большая часть нашего общества исключает понятие смерти или прячет его. Люди часто умирают в больницах, изолированные от всей остальной жизни. Работники моргов быстро забирают трупы и гримируют их, чтобы придать умершим такой же вид, как при жизни. В результате этого культурного отрицания смерти многие из нас выросли с сильным страхом перед ней. Смерть — это беспощадный жнец, великая тайна, ужасающая перспектива. Кино и телевидение, прославляя насилие, сделали этот образ смерти еще более ужасающей перспективой.

За последние два десятилетия работы Элизабет Кюблер-Росс, Стивена и Ондреа Левин, Рам Дасса и других авторов начали возвращать нас к более честному подходу к этому неизбежному факту бытия. Сострадательные люди поняли, что нашему умиранию в больничной обстановке нужна альтернатива. Они стали строить и развивать хосписы с комфортной, почти домашней обстановкой, в которых при необходимости предоставляется медицинское обслуживание, но отсутствует отношение к смерти как к патологическому состоянию. Убедительные исследования околосмертных переживаний и многочисленные книги, написанные на эту тему, привели нас от боязливого отрицания смерти к любопытству по поводу этого вопроса и даже к некоторому чувству утешения. Благодаря этому расширенному пониманию смерти, а также вновь появившемуся интересу к духовным системам многие люди впервые приняли возможность того, что смерть не означает полное уничтожение.

Каковы бы ни были наши взгляды по поводу той идеи, что сознание продолжает существовать после смерти, это общечеловеческое переживание — чрезвычайно важный момент, который дает нам возможность признать наши привязанности. Если мы принимаем тот факт, что наше физическое тело однажды умрет, то в определенный момент мы поймем, что не можем вечно держаться за свое имущество, за свои роли и отношения. Нас может испугать то прозрение, что мы на самом деле не обладаем своими детьми: они даются нам на время. Вступая в брак, мы клянемся в любви и в уважении друг к другу до конца жизни: в этой клятве верности есть намек на то, что однажды супругов разлучит смерть. Любые отношения, в которые мы вступаем, в конце концов заканчиваются со смертью одного из людей, а то и раньше. Мы занимаем свой уголок в этом мире временно. Все, что мы в этом мире наследуем после смерти, — это клочок земли — земли, которая в свое время была источником конфликтов с соседями. Наши тела однажды становятся дряхлыми, и мы умираем. Мы устареваем для своих ролей в социуме и на работе, с которыми мы себя отождествляли, и на наше место приходят другие.

Осознание всего этого может подействовать разрушительно на того, кто привязан к своей роли родителя, супруга, землевладельца, общественного деятеля или государственного служащего. Люди, которые тратят много времени, усилий и денег на свой профессиональный имидж, на свое телосложение и на материальные блага, часто настолько усиленно сосредоточиваются на своих целях, что перестают видеть тот факт, что все это временно. Те, кто тратят годы в погоне за удачей или накапливают могущество, с тревогой осознают, что все это они с собой в могилу не заберут. Когда мы боимся потерять свои привязанности, они становятся ограничениями.

Страх смерти и наше нежелание признать и принять ее часто являются в наших привязанностях и зависимостях побуждающим фактором. Если нам уже нелегко от того, что жизнь включает в себя перемены, то тот факт, что однажды наша жизнь закончится, служит для нас самым последним уроком о непостоянстве бытия. Позволяем ли мы себе сознательно принять эту реальность или нет, в нас заложено знание своих бренных границ и этот страх смерти добавляет в нашу жизнь привкус маниакальности. Мы ощущаем побуждение совершать, достигать и приобретать, пока не поздно. Достигнув одной цели, мы устремляемся к следующей.

Если мы держимся за свое благополучие, за свой статус, за свои семьи и имущество, то обретаем иллюзию, что мы бессмертны и что это временное ощущение безопасности будет длиться вечно. Но за этими фантазиями скрывается смутное ощущение, что ничто не постоянно. Это пробуждает в нас еще большую боль, и, чтобы избежать боли, мы чувствуем побуждение стремиться накопить всего как можно больше. Когда наш мираж наконец тает, будь то до смерти или в момент последнего вздоха, мы вынуждены мучительно отказываться от той личности, которую себе создали. Те, кто работают с умирающими, знают, что чаще всего испытывают трудности отказа от своей личности в момент смерти те люди, которые обладают очень сильными привязанностями.

Выход из этих затруднений — в признании, что мы, в конечном счете, не владеем ничем. Все, что связано с нашей личностью как с «ограниченным я», непостоянно. Единственный постоянный элемент в нашей жизни — это «глубинное Я», та часть нас, которая, как считают многие религиозные и духовные традиции, продолжает существовать и после физической смерти. Многие люди, которым во время болезней, катастроф и попыток самоубийства пришлось близко встретиться со смертью, рассказывают о переживаниях, которые убедили их в том, что после их физической смерти остается существовать некий нематериальный аспект. Они могут называть его духом, или душой. В древнеиндийском тексте «Бхагавадгита» говорится:

Как человек надевает новые одежды, сбросив старые, так и душа принимает новое тело, оставив старое и бесполезное (текст 22).

Душу нельзя рассечь на куски никаким оружием, сжечь огнем, смочить водой, иссушить ветром (текст 23).

Эту индивидуальную душу нельзя разбить, растворить, сжечь или иссушить. Она существует всегда и везде, неизменная, недвижимая, вечно та же (текст 24).


Встреча со смертью и обнаружение «глубинного Я» часто открывает нас к мистическим измерениям жизни. Те люди, которые ранее не считали себя духовными или религиозными, обнаруживают, что являют собой нечто большее, чем они всегда думали. Перед многими людьми, сильно отождествлявшими себя со своим «ограниченным я», со своим физическим телом и с деятельностью, направленной на удовлетворение эго, появляется проблеск гораздо большей реальности, и они отправляются в путь для дальнейшего самоисследования. Кроме того, многие из тех, кто близко столкнулся с биологической смертью, осознают не только непостоянство жизни, но также и то, насколько ценны они сами. Они осознают, как много качеств они принимают как что-то само собой разумеющееся, и их благодарность возрастает.

Когда мы приходим к пониманию непостоянства в мире, мы становимся свободны наслаждаться тем, что имеем, и больше не боимся это потерять. Если мы проделываем необходимую работу эмоционального освобождения от своих отношений, ролей и имущества, мы можем расслабиться в настоящий момент и почувствовать вкус его разнообразия. Эта позиция отнюдь не отражает тот подход к жизни, согласно которому мы должны есть, пить и веселиться, покуда живы. Вместо того чтобы становиться беспечными и неугомонными, мы встречаем каждый день с еще большей осознанностью. Теперь наши попытки проживать каждый момент так, будто он последний, происходят не из-за страха смерти. Напротив, наше осознавание непостоянства своего ограниченного существования дает тот фон, на котором все достижения нашей жизни кажутся еще более ценными.

Далее мне хотелось бы порекомендовать одно упражнение, которое поможет нам понять свои привязанности, а также важность как избавления от них, так и правильного понимания наших отношений, ролей и владений. Возьмите лист бумаги и выпишите все свои привязанности, которые считаете таковыми, чтобы их оценить. Когда вы это сделаете, представьте себе, как вы, лежа на смертном одре, оставляете их одну за другой. Начните с самых ранних привязанностей и постепенно переходите к более поздним, перечисляя их снизу верх. Вы можете обнаружить, что отказаться от первых нескольких привязанностей гораздо легче: хлеб с маслом, любимая книга, новая ваза в гостиной, ваш компьютер. Но по мере продолжения становится заметно, что этот процесс делается более трудным: любимая собака, ваша работа, закаты, ваше зрение, друзья, ваши дети, ваш партнер и ваша собственная жизнь.

Вы можете спросить: «Почему мы должны выполнять такое мучительное упражнение? Нам дана жизнь, чтобы жить, и у нас полно времени, чтобы, когда мы захотим, подумать о смерти». Может быть, это и так, а может быть, и нет. Разумеется, можно зациклиться на этой поглощенности танцем смерти, однако осознавание ее присутствия может раскрыть нас к пониманию ценности жизни и к тем измерениям, которые существуют за пределами нашей физической реальности.

Во многих духовных практиках размышление о встрече со смертью считается главным упражнением, необходимым для преображения. Средневековое христианство, индуизм, буддизм и школа тибетской ваджраяны включали в себя практики созерцания цикла жизни и смерти, а также созерцания разлагающегося человеческого тела. Эти практики способствовали пониманию непостоянства и освобождению от желаний. Встреча Будды с болезнью и смертью стала в его жизни поворотным пунктом и заставила его оставить свое благополучное существование принца и посвятить свою жизнь духовным поискам.

Кроме того, эти системы признают ценность процесса смерти и возрождения. Мы можем умереть при жизни и возродиться к жизни, ориентированной на духовное. Иисус сказал: «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух. Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше» (Ин. 3:6–7). Более того, если мы умираем для своих привязанностей во время жизни, то сможем легче встретить свою неизбежную смерть. В семнадцатом столетии монах-августинец Абрахам э Сент-Клер, писал: «Человек, который умирает прежде своей смерти, не умирает, когда смерть приходит к нему».

Отказываясь от привязанностей, мы освобождаемся от своих ограничений и открываем себя духовным возможностям. Во время проведения сеансов экспириенциальной* психотерапии, медитации и других методов самоисследования мы можем встретиться с реальностью своей бренности, со своим страхом смерти и со своими желаниями. В этом процессе мы обнаруживаем, что определяем себя привязанностями, ограничивая таким образом понимание своей истинной природы. Эмоциональный отказ от наших привязок не означает, что мы автоматически поворачиваемся спиной к своим отношениям, ролям, мнениям или материальным объектам: это означает, что мы освобождаемся от необходимости держаться за них.

Привязанность и капитуляция

Привязанность, зависимость и капитуляция тесно связаны между собой. Все, что мы говорили относительно капитуляции в отношении зависимости, применимо и к проблеме привязанности. Как избавление от зависимости требует капитуляции в качестве первого шага, так и свобода от привязанности также требует от человека подобной капитуляции. Такого рода практика полезна, чтобы заметить этот процесс в повседневной жизни. Если мы привязаны к поездкам, то у нас две возможности: либо держаться за идею, что к пяти часам мы непременно должны быть в таком-то месте, и тем самым создавать для себя беспокойство, либо расслабиться и отказаться от назначенного срока, зная, что в конце концов мы все равно туда доберемся. Как только мы отказываемся, мы обретаем свободу по-настоящему услышать музыку, передаваемую по радио, заметить, какой сегодня хороший день, какие яркие цветы растут вдоль дороги и какой милый ребенок сидит в соседней машине.

Этот подход чрезвычайно труден для осуществления, когда он подразумевает более важные стороны нашей жизни. Если во время процедуры развода суд выносит решение оставить детей на попечении вашего бывшего супруга, то вы встречаетесь с проблемой отказа от своей роли родителя. И хотя это не означает, что вы в этот момент перестаете быть матерью или отцом, чтобы облегчить страдание, вызванное разлукой, вам нужно освободиться от своего представления о роли родителя. Если вы крепко держитесь за понятие, что хорошие матери и отцы живут вместе со своими детьми и видят их каждый день, вы лишь станете снедаемыми болью, печалью и гневом. Вы даже можете оказаться настолько ограниченными своей точкой зрения и своими болезненными эмоциями, что, где бы вы ни находились со своими детьми, вы не сумеете свободно наслаждаться общением с ними.

Очевидно, что проблема отделения сложна и многогранна, и здесь мы сосредоточиваемся только на одной ее стороне. Однако мы можем много сделать, сдав занимаемую нами позицию, обратившись к своим эмоциям и позволив своему «глубинному Я» помочь нам пройти через свою боль. Когда мы начинаем переживать влияние этой более мощной и более мудрой силы, мы начинаем развивать веру в ее доброту и руководство. Если мы знаем, что в нас присутствует «глубинное Я», нам постепенно становится все легче и легче капитулировать. В группах избавления от зависимостей люди часто говорят: «Сдайтесь и положитесь на волю Божью», что служит напоминанием о том, что не мы сами распоряжаемся своей жизнью.

Прежде чем мы приходим к капитуляции, мы можем думать в таких понятиях, как, например, моя роль родителя, моя работа, мои дети, мой муж или моя жена. Освобождаясь от своих привязанностей, мы уменьшаем свое «ограниченное я» и увеличиваем доступ к «глубинному Я». Иногда у нас появляется возможность выйти за пределы своих бренных ограничений и окунуться в блаженство, которое есть как внутри нас, так и вокруг нас. Когда сталкиваемся со своим ограниченным определением себя, мы становимся более способны по достоинству оценивать окружающий нас мир, а также ощущать себя более расширенно. Когда мы едим мороженое, нас начинает больше радовать этот процесс как таковой, включая даже досаду по поводу его непостоянной природы. У нас появляется большая готовность доверять мудрости развивающегося процесса жизни.

Метафорой свободы и ощущения связи с божественным, которые возникают из освобождения от привязанностей, служит история, поведанная американским астронавтом Расти Швейкартом. Рассказывая о полете в 1969 году лунного модуля «Аполлон-9», он описывает свое глубокое переживание при возвращении на землю. Первую половину полета члены экипажа были настолько заняты множеством поставленных перед ними задач и проведением тестов, что у них не было времени, чтобы посмотреть в иллюминатор. Только когда они кружили по орбите, готовясь к приземлению, Швейкарт позволил себе взглянуть на открывающийся внизу вид.

Он описывает свое пробуждение над Средним Востоком и Африкой, свой завтрак над Средиземным морем и размышления о живших там цивилизациях, свой полет над Индией, Юго-Восточной Азией, Тихим океаном и Соединенными Штатами. От заката до рассвета экипаж кружил над планетой, облетая каждые полтора часа. И здесь Швейкарт впервые почувствовал, что отождествляет себя с каждым регионом, над которым он пролетает, и размышляет о его уникальном вкладе в историю. Спустя некоторое время что-то начало меняться:

Ты начинаешь осознавать, что твоя личность — это весь земной шар… Ты смотришь вниз и не можешь представить себе, как много границ ты пересек… Сотни людей убивают друг друга из-за некой воображаемой линии, которую ты даже не осознаешь и не видишь. Отсюда планета видится как единое целое, и она настолько прекрасна, что ты хочешь взять каждого человека за руку и сказать: «Посмотрите на Землю отсюда. Посмотрите на то, что действительно важно».


Эти слова всегда трогают меня до глубины души, ибо в них напрямую говорится о человеческом сознании. Из-за своих привязанностей, страха, жадности и порождаемых ими страданий мы остаемся ограниченными и навязываем свои душевные страдания другим. Пока мы заключены в темницу желаний, мы подавляем в себе способности творить и сострадать, продолжая изолировать себя от всего и прятаться. Освобождаясь от привязанностей, будь то привязанности отдельных людей, обществ или наций, мы устраняем в себе ограничения и негибкость. Мы всем своим существом продвигаемся к своей сущности.