1. СБРОСИТЬ СЮРТУК ЗУМБАЧА



ris4.png


Дни рождения меня никогда не травмировали — в основном потому, что я старался их игнорировать. Они приходили и уходили, я становился старше и забывал о них, продолжая жить весело. Так продолжалось до тех пор, пока мне не стукнуло шестьдесят. В тот год я впервые обратил внимание на свой почтенный возраст. В Индии, где я провёл много времени, вступление в седьмой десяток жизни рассматривается как важный момент перехода к тому этапу жизненного пути, на котором следует отвернуться от мира и сосредоточиться на Боге. Это важное событие, и в ту юбилейную неделю в трёх уголках страны я, в окружении трёх разных групп людей, праздновал своё «совершеннолетие».

Где-то полгода я старался быть шестидесятилетним, думая о себе именно так. Я размышлял над тем, как изменить теперь свой образ жизни и привести его в соответствие со своим солидным возрастом, как дальше работать над собой. Я намеревался прекратить мирскую деятельность и, посвятив жизнь преимущественно достижению духовных целей, ещё больше отстраниться от материальных соблазнов. Но месяцев через шесть эти намерения приобрели очертания фальшивой игры ума. Во мне ничего не изменилось. Я не чувствовал себя шестидесятилетним (и вообще пожилым), по мере же отказа от внешней деятельности становился более занятым, чем когда-либо прежде. Я решил перестать «быть старым» и вернулся к прежней жизни, забыв, что старею.

Спустя пару лет (когда мне было 62) прозвенел ещё один сигнальный звонок. Как-то мягким осенним вечером 1993 года я ехал поездом из Коннектикута в Нью-Йорк, восхищаясь красотой листвы Новой Англии. Перед этим я весь день гулял с подругой по лесу вокруг её дома. Я глубоко сосредоточился на красках пейзажа за окном, когда в вагон зашёл кондуктор, проверяющий билеты.

— Я хочу купить лично у вас, — сказал я.

— Какой вам? — спросил он.

— А что, есть выбор?

— Простой или пенсионный?

Надо отметить, что, хотя я был лыс и покрыт возрастными пигментными пятнами; хотя я боролся с гипертонией и подагрой, никогда раньше — ни разу — никто не называл меня пенсионером! Помню, как в 18 лет я попробовал открыто купить в баре пиво, и был изумлён тем, что они продали его мне. Но у этого кондуктора я не просил льготный билет; он взглянул на меня и подумал: «Льготник». Оскорблённый, удивлённый и смущённый, я пролепетал дрожащим голосом:

— Пенсионный?

— Это будет четыре с половиной доллара.

— А сколько стоит обычный билет?

— Семь долларов.

Конечно, меня это порадовало, но радость по поводу сэкономленных денег была недолгой. Как же он увидел во мне пенсионера? Трясясь в поезде, я испытывал беспокойство и чувствовал на себе груз нового ярлыка. Льготник-пенсионер? Сама мысль об этом ощущалась как удавка на шее! Пропахший нафталином анахронизм!

Я вспомнил, как отец рассказывал мне о местечковом портном по фамилии Зумбач. Один человек преуспел в бизнесе и захотел пошить себе новый сюртук. Он отправился к Зумбачу, известному на всю округу портному, и с него сняли мерку. Придя через неделю на примерку, он увидел в зеркале, что правый рукав нового сюртука сантиметров на пять длиннее левого.

— Эй, Зумбач, — сказал он, — здесь что-то не так. Рукав слишком длинен.

Портному не очень нравились жалобы клиентов, поэтому он надулся и сказал:

— Всё нормально, дорогой. Ты просто не так стоишь.

И он надавил на плечо заказчика, чтобы левый рукав опустился до уровня правого. Но когда человек посмотрел в зеркало, он увидел, что сзади у воротника ткань топорщится. Бедняга сказал:

— Слушай, моя жена терпеть не может сюртуков с пузырями на спине. Не мог бы убрать лишнее?

Но Зумбач негодующе заявил:

— Я же говорю тебе, что всё нормально! Наверное, ты не так стоишь.

Портной полоскал заказчику мозги до тех пор, пока тому сюртук не показался отличным. Вручив Зумбачу кругленькую сумму, смущённый заказчик покинул его мастерскую.

Чуть позже, когда он стоял на автобусной остановке с перекошенными плечами и вытянутой вперёд шеей, к нему подошёл человек, потрогал лацкан и сказал:

— Какой отличный сюртук! Должно быть, его сшил Зумбач.

— Да. А как вы узнали?

— Только такой отличный портной, как Зумбач, может подогнать сюртук под столь искалеченную фигуру, как ваша!

В «мантии» пенсионера чувствуешь себя не намного лучше, чем в сюртуке Зумбача. В тот же вечер, в поезде, идущем из Хартфорда в Нью-Йорк, я всерьёз задался вопросом, на чём основаны мои представления о старении, почему быть старым кажется таким позором, могу ли я относиться к процессу старения и всем сопутствующим ему страхам, потерям и неуверенности не как к неизбежному злу, а как к возможности духовного и эмоционального развития.

Нельзя ли разработать нечто вроде программы сознательного старения? В конце концов, последние тридцать пять лет я трудился на ниве расширения сознания, углубляя духовное понимание, базирующееся на мудрости души. Теперь мне хотелось приложить итог десятилетий внутренней работы к новому этапу жизни. Но прежде, чем разработать новый подход к старению, отличный от предлагаемого нашей культурой (именно взгляды этой культуры я, сам не сознавая того, усвоил), мне нужно было тщательно изучить культурные стереотипы Запада. Из социологии и психологии я уже знал: чтобы невольно не подпасть под влияние чего-то, нужно, прежде всего, это осознать. Только поняв суть проблемы, я смогу начать избавляться от сюртука Зумбача.


СУТЬ ПРОБЛЕМЫ


В шестидесятые годы был снят запрет на обсуждение таких тем, как сексуальность, пол и духовность. Благодаря роддомам и хосписам даже рождение и смерть были извлечены из темноты на свет. Последним табу в нашей культуре осталось старение. Судя по тому, как старость представлена (вернее, не представлена) в средствах массовой информации, мы живём в обществе, которое делает вид, что старых людей не существует. Поскольку с возрастом люди обычно тратят меньше денег, реклама сосредоточивается на молодых (если только речь идёт не о вставных челюстях или прокладках для страдающих недержанием мочи). Последние исследования показали, что только три процента видеоматериала, демонстрируемого за день на экранах телевизоров, содержат изображения стариков, а если вы обратите внимание на то, как они изображены — выжившими из ума, упрямыми, мстительными или (хуже всего) жалкими и смешными, — то почувствуете плохо скрываемую антипатию, которую культура, руководимая торговлей, испытывает по отношению к старости.

Нельзя недооценивать влияние средств массовой информации на особенности восприятия нами самих себя и стареющих людей. Желание всегда оставаться молодым и привлекательным создаёт много проблем мужчинам, но женщины страдают от этой мании ещё больше. Дело в том, что мужчины имеют доступ к власти, которая почти так же желанна, как молодость. До последнего времени женщины были невхожи во власть. Мужчина может быть седым, лицо его могут покрывать морщины, но все эти физические недостатки простительны, если он богат и занимает высокое социальное положение. Для женщин всё иначе. Если к пожилому мужчине применим эвфемизм «почтенный», то женщин называют «увядающими», и они страдают от непосильных (часто болезненных) попыток скрыть свой возраст.

Сегодня третья часть жизни женщины приходится на период после менопаузы, но, если верить нашей популярной культуре, в природе не существует женщин, которые не были бы молоды, хорошо сложены и способны рожать детей. Некоторые мои знакомые дамы потратили массу денег на то, чтобы с помощью пластической хирургии скрыть свой возраст. И хотя порой кажется, что им удалось искусственным способом добиться удовлетворительных результатов, в самом побуждении переделывать то, что создано природой, кроется глубокое отчаяние.

Воспротивившись естественному закону, мы вновь и вновь бросаемся в бой, каждый раз проигрывая битву с временем. Как это ужасно и бесчеловечно по отношению к себе и к циклу жизни! Это всё равно что бегать по осеннему лесу с кисточкой, окрашивая чудесные золотые и багряные листья в зелёный цвет. Бессмысленная трата времени и энергии.

Возьмём, к примеру, пигментные пятна на моих руках. Сами по себе они не доставляли мне никаких неудобств, но меня беспокоило то, что я услышал по телевизору. «Они называют это возрастными пятнами, — говорила женщина в одном из рекламных роликов, — но для меня это уродство!»

Когда я смотрел эту рекламу, во мне возник протест против естественного процесса, через который проходит моё тело. Но тут я мысленно перефразировал текст: «Они называют это уродством, но для меня это просто возрастные пятна». И иллюзия рассеялась; пятна стали чем-то вроде осенних листьев.

Я лично попал в похожую ситуацию пару лет назад, когда компания «Ля Прери» пригласила меня прочесть несколько лекций. Это швейцарская фирма, выпускающая причудливую линию «возрастной косметики». Они слышали, что я провожу семинары по старению, и думали, что моё присутствие внесёт трансцендентную изюминку в их продукт. Скажу честно, я не был склонен принимать подобные предложения, так как в глазах многих это скомпрометировало бы меня: «Как, духовный учитель занимается такими материальными вещами — поддержанием тела в молодом и привлекательном состоянии?» Но «Ля Прери» предложила мне шесть тысяч долларов, которые были совсем не лишними для нашей организации, помогающей слепым. На эти деньги можно закупить искусственные хрусталики, используемые в операции по удалению катаракты. И я подумал: «Почему бы нет?»

Планировалось, что я выступлю в Беверли-Хилс перед двумя сотнями самых богатых клиентов фирмы. Меня и других выступающих посадили за небольшой стол, а специалисты по уходу за кожей рассказывали, как тщательно нужно за ней следить. «Сейчас проведём небольшой тест, — сказал один из них. — Положите ладонь на стол, ущипните руку и через пять секунд отпустите её. Посмотрим, как быстро кожа расправится. Если всё быстро разгладилось, значит, вы в хорошей форме. В противном случае у вас проблемы!» С некоторым волнением я вытянул руку и ущипнул её. Но, когда я отпустил кожу, она осталась сморщенной. Думаю, что, если бы я её не разгладил, она оставалась бы такой и до сих пор. Все с ужасом посмотрели на меня: «Как можно так жить?» Впоследствии они прислали мне целый тюк масел и кремов, призванных помочь мне восстановить упругость кожи.

Образы, генерируемые нашей культурой, составлены так, что вы чувствуете, будто старение — это разновидность поражения. Вам кажется, что Бог почему-то сделал большую ошибку. Если бы Он был так же находчив, как коммерсанты, люди были бы вечно молоды, а так — вся надежда исключительно на науку и коммерцию. Разве вы не видите, насколько абсурдно это предположение и сколько боли оно приносит? Испытывая всё более и более глубокую жалость к себе как несчастному существу, страдающему от таких неизбежных процессов, как появление растяжек, «куриных лапок», обвисшей кожи и одутловатости, мы обрекаем себя на один из двух равно тупиковых путей: мазаться чем-то, делать липосакцию и подтяжку кожи, качать мускулы, создавая видимость молодости, или сдаться, чувствуя себя жертвой, неудачником, аутсайдером и глупцом.

О так называемых проблемах старения трубят повсеместно. Когда поколение «Бэби-бума»{8} достигло 50-60-летнего возраста, под вопросом оказалась сама экономическая стабильность Соединённых Штатов. Возникли опасения, что по мере роста числа стариков, нуждающихся в заботе, министерство социального обеспечения обанкротится. В глазах экономистов старение — это не просто проблема, а катастрофа. И мы ничего ей не противопоставили!

Голоса экономистов, политиков, социологов, статистиков и медиков сливаются в мощный хор, возвещающий, что старение является великим социальным пороком, неотвратимым злом, истощающим общество и оскорбляющим эстетическое чувство. Чтобы избегнуть полного поражения, со старостью следует бороться как с хроническим бедствием вроде проказы или непрошеного гостя, распаковывающего чемоданы и не желающего уходить.

Когда мы становимся пожилыми, на нас смотрят как на бремя, а не как на ресурс. Бетти Фрайден в своей книге о старости пишет: «Старики с завистью смотрят на молодых, ибо мы так высоко ценим молодость».

Взгляд с такой точки зрения, несомненно, искажает перспективу и оказывает медвежью услугу не только пожилым, но и тем, кто одолеваем навязчивыми мыслями о молодости. Это замечательно демонстрирует китайская притча, которая мне очень нравится. В ней идёт речь о старике, который был уже слишком слаб, чтобы работать в саду или помогать в домашних делах. Он просто сидел на крыльце, глядя, как сын пашет или пропалывает поле. Однажды сын посмотрел на старика и подумал: «Какой прок в таком старце? Он только зря ест хлеб! Мне нужно заботиться о жене и детях. Ему пора распрощаться с жизнью!» Он сколотил большой деревянный ящик, привёз его на тачке к крыльцу и сказал старику: «Папа, залезай». Старик лёг в ящик, сын положил сверху крышку и покатил тачку к обрыву. На краю пропасти он услышал, что изнутри в крышку стучат.

— Чего тебе, папа? — спросил сын. Отец ответил:

— Почему бы тебе не сбросить меня вниз без ящика? Он когда-нибудь понадобится твоим детям.


Ожидается, что массовый выход на пенсию огромного количества людей, родившихся в послевоенные годы, приведет к экономическому кризису.

Если мы не воспринимаем себя как часть всеобщей жизни, независимо от того, стары мы или молоды, мы будем смотреть на старение как на то, что идёт вразрез с основным потоком движения нашей культуры, а в стариках видеть «другого». Нетрадиционные культуры (подобные нашей), в которых преобладает технократический подход к миру, ценят информацию гораздо больше, чем мудрость. Но между этими двумя категориями есть принципиальное отличие.

Информация подразумевает наличие фактического материала, его классификацию и распространение; это накопление физических данных.

Но у мудрости не менее важное предназначение: очищать и успокаивать ум, пробуждать сердце, осуществлять процесс алхимического преображения рассудка и чувств. Мудрость не работает с информацией аналитически и последовательно. Мудрец отстранённо созерцает целое, видя, что важно, а что нет, взвешивая смысл и измеряя глубину вещей.

Такую мудрость редко встретишь в нашей культуре. Гораздо чаще попадаются умники, претендующие на мудрость, но не имеющие тех ментальных качеств, из которых она вырастает.

Тому, кто пожил в традиционном обществе, в котором младшие обращаются за мудростью к старшим, становится понятно, насколько извращены современные ценности Запада. Несколько лет назад я оказался в индийской деревушке и пробыл там довольно долго. Когда потом я приехал к своей подруге, она сказала:

— Рам Дасс, ты стал намного старше!

Так как я живу в США, мне вначале захотелось возразить. Мысленно я воскликнул: «Ничего себе! А я думал, что неплохо выгляжу». Но, оценив интонацию, с которой женщина сказала это, я сразу же изменил своё отношение. В её голосе слышалось почтение, она словно говорила: «Ты достиг этого! Ты вырос! Ты стал старше и солиднее, на тебя можно положиться и тебя можно слушаться».

Однако в культуре, которая ценит информацию больше мудрости, пожилые люди становятся чем-то вроде устаревших компьютеров. При этом игнорируется истинное сокровище, поскольку в человеческой жизни мудрость является одним из немногих приобретений, которые не теряются с возрастом. Всё проходит, но человек мудреет до самой смерти — если усваивает многочисленные уроки жизни, а не втискивается в сюртук Зумбача.

Легко увидеть, сколь велика роль мудрых стариков в традиционных культурах, уклад жизни которых остаётся неизменным из поколения в поколение. Но в такой культуре, как наша, мудрость вовсе не так привлекательна (или необходима), как Интернет. Технология эффективно отобрала у старшего поколения роль носителя мудрости, и, чтобы не «устареть», приходится стараться быть «современным», изучая последнюю версию Windows и осваивая в спортзале Stairmaster{9}. В моём компьютере была заставка: «Старые собаки могут научиться новым трюкам»{10}. Но в последнее время я порой спрашиваю себя, какому количеству трюков мне хочется научиться. Сколько ещё этих проклятых инструкций по эксплуатации мне нужно прочесть в жизни? Не проще ли не затевать модернизацию?

Конечно, нелегко оставаться «немодернизированным» (стареть без протеста, с чувством благодарности) в культуре, которая не ценит внутренней трансформации и не отводит старшим почётной роли. В нью-йоркском институте Омега я вместе с коллегами участвовал в работе «Круга старейшин». В группе люди старшего возраста располагались большим кругом, а молодые садились за ними. Мы пользовались «разговорной палочкой» (традиция, заимствованная у аборигенов Америки). Желая что-то сказать, член внутреннего круга подходил к центру, брал «разговорную палочку», садился на место и делился своей мудростью с остальной группой. По традиции, он начинал с «И…», а заканчивал словами «Я сказал». Это даёт возможность людям поделиться своей мудростью и сделать вклад в коллективную мудрость группы. Многие буквально расцветали в роскоши процесса осознания группой того факта, что каждый является носителем фрагмента сложной мозаики мудрости старших.

Люди, составившие круг, часто говорили: «Эта роль мне совершенно незнакома, потому что никто никогда не просил меня быть мудрым». Услышав подобное признание, нельзя не ощутить боли сострадания к несчастному человеку, а также к культуре, лишённой такого богатства.

Если ситуация изменится, то, несомненно, лишь в том случае, если мы, пожилые люди, постараемся её изменить. Не приходится рассчитывать, что молодые постучат в нашу дверь и попросят поделиться мудростью, напоминая нам об ответственности перед обществом. Как старшее поколение, мы должны инициировать перемены, освобождаясь от предубеждений западной культуры и помня о своём уникальном опыте. В качестве мудрых старцев мы можем культивировать те самые качества, в которых наш мир, над которым нависла опасность, нуждается, чтобы выжить и стать целостным и здоровым. Это уравновешенность, терпимость, рефлексия, потребность в справедливости и чувство юмора, приобретённое за долгие годы жизни. Нашему обществу явно недостаёт этих качеств.

После того как в 1996 году первые представители поколения «Бэби-бума» достигли пятидесятилетнего возраста, появилась возможность устранить дисбаланс ценностей и привить нашей культуре мудрость старших. В США Американская ассоциация пенсионеров (в которую могут вступить люди старше пятидесяти лет) уже превратилась в одно из самых мощных лобби. В демократических странах большинство является силой, и теперь следует спросить себя, как эту силу использовать? Как мы можем теперь, когда начали открыто говорить о старении, содействовать углублению мудрости нашей культуры, не нанося вреда её вере в прогресс? Как обрести новый взгляд на «бремя старения», напяливающее на столь многих пожилых людей дурно скроенный сюртук «немодернизированной личности», который мешает им поделиться тем, чем они обладают?

Таким образом, задача состоит в том, чтобы восстановить свою роль мудрого старца в культуре, традиционно отрицающей потребность в мудрости и не верящей в способность стариков поделиться ею; в том, чтобы разработать курс мудрого старения (видя в этом высшее призвание) и использовать его в качестве средства, ведущего к личному просветлению, а также просветлению тех, кто нас окружает. Но, по словам индийского мудреца, пытаться изменить внешний мир, не начав с себя, так же бессмысленно, как стараться распрямить свёрнутый колечком собачий хвост. Это такое же безнадёжное занятие, как попытка найти своё «я», не понимая, как это «я» воспринимается нашей культурой и чем оно реально является (или выглядит в свете того, что нам кажется реальностью).