16. Путешествие тела сновидения.

Дон Хуан сказал мне, что мы оба собираемся поехать в город Оаксаку в последний раз. Он очень ясно выразил то, что мы уже никогда больше не будем там вместе. Он сказал, что его чувства, возможно, когда-либо вернутся в это место, но вся совокупность его - никогда.

В Оаксаке дон Хуан часами всматривался в мирские, тривиальные вещи: в поблекшие цвета стен, в формы отдаленных гор, в узоры трещин на асфальте, в лица людей. Затем мы подошли к площади и сели на его любимую скамейку, которая была не занята, что было всегда, когда он этого хотел.

Во время нашей долгой прогулки по центру города я пытался всеми силами вогнать себя в настроение печали и хмурости, но просто не смог этого сделать. В его предстоящем уходе было что-то праздничное. Он объяснил это как неудержимую крепость полной свободы.

- Свобода подобна заразной болезни, - сказал он, - она передается. Ее носителем является безупречный нагваль. Люди не ценят этого, потому что они не хотят быть свободными. Свобода устрашающа, помни это, но не для нас. Я готовил себя почти всю мою жизнь к этому моменту. И ты тоже.

Он снова и снова повторял, что на той стадии, на которой я нахожусь, никакие рассудочные допущения не должны вторгаться в мои действия. Он сказал, что тело сновидения и барьер восприятия - позиции точки сборки и что знание также важно для видящих, как письмо и чтение для современного человека. И то, и другое достигается только годами практики.

- Очень важно, чтобы ты вспомнил прямо сейчас, - сказал он с особой настойчивостью, - время, когда твоя точка сборки достигла этой позиции и это создало твое тело сновидения.

Затем он улыбнулся и отметил, что у нас очень мало времени. Он сказал, что воспоминание о главных путешествиях тела сновидения поместит мою точку сборки в положение преодоления барьера восприятия для того, чтобы собрать другой мир.

- К телу сновидения прилагают разные понятия, - сказал он после долгой паузы, - название, которое я люблю больше всего, "двойник". Этот термин принадлежит древним видящим и окрашен их настроением. Мне нет дела до их настроения, но я должен признаться, что мне нравится этот термин "двойник": в нем есть таинственность и запрещение, как раз так же, как в древних видящих. Он дает мне чувство темноты, теней. Древние видящие говорили, что двойник всегда приходит облаченным в ветер.

В течение многих лет дон Хуан и другие члены его партии стремились довести до меня, что мы можем быть в двух местах одновременно - что мы можем пережить своего рода перцептуальный дуализм.

Пока дон Хуан говорил, я начал вспоминать нечто, так глубоко забытое, что вначале казалось, будто я только слышал об этом. Но затем, шаг за шагом, я осознал, что сам пережил этот опыт.

Я был тогда в двух местах одновременно. Это случилось однажды ночью в горах северной Мексики. Весь день мы с доном Хуаном собирали растения. Мы устроились на ночлег, и я уже почти засыпал от усталости, когда внезапно я почувствовал порыв ветра и из темноты выпрыгнул дон Хенаро как раз передо мной и напугал меня до смерти.

Первая моя мысль была подозрением: я полагал, что дон Хенаро весь день прятался в кустах, ожидая, пока опустится ночь, чтобы осуществить свое устрашающее появление. Когда я взглянул, как он выхаживает вокруг, я заметил, что с ним этой ночью происходит что-то странное: нечто осязаемое, реальное, и все же нечто, что я не могу ухватить.

Он шутил со мной и гарцевал вокруг, вытворяя то, что поражало мой рассудок. Дон Хуан смеялся над моим страхом, как идиот, когда же он решил, что подошло время, он сместил меня в состояние повышенного сознания, и на мгновение я смог увидеть дона Хуана и дона Хенаро как два пузыря света. Хенаро не был во плоти и крови, как я знал его в состоянии обычного сознания - это было его тело сновидения. Я могу сказать это, потому что видел его как огненный шар, находящийся над землей. Он не был заземлен, как дон Хуан. Было так, как если бы Хенаро, этот пузырь света, был на грани взлета - обратно в воздух: он был в двух футах от земли, готовый унестись.

Другое, что я сделал той ночью и что внезапно стало мне ясно по мере того, как я вспоминал это событие, а теперь знал уже автоматически: нужно повращать глазами, чтобы заставить сдвинуться точку сборки. Я мог своим намерением настроить эманации, которые позволяли мне видеть Хенаро как пузырь света, или же я мог настроить эманации, позволяющие мне видеть его просто странным, неведомым, чужим.

Когда я видел Хенаро в странном виде, его глаза недоброжелательно светились, как глаза зверя в темноте, но они, тем не менее, были глазами: я не видел их как точки янтарного света.

В ту ночь дон Хуан сказал, что Хенаро собирается помочь моей точке сборки сдвинуться особенно глубоко, чтобы я смог подражать ему и следовать всему, что он делает. Хенаро отставил свой зад, а затем двинул с силой вперед своим тазом. Я подумал, что это непристойный жест. Он повторял его снова и снова, двигаясь вокруг нас, как в танце.

Дон Хуан подтолкнул меня локтем, принуждая имитировать движения Хенаро, и я стал это делать. Оба мы носились вокруг, выполняя это абсурдное движение. Через некоторое время я почувствовал, что мое тело выполняет это движение само по себе без того, что казалось мне реальным мной. Это разделение моего тела и реального меня стало еще более явным, а затем, в какой-то момент, оказалось, что я смотрю на смехотворную сцену, в которой два человека делали друг за другом похотливые движения.

Я следил, зачарованный, и осознал, что один из них - это я. В тот момент, когда я осознал это, я почувствовал, что что-то тянет меня, и я опять оказался выпячивающим свой таз взад и вперед вместе с Хенаро. Почти тотчас я заметил, что другой человек, стоящий рядом с доном Хуаном, следит за нами. Его обдувал ветер: я видел, как вздымались его волосы. Он был нагим и казался в затруднении. Ветер собрался вокруг него, как бы предохраняя его, или наоборот, пытаясь его унести.

Я начал медленно осознавать, что этот другой человек тоже я. Когда я это понял, то был потрясен: необъяснимая физическая сила разнесла меня на части, как если бы я был составлен из волокон, и я опять смотрел на человека, который был мной, скачущего с Хенаро и глядящего на меня во время моего взгляда. И в то же время я глядел на обнаженного, который тоже был мной, взирающего на меня, когда я делал похотливые движения вместе с Хенаро. Этот толчок был таким сильным, что я сбился с ритма своих движений и упал.

Следующее, что я знаю, это то, что дон Хуан помог мне встать. Хенаро и другой я, обнаженный, исчезли. Я помню также, что дон Хуан отказался тогда обсуждать это событие. Он не объяснил его, сказав только, что Хенаро - эксперт по созданию своего дубля, или двойника, и что у меня было немало взаимодействий с дублем Хенаро в состоянии обычного сознания, чего я никогда не замечал.

- В ту ночь Хенаро, как он делал это сотни раз до этого, заставил свою точку сборки продвинуться очень глубоко влево, - прокомментировал дон Хуан, после того, как я рассказал ему все, что помнил.

Его власть была такой, что он загнал твою точку сборки в позицию, где появляется тело сновидения. Ты увидел свое тело сновидения, следящее за тобой. Весь трюк в его танце.

Я попросил его объяснить, как похотливые движения Хенаро смогли произвести такое сильное воздействие.

- Ты жеманный, - сказал он, - выполняя похотливый жест, Хенаро намеренно воспользовался твоим явным отвращением и замешательством, ну, а поскольку он был в теле сновидения, то у него была власть видеть эманации Орла. Используя это преимущество, было просто заставить сдвинуться твою точку сборки.

Он сказал, что то, что помог мне сделать Хенаро в ту ночь, очень немного из того, что Хенаро делал с моей точкой сборки, заставляя ее создавать тело сновидения много, много раз, но он пока не хочет, чтобы я вспомнил те случаи.

- Я хочу, чтобы ты перестроил соответствующие эманации и вспомнил то время, когда ты действительно проснулся в позиции сновидения, - сказал он.

Странная волна энергии, казалось, взорвалась во мне, и я уже знал, что он хочет, чтобы я вспомнил, однако я не мог сфокусировать свою память на полном событии: я мог вспомнить его только фрагментарно.

Я вспомнил, что однажды утром дон Хуан, дон Хенаро и я сидели на той самой скамейке, и я тогда был в своем нормальном состоянии сознания. Совершенно неожиданно дон Хенаро сказал, что он собирается заставить свое тело оставить скамейку, не вставая. Это утверждение совершенно выпадало из контекста нашей беседы, а я уже привык к упорядоченным, назидательным словам и действиям дона Хуана. Я повернулся к дону Хуану, ожидая объяснения, но он остался бесстрастным и глядел прямо перед собой, как если бы ни меня, ни Хенаро здесь вовсе не было.

Дон Хенаро толкнул меня, привлекая мое внимание, а затем я увидел чрезвычайно тревожащую картину: я увидел Хенаро на другой стороне площади. Он манил меня к себе, но я также видел Хенаро, сидящего рядом и глядящего прямо перед собой, как дон Хуан.

Я хотел сказать что-то, чтобы выразить свой благоговейный ужас, но обнаружил, что онемел, охваченный какой-то силой, которая не позволяла говорить. Я опять взглянул на Хенаро через парк: он по-прежнему был там, показывая жестом головы, чтобы я присоединился к нему.

Мое эмоциональное страдание нарастало с каждой секундой. Мой живот выворачивался, и у меня, наконец, появилось видение тоннеля, который вел прямо к Хенаро на другой стороне площади. А затем великое любопытство, или великий страх, что в тот момент было одним и тем же, потянуло меня туда, где был он. Он заставил меня повернуться и указал на троих людей, сидящих на скамейке в застывших позах, как если бы время остановилось.

Я чувствовал ужасное беспокойство, какой-то внутренний зуд, как если бы мягкие органы моего тела были в огне, а затем я был опять на скамейке, а Хенаро ушел. Он помахал мне на прощание рукой через площадь и исчез среди людей, идущих на рынок.

Дон Хуан очень оживился. Он смотрел на меня непрерывно. Он встал и обошел меня, затем сел опять и не смог удержать строгого выражения лица, когда смотрел на меня.

Я понял, почему он действует таким образом: я вошел в состояние повышенного сознания без помощи дона Хуана, Хенаро самому удалось сдвинуть мне точку сборки.

Я невольно засмеялся, видя, как дон Хуан торжественно засовывает мою шариковую ручку в свой карман. Он сказал, что собирается воспользоваться моим состоянием повышенного сознания, чтобы показать мне, что нет конца тайне человека и тайне мира.

Я сосредоточил все свое внимание на его словах, но он сказал что-то, чего я не понял. Я попросил его повторить то, что он сказал, но не мог понять ни слова из того, что он говорил: он либо говорил на чужом мне языке, либо просто бормотал. Странным во всем этом было то, что что-то поймало мое личное внимание: или ритм его речи, или мое усилие понять его. У меня появилось чувство, что мой ум отличается от обычного, хотя я не мог выразить, в чем это отличие. Я тяжело задумался, рассуждая о том, что же происходит.

Дон Хуан говорил очень тихо мне в ухо. Он сказал, что поскольку я вошел в состояние повышенного сознания совсем без всякой помощи с его стороны, то фиксация моей точки сборки очень ослабла, и я могу позволить ей сдвинуться влево путем расслабления, наполовину уснув на этой скамейке. Он уверял меня, что последит за мной и что мне нечего бояться. Он вынуждал меня расслабиться и позволить сдвинуться моей точке сборки.

Мгновенно я почувствовал телесную тяжесть глубокого сна. В один из моментов я осознал, что вижу сон: я увидел дом, который видел раньше. Я приближался к нему, как если бы шел по улице. Были и другие дома, но я не обращал на них никакого внимания: что-то фиксировало мое сознание на том доме, который я видел. Это был большой современный панельный дом с лужайкой перед парадной дверью.

Когда я приблизился к дому, у меня появилось чувство сродства с ним, как если бы я его уже видел во сне. Я вышел на гравийную дорожку к главной двери: она была открытой, и я вошел внутрь. Там был большой зал и большая жилая комната направо с темно-красной кушеткой и соответствующими креслами, стоящими в углу. У меня, очевидно, было тоннельное зрение: я мог видеть только то, что находилось перед глазами.

У кушетки стояла молодая женщина, так, как будто она только что поднялась, когда я вошел. Она была тонкой и высокой, и исключительно хорошо одета в заказной костюм. Ей было около двадцати. У нее были темно-каштановые волосы, жгучие карие глаза, которые, казалось, улыбались, и острый тонко очерченный нос. Цвет лица был светлый, но с оливковым отливом. Мне она показалась восхитительно прекрасной. Очевидно, она была американкой. Она кивнула мне, улыбаясь, и протянула руки ладонями вниз, как если бы хотела помочь мне подняться.

Я схватил ее руки самым неуклюжим образом. Я перепугался и хотел отступить, но она держала меня крепко и все же очень нежно. Ее ладони были длинные и прекрасные. Она говорила со мной по-испански с легким акцентом. Она умоляла меня расслабиться, почувствовать ее руки, сосредоточить свое внимание на ее лице и следить за движениями ее рта. Я хотел спросить ее, кто она, но не мог вымолвить ни слова.

Затем я услышал голос дона Хуана в ухе. Он сказал: "а, вот ты где!" - как если бы он только что нашел меня. Я сидел на парковой скамье. Но я мог также слышать голос молодой женщины. Она сказала: "иди и сядь со мной". Я сделал это, и тут начался самый невероятный сдвиг точек зрения - я попеременно был то с доном Хуаном, то с этой молодой женщиной. Я мог видеть каждого из них так же ясно, как и все остальное.

Дон Хуан спросил меня, люблю ли я ее, нахожу ли ее привлекательной и утешительной. Я не мог говорить, но как-то сообщил ему свое чувство: что мне безмерно нравится эта девушка. Я думал, без всяких задних мыслей, что она образец доброты и что она необходима для того, что дон Хуан делает со мной.

Дон Хуан опять заговорил мне в ухо и сказал, что если я ее так люблю, то должен проснуться в ее доме: мое горячее чувство и любовь к ней будут мне проводниками. Я чувствовал себя весело и отважно. Ощущение всеохватывающего возбуждения заструилось сквозь мое тело: было такое чувство, как будто это возбуждение разнимает меня на части, но меня не беспокоило то, что со мной происходит. Я радостно погрузился в черноту, настолько черную, что это превыше всякого словесного выражения, а затем обнаружил себя в доме молодой женщины. Я сидел с ней на кушетке.

После мгновения чистой животной паники я осознал, что в чем-то я не полон - во мне не хватало чего-то, однако я не нашел, что ситуация угрожающая. У меня в уме появилась мысль, что я в сновидении и что сейчас я собираюсь проснуться на парковой скамье в Оаксаке, с доном Хуаном, где я действительно был по своей природе.

Молодая женщина помогла мне подняться и повела в ванную, где большая ванна была наполнена водой. Тогда я осознал, что стою совершенно голый. Она нежно помогла мне залезть в ванну и держала мою голову, пока я почти плавал в ней.

Через некоторое время она помогла мне выйти из ванны. Я чувствовал себя слабым и непрочным. Я лег на кушетку в жилой комнате, и она приблизилась ко мне. Я мог слышать биение ее сердца и давление крови в ее жилах. Ее глаза были, как два источника, излучающих что-то странно среднее между светом и теплом. Я знал, что вижу силу жизни, исходящую из ее тела через глаза. Все ее тело было как живая печь - она пылала.

Я почувствовал роковую дрожь, которая пронизывала все мое существо. Было так, как будто мои нервы обнажились и кто-то дергал их. Это ощущение было агонизирующим. Затем я либо упал в обморок, либо уснул.

Когда я пробудился, кто-то положил мокрые холодные полотенца на мое лицо и на затылок. Я увидел молодую женщину, сидящую у изголовья кровати, на которой я лежал. На ночном столике стояло ведро воды. В ногах у меня стоял дон Хуан с моей одеждой в руках. Тогда я полностью проснулся и сел. Они закрыли меня одеялом.

- Ну, как дела, путешественник? - спросил дон Хуан, улыбаясь, - в одном ли ты теперь месте?

Это было все, что я мог вспомнить. Я рассказал этот эпизод дону Хуану, и пока говорил, вспомнил еще один фрагмент. Я вспомнил, что дон Хуан насмехался и допытывался, как это я попал обнаженный в женскую кровать. Я тогда ужасно разозлился на его замечания. Я оделся и в ярости выскочил на улицу.

Дон Хуан догнал меня на лужайке перед домом. Очень серьезным тоном он сказал мне, что я опять вернулся к своему безобразному глупому "я" и что я собрал себя путем замешательства, а это показывает, что нет конца моему чувству самодовольства. Однако он добавил примиряющим тоном, что в данный момент это не важно. Важно, фактически, то, что я сдвинул свою точку сборки очень глубоко влево, и, как следствие, преодолел огромное расстояние. Он говорил о чудесах и тайнах, но я не был способен слушать его, так как находился под перекрестным огнем страха и чувства собственной важности. Я почти дымился. Я был уверен, что дон Хуан загипнотизировал меня в парке, а затем перенес в дом этой девушки, и что оба они сделали со мной что-то ужасное.

Моя ярость прервалась внезапно: что-то там, на улице, было настолько устрашающим, настолько шокирующим, что мой гнев мгновенно исчез, но до того, как мои мысли успели полностью организоваться, дон Хуан ударил меня по спине, и ничего не осталось от того, что только что происходило. Я вошел в блаженное состояние своей повседневной глупости и обнаружил себя весело слушающим дона Хуана и беспокоящимся о том, нравлюсь ли я ему.

Пока я рассказывал дону Хуану о новом фрагменте, который только что вспомнил, я осознал, что одним из его методов для успокоения моих эмоциональных мучений было смещение меня в повседневное состояние сознания.

- Единственная вещь, утешительная для тех, кто путешествует в неведомое, это забвение, - сказал он, - какое облегчение оказаться опять в повседневном мире!

- В тот день ты совершил великолепный подвиг. Для меня трезвым поведением было не дать тебе возможности вообще сфокусироваться на этом, так что когда ты действительно вошел в состояние паники, мне пришлось сместить тебя в обычное состояние сознания: я сдвинул твою точку сборки туда, где уже нет сомнений. У воина есть две таких ее позиции: в одной у тебя больше нет сомнений, потому что ты знаешь все, в другой, которая соответствует обыденному сознанию, у тебя нет сомнений, так как ты ничего не знаешь.

- Тогда для тебя было слишком рано знать, что в действительности произошло, но я думаю, что теперь как раз наступило нужное время. Глядя на ту улицу, ты уже был близок к тому, чтобы понять, где была твоя позиция сновидения. В тот день ты преодолел огромное расстояние.

Дон Хуан пристально рассматривал меня с выражением радости и печали, а я пытался сделать все, что мог, чтобы сдержать странное возбуждение, которое охватило меня. Я чувствовал, что потерял что-то ужасно для меня важное в глубинах своей памяти или, как сказал бы дон Хуан, "внутри некоторых неиспользуемых эманаций, которые однажды были настроены".

Моя борьба за то, чтобы оставаться спокойным, оказалась бесполезной, мои колени вдруг задрожали и нервные спазмы прокатились посередине моего тела. Я мямлил, неспособный задать вопроса. Мне пришлось долго делать глотательные движения и глубоко дышать, прежде чем я обрел спокойствие.

- Когда мы сели здесь для беседы, я сказал, что никакие рассудочные допущения не должны вмешиваться в действие видящего, - продолжал он строгим голосом, - я знаю, что для того, чтобы признать то, что ты сделал, тебе придется расстаться с рассудочностью, но ты можешь сделать это на том уровне сознания, на котором ты находишься сейчас.

Он объяснил, что я должен понять, что рассудочность - это условие настройки: просто результат положения точки сборки. Он подчеркнул, что я должен понимать это, когда нахожусь в состоянии большей уязвимости, как в данный момент. Понять это тогда, когда моя точка сборки достигает положения, где уже нет сомнений, бесполезно, поскольку состояние такого рода обычно для этой позиции. Также бесполезно понять это в состоянии обычного сознания: в этом состоянии такое понимание - это всегда только эмоциональный взрыв, и оно длится, пока не пройдет эта эмоция.

- Я сказал, что в тот день ты преодолел большое расстояние, - сказал он спокойно, - и я сказал это потому, что знаю: это так. Я был там, ты помнишь?

Я вспотел насквозь от нервозности и тревоги.

- Ты переместился, поскольку проснулся в отдаленной позиции сновидения, - продолжал он, - когда Хенаро перетянул тебя через площадь, прямо отсюда, с этой скамьи, он вымостил дорогу для твоей точки сборки сдвигаться вообще из нормального состояния сознания в то, когда появляется тело сновидения. Твое тело сновидения в действительности пролетело, в мгновение ока, невероятное расстояние, но не это важно. Тайна - в позиции сновидения. Если она достаточно сильна, чтобы притянуть тебя, ты можешь дойти до границ этого мира или зайти за них так, как это делали древние видящие. Они исчезали из этого мира, поскольку пробуждались в позиции сновидения за пределами известного. Твоя позиция сновидения в тот день была в этом мире, но на значительном расстоянии от города Оаксака.

- Как происходит путешествие такого рода? - спросил я.

- Нет возможности знать, как оно происходит, - ответил он, - сильная эмоция, или несгибаемое намерение, или большой интерес служат проводниками. Затем точка сборки мощно фиксируется в позиции сновидения и остается там достаточно долго, чтобы перетянуть туда все эманации, какие есть внутри кокона.

Затем дон Хуан сказал, что бесчисленно много раз за время нашего взаимодействия он заставлял меня видеть, и это было как в нормальном состоянии, так и в состоянии повышенного сознания. Бесчисленно много раз я видел то, что теперь начинаю понимать более связным образом. Эта связность не логическая и не рассудочная, однако она, тем не менее, проясняет, хотя бы и самым странным образом, все, что я делал, все, что сделано для меня, и все, что я видел за эти годы с ним.

Он сказал, что теперь я нуждаюсь в одном последнем разъяснении: в связном, хотя и не рациональном сознании, что все в мире, где мы обучились восприятию, неразрывно связано с позицией, в которой находится точка сборки. Если точка сборки выведена из этого положения, мир перестает быть тем, чем является для нас.

Дон Хуан утверждал, что смещение точки сборки за пределы средней линии кокона человека заставляет весь мир, известный нам, мгновенно исчезнуть из поля зрения, как если бы он стерся, потому что стабильность и субстанциональность, которые кажутся принадлежащими воспринимаемому нами миру, это только сила настройки. Некоторые эманации оказываются настроенными рутинно, и это объясняется фиксацией точки сборки на определенном месте. Это все, что касается этого мира.

- Прочность мира - это не мираж, - продолжал он, - миражем является фиксация точки сборки на каком-то месте. Когда видящие сдвигают свою точку сборки, они встречаются не с иллюзией, они встречаются с другим миром. Этот другой мир настолько же реален, как и тот, который мы видим сейчас, однако новая фиксация точки сборки, которая дает этот другой мир, столь же иллюзорна, как и предыдущая.

Возьмем, например, тебя: ты теперь в состоянии повышенного сознания. То, что ты способен делать в этом состоянии, это не иллюзия: это столь же реально, как и мир, с которым ты встретишься завтра в своей повседневной жизни, и все же завтра этот мир, свидетелем которого ты сейчас являешься, не будет существовать. Он существует только тогда, когда твоя точка сборки приходит в особое место, где она сейчас.

Он добавил, что задача, с которой встречаются воины после окончания своей подготовки, это задача интеграции. В процессе этой подготовки точка сборки воинов, особенно нагваля, сдвигается в наибольшее возможное число мест. Он сказал, что в моем случае я был перемещен в бесчисленное множество позиций, и это я должен буду однажды свести в единое целое.

- Например, если бы ты мог сдвинуть свою точку сборки в особую позицию, то вспомнил бы, кто та девушка, - продолжал он со странной улыбкой, - твоя точка сборки была в этом месте сотни раз: собрать это воедино должно быть простейшей вещью для тебя. Было так, как если бы мое воспоминание зависело от его внушения: во мне зашевелились смутные воспоминания, своего рода чувства. Там было чувство бесконечной преданности, которое, казалось, влекло меня. Приятнейшая сладость наполнила воздух, как если бы кто-то подошел сзади и излил на меня этот аромат. Я даже обернулся, и тут вспомнил: она - Кэрол, - женщина-нагваль! Я был с ней только вчера - как я мог ее забыть?

Возникло неописуемое состояние, в котором, я думаю, через меня пронеслись все чувства моего психологического репертуара. "Возможно ли, - спросил я себя, - чтобы я проснулся в ее доме в Туксоне, в штате Оризона, за две тысячи миль отсюда? И так ли уж изолированы все случаи повышенного сознания, что ты не помнишь их?

Дон Хуан подошел ко мне и положил свои руки мне на плечи. Он сказал, что точно знает, что я чувствую. Его благодетель заставил его пройти через такой же опыт, и то, что он сам пытается делать со мной, с ним сделал его благодетель: пытался словесно утешить. Он оценил эту попытку своего благодетеля, но он усомнился тогда, как сомневается и теперь, что есть способ утешить кого-то, кто осуществил путешествие тела сновидения.

Теперь в моем уме не было сомнения: что-то во мне преодолело это расстояние между городами Оаксака в Мексике и Таксоном в штате Аризона. Я почувствовал странное облегчение, как если бы очистился от вины впервые за долгие годы.

В течение тех лет, которые я провел с доном Хуаном, у меня в памяти были разрывы непрерывности. То, что я был с ним в тот день в Таксоне, это один из таких разрывов. Я помню, что не мог вспомнить, как попал в Таксон, однако я не обратил на это какого-либо внимания: я решил, что этот провал - результат моей деятельности с доном Хуаном. А он всегда был очень осторожен, стремясь не возбуждать моих рассудочных подозрений в состоянии нормального сознания, когда же подозрения были неизбежны, он всегда вежливо объяснял, что природа нашей деятельности порождает серьезные несоответствия памяти.

Я сказал дону Хуану, что, поскольку мы оба оказались в тот день в этом месте, то возможно ли двум, или более чем двум людям проснуться в одной и той же позиции сновидения.

- Конечно, - сказал он, - именно так древние толтекские колдуны отправлялись в неведомое группами. Они следовали один за другим. Нет способа знать, как ты следуешь за другим, это просто делается: тело сновидения делает это. Присутствие другого сновидца пришпоривает его. В тот день ты потащил меня за собой, и я последовал, так как хотел быть с тобой.

У меня было столько вопросов, чтобы задать их ему, но все они казались очень поверхностными.

- Как это возможно, чтобы я не помнил женщины-нагваль ? - выдавил я, и ужасная тревога и томление охватили меня. Я старался не печалиться больше, но печаль внезапно прокатилась по мне, как боль.

- Да ты все еще не помнишь ее, - сказал он, - только когда твоя точка сборки сдвинется, ты сможешь вспомнить ее. Она для тебя словно призрак, и таков же ты для нее. Ты видел ее однажды, когда был в нормальном состоянии сознания, а она никогда не видела тебя в своем нормальном состоянии. Ты для нее такой же герой, как она для тебя, но только с тем различием, что ты можешь однажды проснуться и воссоединить все это. У тебя, возможно, будет достаточно времени, а у нее нет: ее время здесь очень коротко.

Меня как бы охватило чувство протеста от такой ужасной несправедливости. Я внутренне подготовил целый водопад возражений, но даже не попытался их выразить. Улыбка дона Хуана была лучезарной, его глаза светились чистой радостью и озорством. У меня было чувство, что он ожидает моих замечаний, поскольку знает, что я собираюсь сказать, и это чувство остановило меня, или, лучше сказать, моя точка сборки опять сдвинулась сама по себе. И я уже знал, что женщина-нагваль не будет сожалеть, что у нее нет времени, ни я не буду радоваться тому, что оно есть.

Дон Хуан читал меня, как книгу. Он заставил меня покончить со всеми этими постижениями и выразить причину того, почему не следует печалиться об этом или радоваться. На мгновение я почувствовал, что знаю, почему, но затем потерял нить.

- Возбуждение от того, что имеешь время, равно тому, какое возникает при его отсутствии, - сказал он, - они равны.

Психология bookap

- Чувствовать печаль - это не то же самое, что сожаление, - сказал я, - а я чувствую ужасную печаль.

- Кого беспокоит печаль, - сказал он, - думай только о тайнах: тайна - это то, что заслуживает внимания. Мы - живые существа: мы должны умереть и упустить свое сознание, но если мы сможем изменить хотя бы привкус этого, то какие тайны могут нас ждать! Какие тайны!