Часть первая. "Останавливание мира".

6. Становление охотником.

Пятница, 23 июня 1961 года.

Как только я уселся, я забросал дона Хуана вопросами. Он не ответил мне и сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы меня унять. Он, казалось, был в серьезном настроении.

- Я думаю, что ты совсем не изменился за все то время, пока ты пытался научиться чему-нибудь о растениях, - сказал он с укором.

Он начал громким голосом перечислять все те изменения личности, которые он мне рекомендовал предпринять. Я сказал, что я все это очень серьезно рассмотрел и нашел, что я, пожалуй, не смогу их выполнить, потому что каждое из них идет вразрез с моими убеждениями. Он заметил, что просто рассматривать их недостаточно, и то, что он мне сказал, было сказано не для забавы. Я стал опять настаивать, что, хотя я и мало сделал в смысле приспособления моей личной жизни к его идеям, но я действительно хотел научиться использованию растений.

После долгого неловкого молчания я смело спросил его:

- Будешь ли ты учить меня о пейоте, дон Хуан?

Он сказал, что одного моего намерения недостаточно и что узнать что-либо о пейоте, он назвал его "мескалито", в первый раз - дело серьезное. Казалось, сказать было больше нечего.

Однако, в начале вечера он устроил для меня испытание. Он поставил передо мной проблему, не дав никаких ключей к ее решению: найти благоприятное место или пятно на участке прямо перед его дверью, где мы обычно сидели и разговаривали. Пятно, где я мог бы всегда себя чувствовать счастливым и полным энергии. В течение ночи, пока я пытался найти "пятно", катаясь по земле, я дважды заметил перемену окраски однообразно темного грязного поля на указанном участке.

Проблема меня утомила, и я заснул на том месте, где я заметил перемену в окраске. Утром дон Хуан разбудил меня и заявил, что мой опыт был очень удачным. Я не только нашел благоприятное место, которое искал, но я также нашел противоположное ему - враждебное или отрицательное пятно и окраски, связанные с тем и другим.

Суббота, 24 июня 1961 года.

Ранним утром мы отправились в пустынный чапараль. Пока мы шли, дон Хуан объяснил мне, что нахождение "благоприятного" или "враждебного" пятна было очень важной потребностью человека, находящегося в диком месте. Я хотел перевести разговор на тему о пейоте, но он просто отказался разговаривать об этом. Он предупредил меня, что об этом не должно и упоминаться до тех пор, пока он сам не поднимет эту тему.

Мы уселись отдохнуть в тени высоких кустов в районе, поросшем густой растительностью. Пустынный чапараль вокруг нас еще не совсем высох. Это был теплый день, и мухи совсем замучили меня в то время, как они, казалось, совсем не беспокоили дона Хуана. Я думал, что он, может быть, просто игнорирует их, но потом я заметил, что они совершенно не садятся на его лицо.

- Иногда бывает необходимо найти благоприятное место быстро на открытой местности, - продолжал дон Хуан, - или, может быть, необходимо быстро определить, не является ли плохим то место, куда как раз собираешься сесть. Однажды мы сели отдохнуть около холма, и ты стал очень сердитым и беспокойным. Это место было враждебным тебе. Малышка ворона дала тебе предупреждение - помнишь?

Я вспомнил, что он предупреждал меня избегать этого места в будущем.

Я вспомнил также, что рассердился из-за того, что он не давал мне смеяться.

- Я думал, что ворона, которая пролетела над головой, была знаком для меня одного, - сказал он, - я бы никак не заподозрил, чтобы вороны были дружественными по отношению к тебе тоже.

- О чем ты говоришь?

- Ворона была знаком, - сказал он, - если бы ты знал о воронах, то ты бы избегал этого места, как чумы. Однако вороны не всегда бывают под рукой, чтобы дать предупреждение, и ты должен сам научиться находить подходящее место для ночлега или отдыха.

После долгой паузы дон Хуан внезапно повернулся ко мне и сказал, что для того, чтобы найти подходящее место для отдыха, все, что мне нужно сделать, так это скосить глаза. Он понимающе взглянул на меня и конфиденциальным тоном сказал, что я сделал, должно быть, именно это, когда катался по его двору, и таким образом смог найти два пятна и их окраски. Он дал мне понять, что его поразило мое достижение.

- Я в самом деле не знаю, что я сделал, - сказал я.

- Ты скосил свои глаза, - сказал он с ударением, - это и есть техника. Ты, должно быть, сделал это, хотя и не помнишь.

Дон Хуан затем описал технику, совершенное владение которой, как он сказал, потребует годы практики и которая состояла в том, чтобы постепенно заставлять глаза видеть раздельно одно и то же изображение. Отсутствие совпадения изображений вызывало двойное восприятие мира. Это двойное восприятие, согласно дону Хуану, давало возможность судить об изменениях в окружающем, которые глаза обычно не способны воспринять.

Дон Хуан стал подбивать меня попробовать это. Он заверил меня, что для зрения это не вредно. Он сказал, что я должен начать с того, чтобы смотреть короткими взглядами, почти уголками глаз. Он указал на большой куст и показал мне, как. У меня было очень странное ощущение, когда я видел, как глаза дона Хуана бросали на куст невероятно быстрые взгляды.

Его глаза напомнили мне тех непоседливых зверьков, которые не могут смотреть прямо. Мы прошли, наверное, час, в то время, как я старался не фокусировать свой взгляд ни на чем. Затем дон Хуан попросил меня начать разделять изображения, воспринимаемые каждым из моих глаз. Еще через час или около того у меня ужасно заболела голова, и я вынужден был остановиться.

- Ты думаешь, что ты сам сможешь найти для нас подходящее место отдохнуть? - спросил он меня. У меня не было никакого представления о том, что скрывается под критерием "подходящее место". Он терпеливо объяснил, что смотрение короткими взглядами позволяет глазам поймать необычные виды.

- Как это? - спросил я.

- Это не виды на самом деле, - сказал он, - это больше похоже на чувство. Если ты посмотришь на куст или дерево, или камень, где ты собираешься отдохнуть, то твои глаза могут дать тебе почувствовать, является ли это место лучшим местом для отдыха.

Я опять стал упрашивать его описать на что похожи эти чувства. Но он то ли просто не мог их описать, то ли просто не хотел этого делать. Он сказал, что я должен попрактиковаться в выборе места и затем он мне скажет, подействовали мои глаза или нет.

Один раз я уловил вид того, что, как мне показалось, было галькой, отражавшей свет. Я не мог увидеть этого света, если бы я сфокусировал мои глаза на ней, но если я охватывал участок быстрыми взглядами, то я мог уловить какого-то рода слабый отблеск. Я указал это место дону Хуану. Оно находилось на середине открытой незатененной площадки, лишенной густых кустов. Он громко расхохотался и затем спросил меня, почему я выбрал именно это место. Я объяснил, что увидел отблеск.

- Мне нет дела до того, что ты видел, - сказал он, - ты можешь увидеть слона. Что ты почувствовал, вот что важно.

Я не чувствовал ничего совсем. Он бросил на меня загадочный взгляд и сказал, что он хотел бы составить мне компанию и сесть отдохнуть вместе со мной там. Но он собирается сесть где-нибудь еще, пока я буду испытывать свой выбор.

Я сел, а он смотрел на меня с любопытством с расстояния 10-15 метров.

Через несколько минут он начал громко смеяться. Каким-то образом его смех нервировал меня. Он выводил меня из себя. Я почувствовал, что он насмехается надо мной и рассердился. Я начал сам у себя спрашивать мотивировки к тому, чтобы находиться здесь. Что-то было явно неладным в том, как протекали наши взаимоотношения с доном Хуаном. Я почувствовал, что я просто пешка в его когтях. Внезапно дон Хуан бросился ко мне со всей быстротой и потащил меня за руку волоком 3-4 метра. Он помог мне подняться и вытер пот со лба. Тут я заметил, что он выдохся до последнего предела.

Он похлопал меня по спине, и сказал, что я выбрал неправильное место, и ему пришлось спасать меня действительно срочно, потому что он увидел, что место, где я сидел, готово было уже захватить все мои чувства. Я засмеялся. Картина того, как дон Хуан бросился на меня, была очень забавной. Он действительно бежал, как юноша. Его ноги двигались так, как если бы он захватывал мягкую красноватую землю пустыни для того, чтобы катапультироваться через меня. То я видел, что он надо мной смеется, а то через секунду он уже тащил меня за руку.

Через некоторое время он стал уговаривать меня продолжить поиски подходящего для отдыха места. Мы продолжали идти, но я не замечал и не "чувствовал" совершенно ничего. Может быть, если бы я был более расслаблен, то я бы заметил или почувствовал что-нибудь, однако, я перестал сердиться на него. Наконец, он указал на какие-то камни, и мы остановились.

- Не разочаровывайся, - сказал дон Хуан, - нужно долгое время, чтобы правильно натренировать глаза.

Я ничего не сказал. Я не собирался разочаровываться из-за чего-то, чего я совсем не понимал. Однако, я был вынужден признать, что уже трижды, с тех пор как я начал навещать дона Хуана, я становился очень сердит и бывал разъярен до такой степени, что чуть ли не заболевал, сидя на тех местах, которые он называл плохими.

- Трюк состоит в том, чтобы чувствовать глазами, - сказал он, - сейчас твоя проблема в том, что не знаешь, что чувствовать. Однако же это придет к тебе с практикой.

- Может быть, ты скажешь мне, дон Хуан, что я должен чувствовать?

- Это невозможно.

- Почему?

- Никто не может тебе сказать, что ты будешь ощущать. Это не тепло и не свет, и не сияние, и не окраска. Это что-то еще.

- Можешь ты описать это?

- Нет. Все, что я могу сделать, так это дать тебе технику. Как только ты научишься разделять изображения и видеть все вдвойне, ты должен фокусировать свое внимание на участке между этими двумя изображениями.

Любое изменение, стоящее внимания, будет происходить именно там, в этом районе.

- Какого рода эти изменения?

- Это неважно. Важно чувство, которое ты будешь получать. Все люди различны. Ты видел отблеск сегодня, но это ничего не значит, потому что отсутствовало чувство. Я не могу тебе рассказать, как чувствовать, ты должен научиться этому сам.

В течение некоторого времени мы отдыхали в молчании. Дон Хуан закрыл свое лицо шляпой и оставался неподвижным, как если бы спал. Я ушел в записывание своих заметок, пока он не сделал внезапного движения, которое заставило меня подскочить. Он резко сел и посмотрел на меня, делая гримасу.

- У тебя есть склонность к охоте, - сказал он, - именно этому ты должен учиться охоте. Ты больше не будешь говорить о растениях.

Он выставил на секунду вперед свою челюсть, затем хитро добавил:

- Во всяком случае, я не думаю, что нам придется это когда-либо делать. Не так ли? - и засмеялся.

Остаток дня мы провели, бродя в разных направлениях, в то время, как он давал мне невероятно детальные объяснения о гремучих змеях. То, как они гнездятся, то, как они двигаются, их сезонное поведение, их уловки и их привычки. Затем он продолжал разрабатывать каждый из пунктов, которые заметил и, наконец, он поймал и убил большую змею. Он отрезал ей голову, вычистил внутренности, ободрал, а мясо пожарил. В его движениях была такая грация и ловкость, что чистым удовольствием было просто находиться рядом с ним. Я слушал его и следил за ним очарованно. Концентрация внимания у меня была настолько полной, что весь остальной мир практически исчез.

Есть змею было грубым возвращением в мир обычных дел. Я почувствовал тошноту, как только начал жевать кусочек змеиного мяса. Это было ложное отвращение, поскольку мясо было прекрасно. Но мой желудок, казалось, был независимой единицей. Я едва смог проглотить кусочек. Я думал, что у дона Хуана будет сердечный приступ из-за того, как он смеется.

После этого мы уселись для ленивого отдыха в тени скал. Я начал работать над своими заметками, и их объем заставил меня понять, что он дал мне поразительно большое количество информации о гремучих змеях.

- Твой охотничий дух вернулся к тебе, - сказал дон Хуан с серьезным видом, - теперь ты попался.

- Прошу прощения?

Я хотел, чтобы он уточнил свое заявление относительно того, что я попался, но он только смеялся и повторял его.

- Как я попался? - настаивал я.

- Охотники всегда будут охотиться, - сказал он, - я сам охотник.

- Ты хочешь сказать, что охотишься для того, чтобы жить.

- Я охочусь для того, чтобы жить. Я могу жить повсюду на земле.

Он указал рукой на все окружение.

- Быть охотником значит, что ты много знаешь. Это значит, что ты можешь видеть мир по-разному. Для того, чтобы быть охотником, нужно быть в совершенном равновесии со всем остальным. Иначе охота превратится в бессмысленное повседневное занятие. Например, сегодня мы поймали змейку. Я вынужден был извиниться перед ней за то, что прервал ее жизнь так внезапно и так окончательно. Я сделал то, что я сделал, зная, что моя собственная жизнь так же будет оборвана однажды тем же самым образом - внезапно и окончательно. Так что в целом мы и змеи на одной ступеньке. Одна из них накормила нас сегодня.

- Я никогда не понимал такого равновесия, когда я охотился, - сказал я.

- Это неправда, ты не просто убивал животных. Ты и твоя семья ели дичь.

Его заявление несло в себе уверенность человека, который был там.

Разумеется, он был прав. Были времена, когда я снабжал случайным мясом дичи всю мою семью.

После колебания я спросил:

- Откуда ты узнал об этом?

- Определенные вещи я просто знаю, - сказал он, - хотя я не могу тебе сказать, как.

Я рассказал ему, что мои тетки и дядья очень серьезно называли всех птиц, каких я приносил, "фазаны".

Дон Хуан сказал, что он очень легко себе может представить, как они называют "маленьким фазаном", и добавил с комической мимикой, как они будут жевать его. Необычные движения его челюстей вызвали во мне ощущение, что он действительно пережевывает птицу вместе с костями и перьями.

- Я действительно думаю, что у тебя есть склонность к охоте, - сказал он, глядя на меня, - а мы с тобой не за тот конец взялись. Может быть, ты захочешь изменить свой образ жизни для того, чтобы стать охотником.

Он напомнил мне, что я нашел с очень малой затратой сил с моей стороны, что в мире есть для меня хорошие и плохие места. Он добавил также, что я обнаружил специфические окраски, связанные с ними.

- Это означает, что у тебя склонность к охоте, - провозгласил он, - не всякий, кто попытается, найдет свои места и их окраску в одно и то же время.

- Быть охотником звучало очень красиво и романтически. Но для меня это был абсурд, поскольку я не интересовался охотой как-либо в особенности.

- Тебе не нужно заботиться о том, чтобы охотиться или любить охоту, - ответил он на мою жалобу, - у тебя есть естественная склонность. Я полагаю, что самые лучшие охотники никогда не любили охотиться. Они делают это хорошо и в этом все.

У меня было ощущение, что дон Хуан способен любой спор перевести на свою дорожку, и в то же время он утверждал, что совсем не любит разговаривать.

- Это так же, как то, что я тебе рассказывал об охотниках, - сказал он, - совсем не обязательно, чтобы я любил разговаривать. У меня просто есть склонность к этому, и я делаю это хорошо. Вот и все.

Я нашел его умственную подвижность действительно необыкновенной.

- Охотники должны быть исключительно жесткими индивидуумами, - продолжал он, - охотник очень мало оставляет случаю.

Я все время пытался убедить тебя, что ты должен научиться жить по-другому. До сих пор я не добился успеха, тебе не за что было ухватиться.

Теперь все по-другому. Я вернул назад твой дух охотника. Может быть, через него ты переменишься.

Я протестовал, что не хочу быть охотником. Я напомнил ему, что в самом начале я хотел, чтобы он мне просто рассказал о лекарственных растениях, но он заставил меня уйти настолько далеко от моей первоначальной цели, что я уже не могу ясно вспомнить, действительно ли я хотел учиться о растениях.

- Хорошо, - сказал он, - действительно хорошо. Если у тебя нет такой ясной картины того, что ты хочешь, ты можешь стать более смиренным.

- Давай скажем так. Для твоих целей, в действительности, не важно, будешь ли ты учиться о растениях или об охоте. Ты сказал мне это сам. Ты интересуешься всем, что тебе кто-либо может сказать. Правда?

Я сказал ему действительно так, пытаясь описать тематику антропологии и для того, чтобы привлечь его, как своего информатора.

Дон Хуан усмехнулся, очевидно, осознавая свой контроль над ситуацией.

- Я охотник, - сказал он, как бы читая мои мысли, - я очень мало оставляю случаю. Может быть, мне следует объяснить тебе, что я учился тому, чтобы быть охотником. Я не всегда жил так, как живу сейчас. В одной из точек своей жизни я должен был измениться. Теперь я указываю тебе направление. Я веду тебя. Я знаю, что я говорю. Кто-то научил меня всему этому, я не выдумал этого сам.

- Ты хочешь сказать, что у тебя был учитель, дон Хуан?

- Скажем так, что некто учил меня охотиться так, как я хочу научить теперь тебя, - сказал он и быстро переменил тему.

- Я думаю, что когда-то охота была одним из величайших действий, которые мог выполнять человек. Все охотники были могущественными людьми. И на самом деле охотник был вынужден быть могущественным, для того, чтобы выстоять напор той жизни.

Внезапно меня охватило любопытство. Уж не говорит ли он о времени, предшествующем завоеванию? Я начал прощупывать его.

- Когда было то время, о котором ты говоришь?

- Давным-давно.

- Когда? Что означает давным-давно?

- Это означает давным-давно, или, может, это означает сейчас, сегодня. Это не имеет значения. Однажды люди знали, что охотник является лучшим из людей. Теперь не каждый это знает. Но есть достаточное количество людей, которые знают. Я это знаю. Однажды ты будешь знать.

Понимаешь, что я имею в виду?

- Что, это индейцы-яки думают так об охотниках? Именно это я хочу узнать.

- Не обязательно.

- А индейцы пима?

- Не все они, но некоторые.

Я назвал различные соседние группы, я хотел подбить его к заявлению, что охота была разделяемым поверьем и практикой особых людей. Но он избегал прямого ответа, поэтому и переменил тему.

- Зачем ты все это делаешь для меня, дон Хуан? - спросил я. Он снял свою шляпу и почесал виски с разыгранным замешательством.

- Я имею уговор с тобой, - сказал он мягко, - у других людей есть такой же уговор с тобой. Когда-нибудь у тебя у самого будет такой уговор с другими. Скажем, что сейчас мой черед. Однажды я обнаружил, что, если я хочу быть охотником, достойным самоуважения, то я должен изменить свой образ жизни. Обычно я очень много хлюпал носом и жаловался. У меня были веские причины к тому, чтобы чувствовать себя обделенным. Я индеец, а с индейцами обращаются, как с собаками. Я ничего не мог сделать, чтобы исправить такое положение. Поэтому все, что мне оставалось, так это моя печаль. Но затем фортуна сжалилась надо мной, и некто научил меня охотиться. И я понял, что то, как я жил, не стоило того, чтобы жить...

Поэтому я изменился.

- Но я счастлив своей жизнью, дон Хуан. Зачем я должен менять ее?

Он начал петь мексиканскую песню очень мягко, а затем стал мурлыкать ее мотив. Его голова покачивалась вверх и вниз, следуя ритму песни.

- Ты думаешь, что ты и я равны? - спросил он резким голосом.

Его вопрос застал меня врасплох. Я ощутил странное гудение в ушах, как если бы он действительно выкрикнул свои слова, чего он на самом деле не сделал. Однако в его голосе был металлический звук, который отозвался у меня в ушах.

Я поковырял в левом ухе мизинцем левой руки. Мои уши чесались все время, и я постоянно и нервно протирал их изнутри мизинцами. Эти движения были подрагиваниями моих рук целиком.

Дон Хуан следил за моими движениями с явной заинтересованностью.

- Ну... Равны мы? - спросил он.

- Конечно, мы равны, - сказал я.

В действительности, я оказывал снисхождение. Я чувствовал к нему очень большое тепло, несмотря на то, что временами я просто не знал, что с ним делать. И все же я держал в уголке своего мозга, хотя никогда и не произносил этого, веру в то, что я, будучи студентом университета, человеком цивилизованного западного мира, был выше, чем индеец.

- Нет, - сказал он спокойно, - мы не равны.

- Но почему же, мы действительно равны, - запротестовал я.

- Нет, - сказал он мягким голосом, - мы не равны. Я охотник и воин, а ты - паразит.

У меня челюсть отвисла. Я не мог поверить, что дон Хуан действительно сказал это. Я уронил записную книжку и оглушено уставился на него, а затем, конечно, я разъярился.

Он взглянул на меня спокойными и собранными глазами. Я отвел глаза, и затем он начал говорить. Он выражал свои слова ясно. Они текли гладко и смертельно. Он сказал, что я паразитирую за счет кого-либо другого. Он сказал, что я не сражаюсь в своих собственных битвах, но в битвах каких-то неизвестных людей, что я не хочу учиться о растениях или об охоте или о чем-нибудь еще, и что его мир точных поступков и чувств, и решений был бесконечно более эффективен, чем тот разболтанный идиотизм, который я называю "моя жизнь".

После того, как он окончил говорить, я был нем. Он говорил без агрессивности или недовольства, но с такой силой и в то же время с таким спокойствием, что я даже не сердился больше.

Психология bookap

Мы молчали. Я чувствовал раздражение и не мог думать ни о чем и не мог ничего подходящего сказать. Я ждал, пока он нарушит тишину. Проходили часы. Дон Хуан постепенно становился неподвижным, пока его тело не приобрело странную, почти пугающую застывшесть. Его силуэт стало трудно различать по мере того, как темнело. И, наконец, когда стало совершенно темно вокруг нас, он слился с чернотой камней, его состояние неподвижности было таким полным, что, казалось, он не существует больше. Была уже полночь, когда я, наконец, понял, что он может и будет оставаться неподвижным в этой глуши в этих скалах, может быть, всегда, если ему так нужно. Его мир точных поступков и чувств и решений был действительно выше моего.

Я тихо дотронулся до его руки, и слезы полились у меня.