Часть первая. "Останавливание мира".

11. Настроение воина.

Я подъехал к дому дона Хуана в четверг 31 августа 1961 года, и еще прежде, чем я успел приветствовать его, он просунул голову через окошко моей машины и сказал, улыбнувшись:

- Мы должны проехать довольно большое расстояние к месту силы, а уже почти полдень.

Он открыл дверцу машины, сел рядом со мной на переднем сиденье и показал, чтобы я ехал на юг примерно 70 миль. Затем мы повернули на восток по грунтовой дороге и ехали по ней, пока не достигли подножия гор. Я остановил машину у дороги в углублении, которое выбрал дон Хуан потому, что оно было достаточно глубоко для того, чтобы скрыть машину из вида.

Отсюда мы направились прямо вниз к вершине низких холмов, пересекающих широкую, плоскую пустынную местность.

Когда стемнело, дон Хуан выбрал место для сна. Он требовал полной тишины.

На следующий день мы перекусили и продолжили наше путешествие в восточном направлении. Растительность уже не была пустынным кустарником.

Это была сочная зелень горных кустов и деревьев.

Около полудня мы забрались на вершину гигантского утеса неоднородной скалы, которая была похожа на стену. Дон Хуан сел и сделал мне знак, чтобы я сел также.

- Это место силы, - сказал он после секундной паузы, - это место, где давным-давно были захоронены воины.

В этот момент ворона пролетела прямо над нами, каркая. Дон Хуан пристально следил за ее полетом. Я рассматривал скалу и размышлял над тем, где тут могут быть зарыты воины, когда он похлопал меня по плечу.

- Не здесь, дурень, - сказал он, улыбаясь, - там, внизу.

Он указал на поле прямо под нами на дне лощины к востоку и объяснил, что поле, о котором он говорит, окружено естественной каменной изгородью из валунов. С того места, где я сидел, я увидел участок, который может быть был метров двести в диаметре и выглядел правильным кругом. Густые кусты покрывали его поверхность, маскируя валуны. Я бы не заметил ее совершенной округлости, если бы дон Хуан не указал мне на это.

Он сказал, что существует множество таких мест, разбросанных в старом мире индейцев, они не обязательно являлись местами силы, как некоторые холмы или горные образования, которые были жилищем духов, но скорее местами просветления, где человек может научиться, где можно найти решения проблем.

- Мы собираемся провести здесь всю ночь?

- Я так думал, но маленькая ворона только что сказала мне не делать этого.

Я хотел разузнать побольше о воронах, но он сделал мне нетерпеливый знак замолчать.

- Посмотри на тот круг валунов, - сказал он, - зафиксируй его в своей памяти и потом, когда-нибудь, ворона приведет тебя к другому такому месту.

Чем совершеннее его округлость, тем больше его сила.

- И что же, кости воинов все еще зарыты здесь?

Дон Хуан сделал смешной жест замешательства, а затем широко улыбнулся.

- Это не кладбище, - сказал он, - никто не закопан здесь. Я сказал, что воины когда-то были похоронены здесь. Я имел в виду, что они приходили сюда, чтобы схорониться здесь на ночь, на два дня или на тот период времени, какой им было нужно. Я не подразумевал, что кости мертвых людей захоронены здесь. Мне нет дела до кладбищ. В них нет силы. В костях воина есть сила, однако. Но они никогда не бывают похоронены на кладбищах. Еще больше силы в костях человека знания, однако было бы практически невозможно найти их.

- Кто такой человек знания, дон Хуан?

- Любой может стать человеком знания. Как я уже говорил тебе, воин является неуязвимым охотником, который охотится за силой. Если он добьется успеха в своей охоте, то он может стать человеком знания.

- Что ты...

Он оборвал мой вопрос движением головы. Он встал и, сделав мне знак следовать за ним, начал спускаться с крутой восточной стороны утесов.

Почти незаметная тропинка вела в направлении круглого участка. Мы медленно пробирались по опасной тропе, и когда мы достигли дна, то дон Хуан, совершенно не останавливаясь, повел меня через густой чапараль на середину круга. Там он при помощи толстых сухих веток подмел и очистил место для нас. Это место, на которое мы сели, также было совершенно круглым.

- Я собирался похоронить тебя здесь на всю ночь, но сейчас я знаю, что еще не время. У тебя нет силы. Я собираюсь похоронить тебя только на короткое время.

Я стал очень нервозен при мысли о том, что меня похоронят, и спросил, как он планирует это сделать. Он хихикнул, как ребенок, и начал собирать сухие ветки. Он не позволил мне помочь ему, сказав, чтобы я сидел и ждал.

Собранные ветки он бросил на середину очищенного круга. Затем он заставил меня лечь головой к востоку, подложил мне под голову мой пиджак и построил вокруг моего тела клетку. Он соорудил ее, втыкая кусочки веток длиной около 90 сантиметров в мягкую землю. Те ветки, которые кончались развилкой, служили поддержкой для длинных палок, которые образовали основу клетки и придали ей вид открытого гроба. Он закрыл коробкообразную клетку, поместив небольшие ветки и листья поверх длинных палок, закрыв меня от плечей и вниз. Он оставил мою голову высовываться наружу с пиджаком вместо подушки.

Затем он взял толстый кусок сухого дерева и, пользуясь им, как копательным приспособлением, наковырял вокруг меня земли и покрыл ею клетку.

Решетка была настолько прочной и листья были так хорошо положены, что ни крупинки земли не свалилось внутрь. Я свободно мог двигать ногами и фактически мог бы влезать и вылезать.

Дон Хуан сказал, что обычно воин строит клетку, а затем проскальзывает в нее и заделывает ее изнутри.

- А как насчет животных? - спросил я, - не могут ли они раскопать поверхностную землю, пробраться в клетку и поранить человека?

- Нет, это не забота для воина. Это забота для тебя, потому что у тебя нет силы. Воин, с другой стороны, руководимый своей несгибаемой целеустремленностью, может отразить все, что угодно. Ни крыса, ни змея, ни горный лев не смогут побеспокоить его.

- Для чего они закапывают себя, дон Хуан?

- Для просветления и для силы.

Я испытывал исключительно приятное чувство мира и удовлетворенности.

Мир в этот момент казался спокойным. Спокойствие было исключительным и в то же время облегчающим. Я не привык к такого рода тишине. Я попытался заговорить, но он оборвал меня. Через некоторое время спокойствие места подействовало на мое настроение. Я начал думать о своей жизни и о своей личной истории и испытал знакомое чувство печали и угрызения совести. Я сказал ему, что не заслуживаю того, чтобы быть здесь. Что его мир силен и честен, а я слаб, и что мой дух был искажен обстоятельствами моей жизни.

Он засмеялся и пригрозил укрыть мою голову землей, если я буду продолжать говорить в таком же духе. Он сказал, что я человек, и как всякий человек заслуживаю всего, что есть в судьбе человека. Радость, боль, печаль и борьба, и что природа поступков не важна, если он действует, как воин.

Понизив свой голос почти до шепота, он сказал, что если я в самом деле чувствую, что мой дух искажен, то я должен просто фиксировать его, собрать его, сделать его совершенным, потому что во всей нашей жизни нет никакой другой задачи, которая была бы более стоящей. Не фиксировать дух, означает искать смерть, а это то же самое, что ничего не искать, поскольку смерть собирается схватить нас вне зависимости от чего-либо.

Он сделал паузу на долгое время, а затем сказал тоном глубокого убеждения.

- Искать совершенства духа воина - это единственная задача, стоящая нас, как людей.

Его слова действовали, как катализатор. Я чувствовал груз моих прошлых поступков, как независимую и тянущую назад ношу. Я признал, что для меня нет никакой надежды. Я начал плакать, говоря о своей жизни. Я сказал, что я болтаюсь уже так долго, что я стал нечувствительным к боли и печали за исключением тех редких случаев, когда я осознаю свое одиночество и свою бесполезность.

Он не сказал ничего. Он ухватил меня за подмышки и вытащил из клетки.

Я сел, когда он меня отпустил. Он тоже уселся. Неловкая тишина установилась между нами. Я думал, что он дает мне время прийти в себя. Я вытащил записную книжку и от нервозности начал строчить в нее. Я чувствовал...

- Ты чувствуешь себя, как лист, отданный на волю ветра, не так ли? - сказал он, глядя на меня.

Именно так я себя и чувствовал. Он, казалось, был слит со мной. Он сказал, что мое настроение напомнило ему песню и начал петь ее тихим голосом. Его поющий голос был очень приятен, и слова песни захватили меня:

Я так далеко от неба, где я был рожден. Бесконечная ностальгия затопляет мои мысли. Сейчас, когда я так одинок и печален, как листик на ветру, я хочу иногда плакать, иногда я хочу смеяться от тоски /ке лехос эстой дель сьелло донде э насидо. Именса ностальхиа инваде ми пенсамьенто. Аора кээстой там соло и тристэ куаль оха аль вьенто, сисьера льорар, кисьера рэир дэ сентимьенто/.

Мы не говорили в течение долгого времени. Наконец, он прервал тишину.

- С того времени, как ты был рожден, так или иначе, но кто-нибудь что-нибудь делал для тебя, - сказал он.

- Это верно, - сказал я.

- И они делали что-то для тебя против твоей воли.

- Верно.

- А теперь ты беспомощен, как лист на ветру.

- Это верно. Все так и есть.

Я сказал, что обстоятельства моей жизни временами бывали опустошительными. Он слушал внимательно, но я не мог понять, то ли он просто соглашается, или искренне заинтересован до тех пор, пока не заметил, что он старается скрыть улыбку.

- Как бы сильно тебе ни нравилось чувство жалости к самому себе, ты должен изменить это, - сказал он мягким голосом, - это не подходит к жизни воина.

Он засмеялся и еще раз спел песню, но изменил интонацию некоторых слов. В результате получился плачущий куплет. Он указал, что причиной того, что мне понравилась песня, было то, что в своей собственной жизни я не делал ничего другого, как только находил во всем недостатки и плакал. Я не мог с ним спорить. Он был прав. Я, однако же, я считал, что у меня достаточно причин, оправдывающих мое чувство того, что я как лист на ветру.

- Самая трудная вещь в мире - принять настроение воина, - сказал он.

- нет пользы в том, чтобы печалиться, жаловаться или чувствовать себя оправданным в том, что ты так делаешь, и верить в то, что кто-то всегда что-то делает для нас. Никто и ничего никому не делает, а менее всего воину.

Ты здесь со мной, потому что ты хочешь быть здесь. Ты должен принять полную ответственность за свои поступки к настоящему времени. Так, чтобы мысль о том, что ты находишься в воли ветра, была неприемлема.

Он поднялся и начал разбирать клетку. Он ссыпал землю обратно туда, откуда он ее взял и тщательно рассовал все палки в чапараль. Затем он покрыл чистое место мусором, оставив место таким, как если бы его никогда ничто не касалось.

Я сделал замечание относительно его скрытности. Он сказал, что хороший охотник узнает, что мы были здесь вне зависимости от того, какими

осторожными мы будем, потому что следы людей не могут быть полностью стерты.

Он сел, скрестив ноги, и велел мне сесть как можно удобнее лицом к тому месту, где он закапывал меня, и оставаться в таком состоянии, пока мое настроение печали не рассеется.

- Воин закапывает себя для того, чтобы найти силу, а не для того, чтобы плакать от жалости к самому себе.

Я сделал попытку объясниться, но он остановил меня нетерпеливым движением головы. Он сказал, что должен был вытащить меня из клетки, как можно быстрее, потому что мое настроение было невыносимым, и он побоялся, что место воспользуется моей мягкотелостью и причинит мне вред.

- Жалость к самому себе не уживается с силой, - сказал он, - настроение воина призывает к контролю над самим собой и в то же самое время оно призывает к отрешенности.

- Как это может быть? - спросил я, - как он может контролировать самого себя и быть отрешенным в одно и то же время?

- Это трудная техника, - сказал он.

Он, казалось, раздумывал, продолжать ли говорить. Дважды он, казалось, собирался что-то сказать, но останавливал себя и улыбался.

- Ты еще не преодолел своей печали, - сказал он, - ты все еще чувствуешь себя слабым, и поэтому нет возможности говорить о настроении воина сейчас.

Почти час прошел в полном молчании. Затем он внезапно спросил меня, как мои успехи в изучении техники сновидения, которой он научил меня. Я практиковал ее очень усердно и после монументальных усилий получил до какой-то степени способность контролировать свои сны. Дон Хуан был очень прав, говоря, что эти упражнения можно рассматривать, как развлечения.

Впервые в моей жизни меня еще что-то ждало впереди, когда я ложился спать.

Я дал ему детальный отчет о своих успехах.

Довольно легко оказалось научиться удерживать изображение своих рук после того, как я научился командовать самому себе смотреть на них. Мои видения, хотя и не всегда моих собственных рук, длились по-видимому долгое время, пока я, наконец, не терял над ними контроля и не погружался в обычные непредсказуемые сны. У меня совсем не было воли над тем, когда я дам себе команду смотреть на свои руки или же смотреть на другие моменты сна. Это просто происходило, и все. В какой-то момент я вспоминал, что я должен посмотреть на свои руки, а затем на окружающее. Были ночи, однако, когда я не мог припомнить, чтобы я что-либо делал совершенно.

Он, казалось, был удовлетворен и захотел узнать, какие темы сновидений я обычно находил в своих видениях. Я не мог подумать ни о чем конкретном и стал пересказывать кошмарный сон, который я видел предыдущей ночью.

- Не будь таким заинтересованным, - сказал он сухо.

Я рассказал ему, что я записывал все детали моих снов. С тех пор, как я начал практиковать смотрение на свои руки, мои сны стали очень впечатляющими, и моя способность вспоминать их увеличилась до такой степени, что я мог помнить малейшие детали. Он сказал, что следить за ними было пустой тратой времени, потому что детали и их живость ни коим образом не были важны.

- Обычные сны становятся очень живыми, как только ты начинаешь настраивать сновидение, - сказал он, - эта живость и ясность являются ужасающим барьером, и с тобой тут дело обстоит хуже, чем с кем-либо вообще, кого я встречал в своей жизни. У тебя наихудшая мания. Ты записываешь все, что можешь.

Со всей честностью я считал, что делаю то, что нужно. Составляя подробнейшие отчеты о своих снах, я получал до какой-то степени ясность относительно природы явлений, которые проходили передо мной во сне.

- Брось это, - сказал он повелительно, - это ничему не помогает. Все, что ты при этом делаешь, это отвлекаешь себя от цели сновидения, которая состоит в контроле и силе.

Он лег и закрыл глаза шляпой и говорил, не глядя на меня.

- Я собираюсь напомнить тебе всю ту технику, которую ты должен практиковать, - сказал он, - прежде всего, как исходная точка, ты должен фокусировать свой взгляд на руках. Затем переноси свой взгляд на другие предметы и смотри на них короткими взглядами. Фокусируй свой взгляд на как можно большем количестве вещей. Помни, что если ты бросаешь только короткий взгляд, то изображение не смещается. Затем возвращайся обратно к своим рукам.

Каждый раз, когда ты смотришь на свои руки, ты возобновляешь силу, необходимую для сновидения. Поэтому вначале не смотри на слишком много вещей. Четырех предметов будет достаточно на один раз. Позднее ты сможешь увеличить их количество, пока не сможешь охватывать все, что ты хочешь. Но как только изображения начнут смещаться и ты почувствуешь, что ты теряешь контроль - возвращайся к своим рукам.

Когда ты почувствуешь, что можешь смотреть на вещи неопределенно долгое время, ты будешь готов к тому, чтобы приступить к новой технике. Я собираюсь тебя научить этой новой технике сейчас, но ожидаю, что ты применишь ее только тогда, когда будешь готов.

Он молчал примерно четверть часа. Наконец, он сел и взглянул на меня.

- Следующий шаг в настройке сновидений состоит в том, чтобы научиться путешествовать, - сказал он, - точно так же, как ты научился смотреть на свои руки, ты должен заставить себя двигаться, перемещаться в различные места. Сначала ты должен установить то место, куда ты хочешь попасть.

Выбери хорошо известное место. Может быть, школу или парк, или дом твоего друга. Затем заставь себя отправиться туда.

Эта техника очень трудна. Ты должен выполнить две задачи. Ты должен заставить себя переместиться в определенное место и затем, когда ты добьешься совершенства в этой технике, ты должен научиться контролировать точное время своих путешествий.

Записывая его заявления, я чувствовал, что я действительно штучка.

Действительно, я записываю безумные инструкции, сшибая самого себя с ног для того, чтобы следовать им. Я испытал волну угрызений и раздражения.

- Что ты делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я, на этот раз имея в виду действительно то, что говорил.

Он казался удивленным. Секунду он смотрел на меня, затем улыбнулся.

- Этот же самый вопрос ты задавал мне уже множество раз. Я ничего с тобой не делаю. Ты делаешь себя доступным силе, ты охотишься, а я просто веду тебя.

Он наклонил голову набок и изучающе смотрел на меня. Он взял меня одной рукой за подбородок, а другой за голову, а затем подвигал моей головой взад и вперед. Мышцы моей шеи были очень напряжены, и движение головы сняло напряжение. Дон Хуан взглянул вверх на небо и, казалось, рассматривал там что-то.

- Время уходить, - сказал он сухо и поднялся. Мы пошли в восточном направлении до тех пор, пока не пришли к роще невысоких деревьев в долине между двумя большими холмами. К этому времени было уже почти пять часов вечера. Он сказал, что мы, возможно, проведем ночь на этом месте. Он указал на деревья и сказал, что где-то здесь рядом есть вода.

Он напряг свое тело и, как животное, начал нюхать воздух. Я мог видеть, как мышцы его живота сокращались очень быстрыми короткими толчками, когда он вдыхал и выдыхал воздух через нос короткими движениями.

Он велел мне делать то же самое, и самому найти, где есть вода. Я охотно попытался подражать ему. Через 5-6 минут быстрого дыхания у меня закружилась голова, но ноздри необычайным образом прочистились, и я действительно ощутил запах речной ивы. Однако я не мог сказать, откуда он идет.

Дон Хуан сказал, чтобы я несколько минут отдохнул, а затем вновь включил мое нюханье. Второй раунд был более интенсивен. Я действительно мог выделять запах речной ивы, доносившийся справа от меня. Мы отправились в этом направлении и примерно в четверти мили обнаружили болотистое место со стоячей водой. Мы прошли вокруг него к несколько более высокой плоской площадке. Над этой площадкой и вокруг нее чапараль был очень густой.

- Это место кишмя кишит горными львами и другими более мелкими кошками, - сказал дон Хуан невзначай, как если бы это было совсем обычным наблюдением. Я подбежал к нему, и он расхохотался.

- Обычно я сюда не прихожу совсем, - сказал он, - но ворона указала в этом направлении. В этом должно быть что-либо особенное.

- Нам действительно нужно быть здесь, дон Хуан?

- Да, мы здесь будем, иначе бы я избегал этого места.

Я стал исключительно нервозен. Он велел мне внимательно слушать то, что он мне скажет.

- Единственная вещь, которую можно делать в таком месте, - сказал он, - это охотиться на горных львов. Поэтому я собираюсь научить тебя, как это делать.

Есть особых способ конструирования ловушки для водяных крыс, которые живут вокруг водяных дыр. Они служат приманкой. Бока клетки падают и очень острые шипы высовываются с обеих сторон. Когда клетка собрана, шипы скрыты, и они ничего не могут поранить до тех пор, пока что-либо не упадет на клетку. В этом случае боковые стороны клетки падают, а шипы пронзают то, что ударилось в ловушку.

Я не мог понять, что он имеет в виду, но он нарисовал диаграмму на земле и показал мне, что если боковые палки клетки поместить на обманчивых пустых местах рамы, то клетка сломается с обеих сторон, если что-либо обрушится на ее вершину.

Шипами были заостренные палочки из твердого дерева, которые размещались вокруг рамы и хорошенько укреплялись.

Дон Хуан сказал, что обычно тяжелый груз камней размещается поверх клетки на полках, которые соединялись клеткой и нависали на некотором расстоянии над ней. Когда горный лев приходил к ловушке, приманенный водяными крысами, то он обычно старался сломать ее, ударив лапами со всей силой. При этом шипы проткнут его лапы, и кошка с испугу подпрыгнет, обрушив на себя каскад камней.

- Когда-нибудь тебе может понадобиться поймать горного льва, - сказал он, - у них есть особые силы. Они очень осторожны, и единственный способ поймать их, - это обманув их при помощи боли и запаха речных ив.

С поразительной скоростью и ловкостью он собрал ловушку и после долгого ожидания поймал трех толстых белкоподобных грызунов.

Он велел мне нарвать пучок ивы у края болота и натереть ими свою одежду. Сам он сделал то же самое. Затем быстро и ловко он сплел из прутьев две простые сетки, нагреб из болота большую кучу зеленых растений и грязи и принес их обратно на площадку, на которой укрылся. В это время грызуны, похожие на белок, начали очень громко верещать.

Дон Хуан заговорил со мной из своего убежища и сказал, чтобы я, воспользовавшись другой сеткой, собрал побольше ила и растений и грязи и забрался на нижние ветки деревьев рядом с ловушкой, где находились грызуны.

Дон Хуан сказал, что он не хочет поранить кошку или грызунов, поэтому он собирается облить льва грязью, как только тот явится к ловушке. Он сказал, чтобы я находился в алертном состоянии и ударил кошку своим свертком после того, как это сделает он, для того, чтобы прогнать ее. Он посоветовал мне быть особенно осторожным, чтобы не свалиться с дерева. Его последние наставления заключались в том, чтобы я сидел так спокойно, что слился бы с ветвями.

Я не мог видеть того места, где был дон Хуан. Визг грызунов стал особенно громким, и, наконец, стемнело настолько, что я едва мог различать общие очертания рельефа. Я услышал внезапно близкий звук мягких шагов и приглушенное кошачье урчание. Затем очень мягкий рык, и грызуны, похожие на белок, перестали визжать. Именно в это время я увидел темную массу животного прямо под тем деревом, на котором я сидел. Прежде, чем я смог разобраться, горный это лев или нет, он прыгнул на ловушку. Но еще прежде, чем он ее достиг, что-то ударило его и заставило взвиться. Я швырнул свой сверток, как советовал мне дон Хуан. Я промахнулся, однако его падение вызвало очень громкий звук. В то же самое мгновение дон Хуан издал целую серию пронизывающих воплей, которые вызвали у меня озноб на спине, и кошка с необычайной живостью спрыгнула на площадку и исчезла.

Дон Хуан продолжал издавать пронизывающие звуки еще некоторое время, а затем велел мне спуститься с дерева, взять клетку с белками, забраться на площадку и присоединиться к нему так быстро, как только смогу.

В невероятно короткий период времени я был уже рядом с доном Хуаном.

Он велел мне имитировать свои завывания как можно лучше для того, чтобы удерживать льва в отдалении, пока он не разберет клетку и не выпустит грызунов.

Я стал завывать, но не мог произвести того же самого эффекта. От возбуждения мой голос был грубым.

Он сказал, что нужно кричать с действительным чувством и в то же самое время отрешиться от самого себя, потому что лев все еще находится поблизости. Внезапно я действительно понял всю ситуацию. Лев-то был реален. Я издал целую серию великолепных пронзительных воплей.

Дон Хуан покатился со смеху. Он дал мне повопить, а затем сказал, что мы должны убраться с этого места как можно тише, потому что лев не дурак и уже, наверное, возвращается туда, где мы были.

- Он наверняка последует за нами, - вне зависимости от того, как осторожны мы будем, мы оставляем за собой след такой же широкий, как панамериканская шоссейная дорога.

Я шел вплотную к дону Хуану. Время от времени он останавливался и слушал. Однажды он бросился бежать в темноте, и я последовал за ним, выставив руки перед глазами для того, чтобы защитить глаза от ветвей.

Наконец, мы добрались до основания утеса, у которого были ранее.

Дон Хуан сказал, что если нам удастся забраться на вершину и нас не стащит вниз лев, то мы будем в безопасности. Он полез первый, показывая нам дорогу. Мы начали карабкаться в темноте. Не знаю, как, но я следовал за ним совершенно уверенными шагами. Когда мы были уже у вершины, я услышал особый крик животного. Он был похож немножко на мычание коровы, но длиннее и более грубый.

- Наверх, наверх! - взревел дон Хуан. Когда он достиг плоской вершины утеса, я уже сидел, переводя дыхание.

Он покалился на землю. На секунду я подумал, что это от напряжения, которое оказалось слишком велико для него, но он хохотал над моим быстрым карабканьем.

Мы сидели в полной тишине в течение двух часов, а затем отправились обратно к моей машине.

Воскресенье, 3 сентября, 1961 года.

Дона Хуана не было дома, когда я проснулся. Я работал над своими заметками, и у меня не было времени для того, чтобы еще собрать немножко топлива в окружающем чапарале до того, как он вернулся. Он начал смеяться над тем, что он называл моим распорядком питания в полдень. Но и сам подсел к моим сэндвичам.

Я сказал ему, что случившееся с горным львом озадачивает меня.

Оглядываясь назад, все это казалось мне нереальным, как будто бы кто-то все подстроил для моей пользы. Последовательность событий была такой быстрой, что у меня на самом деле не было времени, чтобы испугаться. У меня было достаточно времени для того, чтобы действовать, но недостаточно для того, чтобы размышлять над обстоятельствами. Пока я делал свои заметки, мне на ум пришел вопрос: действительно ли я видел горного льва?

- Это был горный лев, - сказал дон Хуан повелительно.

- Это что, было действительно настоящее животное в плоти и крови?

- Конечно.

Я сказал ему, что мои подозрения возникли из-за легкости всего этого события. Все было так, как будто лев ждал где-то в сторонке и был выучен поступать именно так, как планировал дон Хуан.

Его не затронул каскад моих скептических замечаний. Он стал смеяться надо мной.

- Ты забавный парень, - сказал он, - ты видел и слышал этого кота. Он был как раз под тем деревом, где ты находился. Он не почуял тебя и не прыгнул на тебя из-за речных ив. Они отбивают любой другой запах, даже для кошек. И на коленях у тебя была целая куча их.

Я сказал, что не то, чтобы сомневаюсь в нем, но все, что случилось той ночью, было совершенно чуждым для событий дней повседневной жизни. На некоторое время, пока я делал свои заметки, у меня даже было чувство, что это дон Хуан сам разыграл роль льва. Однако, мне пришлось отбросить эту идею, поскольку я действительно видел в темноте очертания четырехногого животного, бросившегося на клетку, а потом прыгнувшего на платформу.

- Почему ты устраиваешь такой шум? - спросил он, - это был просто большой кот. Там в горах таких котов должны быть тысячи. Большое дело. Ты, как обычно, фокусируешь свои внимание совершенно не на том. Нет никакой разницы в том, был это лев или мои штаны. Твои чувства в этот момент - вот что считается.

За всю жизнь я никогда не видел и не слышал большого дикого кота на охоте. Когда я подумал об этом, то я не смог перешагнуть через тот факт, что один из них был всего в нескольких футах от меня.

Дон Хуан терпеливо слушал, пока я рассказывал ему обо всем, что случилось.

- Почему такой страх перед большим котом? - спросил он с инквизиторским выражением, - ты бывал вблизи от большинства животных, которые живут в этой местности, и ты никогда не был напуган ими до такой степени. Ты любишь кошек?

- Нет, не люблю.

- Ну и забудь тогда о ней. Во всяком случае, урок состоял не в том, как охотиться на львов.

- А в чем же он был?

- Маленькая ворона указала именно на это место мне, и на этом месте я "увидел" возможность заставить тебя понять, как действуют, находясь в настроении воина.

Все, что ты делал прошлой ночью, было сделано в правильном настроении. Ты контролировал себя и в то же самое время ты был отрешен, когда ты спрыгнул с дерева, чтобы поднять клетку и подбежал ко мне. Ты не был парализован страхом. И потом, у вершины утеса, когда лев взвизгнул сзади, ты двигался очень хорошо. Я уверен, что ты не поверил бы в то, что ты сделал, если бы взглянул на тот утес в дневное время. Ты был в достаточной степени отрешен и в то же время имел в достаточной степени контроль над собой. Ты не оступился и не намочил в штаны, и в то же время ты забрался на эту стену в полной темноте. Ты мог оступиться и убиться; чтобы лезть на эту стену в темноте, требуется держаться за самого себя и отступиться от самого себя в одно и то же время. Именно это я называю настроением воина.

Я сказал, что что бы там я ни делал прошлой ночью, все это было продуктом моего страха, а не результатом настроения, контроля и отрешенности.

- Я это знаю, - сказал он, улыбаясь, - и я хотел показать тебе, что ты способен подстегнуть себя к тому, чтобы выйти из своих границ, если ты находишься в соответствующем настроении. Страх загнал тебя в настроение воина, но сейчас, когда ты знаешь об этом, все, что угодно, может служить тебе, чтобы войти в него.

Я хотел с ним спорить, но мои мысли не были достаточно ясны. Я чувствовал необъяснимое раздражение.

- Удобно всегда действовать в таком настроении, - продолжал он, - оно проносит тебя через всякую чушь и оставляет очищенным. Это было большое чувство, когда ты достиг вершины утеса, разве не так?

- Я сказал, что понял то, о чем он говорит, и, однако же, чувствую, что было бы глупым пытаться приложить его учение к повседневной жизни.

- Настроение воина требуется для каждого отдельного поступка, - сказал он, - иначе становишься рассеянным и неуклюжим. В жизни нет такой силы, в которой отсутствовало бы это настроение. Посмотри на себя. Все обижает и огорчает тебя. Ты хнычешь и жалуешься, и чувствуешь, что каждый заставляет тебя плясать под свою дудку. Ты - листик, отданный на волю ветра. В твоей жизни нет силы. Что за отвратительное чувство, должно быть!

Воин, с другой стороны, является охотником. Он рассчитывает все. Это контроль. Но после того, как его расчеты окончены, он действует. Он отступается. Это отрешение. Воин не является листиком, отданным на волю ветра. Никто не может его толкнуть. Никто не может заставить его поступать против самого себя или против того, что он считает нужным. Воин настроен на выживание. И он выживает наилучшим способом из всех возможных.

Мне нравились его мысли, хотя я думал, что они нереалистичны. Для того сложного мира, в котором я жил, они казались слишком упрощенными.

Он рассмеялся над моими возражениями, а я настаивал на том, что настроение воина, вероятно, не сможет мне помочь преодолеть чувство обиды или действительного вреда, наносимого поступками окружающих меня людей.

Как, например, в том гипотетическом случае, когда на тебя нападает жестокий и злобный человек, по своему положению обладающий властью.

Он взревел от смеха и согласился, что мой пример уместен.

- Воину может быть нанесен физический вред, но он не может быть обижен, - сказал он, - для воина нет ничего обидного в поступках окружающих людей. До тех пор, пока он сам находится и действует в нужном настроении.

Предыдущей ночью ты сам не был обижен львом. Тот факт, что он гнался за нами, не рассердил тебя. Я не слышал, чтобы ты ругал его, и я не слышал, чтобы ты говорил, что он не имеет права следовать за нами. А по всему тому, что ты о нем знаешь, он мог быть жестоким и злобным львом. Но это не входило в твои соображения, когда ты старался избежать его.

Единственная вещь, которая удерживалась в твоем уме - это выжить. И это ты сделал очень хорошо.

Если бы ты был один, и лев, поймав тебя, изуродовал бы тебя до смерти, то тебе бы и в голову не пришло жаловаться на него или чувствовать себя оскорбленным его поступками.

Настроение воина не так легко переходит в твой или чей-либо еще мир.

Оно нужно тебе для того, чтобы прорваться через всю болтовню.

Психология bookap

Я объяснил свой ход рассуждений. Лев и окружающие меня люди находились не на одной доске, потому что я знал интимные побуждения людей в то время, как я ничего не знал о таковых у льва. Что обижало меня в поступках окружающих людей, это то, что они действовали злобно и знающе.

- Знаю, знаю, - сказал дон Хуан терпеливо, - достичь настроения воина - не простое дело. Это революция. Рассматривать льва и водяных крыс и окружающих нас людей, как равных, является великолепным поступком духа воина. Для этого нужна сила.