XIII. Величайшая опасность - государство.

При нормальном общественном порядке масса - это те, кто не выступает активно. В этом ее предназначение. Она появилась на свет, чтобы быть пассивной, чтобы кто-то влиял на нее, - направлял, представлял, организовывал - вплоть до того момента, когда она перестанет быть массой или по крайней мере захочет этого. Но она появилась на свет не для того, чтобы выполнять все это самой. Она должна подчинить свою жизнь высшему авторитету, представленному отборным меньшинством. Можно спорить о том, из кого состоит меньшинство; но кто бы это ни был, без него бытие человечества утратило бы самую ценную, самую существенную свою долю. В этом не может быть ни малейшего сомнения, хотя Европа в течение целого столетия, подобно страусу, прячет голову под крыло, стараясь не замечать очевидной истины. Это не личное мнение, основанное на отдельных фактах и наблюдениях; это закон "социальной физики", гораздо более непреложной, чем закон Ньютона. В тот день, когда в Европе вновь восторжествует подлинная философия* - единственное, что может спасти Европу, - человечество снова поймет, что человек - хочет он этого или нет - самой природой своей призван искать высший авторитет. Если он находит его сам, он - избранный; если нет, он - человек массы и нуждается в руководстве.


* Для господства философии вовсе не нужно, чтобы философы правили, как требовал в свое время Платон; не нужно также, чтобы правители философствовали, как требовалось впоследствии. Оба требования в основе неверны. Для господства философии достаточно существовать, т.е. - чтобы философы были философами. За последние сто лет философы занимаются чем угодно, только не философией - они стали политиками, педагогами, литераторами или учеными.


Стало быть, когда масса претендует на самочинную деятельность, она тем самым восстает против собственной судьбы, против своего назначения; и так как именно это она сейчас и делает, я и говорю, о восстании масс. Ибо единственное, что можно с полным правом и по существу назвать восстанием, это неприятие собственной судьбы, восстание против самого себя. Восстание Люцифера было бы, строго говоря, не меньше, если бы он претендовал не на место Бога, ему не предназначенное, а на место последнего из ангелов, что ему тоже не написано на роду. (Если бы Люцифер был русским, как Толстой, он вероятно, избрал бы вторую форму восстания, которая не меньше направлена против Бога, чем первая, более известная.) Масса выступает самостоятельно только в одном случае: когда она творит самосуд; другого ей не дано. Не совсем случайно суд Линча родился в Америке; ведь Америка - в известном смысле рай для масс. Не случайно и то, что сегодня, в эпоху господства масс, господствует и насилие, что оно становится единственным доводом, возводится в доктрину. Я давно уже отметил, что насилие становится в наше время обычным явлением, нормой ["Расслабленная Испания" (1921) - прим. автора.] Сейчас процесс достиг полного развития, и это хороший признак - значит, теперь он пойдет на убыль. Насилие становится предметом риторики, излюбленной темой пустых краснобаев. Когда реальное историческое явление изживает себя, оно падает жертвой риторики и надолго остается ее пищей. Реальность, как таковая, давно уже умерла, но имя ее живет в устах риторов и, хотя это лишь слово, оно все же сохраняет еще какую-то магическую силу.

Но даже если престиж насилия как цинично установленного образа правления начинает падать, мы все же остаемся под его властью, хотя и в иной форме. Я имею в виду самую серьезную опасность, грозящую сейчас европейской цивилизации. Как и все угрожающие ей опасности, эта тоже родилась из недр самой культуры. Более того, она представляет собою одно из ее славных достижений: это наше современное государство. Мы встречаемся снова с тем явлением, которое мы проследили в предыдущей главе, в случае с наукой - плодотворность принципов науки приводит к беспримерному прогрессу; но этот прогресс неизбежно вызывает специализацию, которая грозит науку задушить.

То же самое происходит и с государством.

Вспомним роль государства во всех европейских нациях к концу XVIII века. Она была ничтожна. Ранний капитализм и его промышленные организации - в которые впервые победоносно проникла новая техника - дали первый толчок росту общества. Появился новый социальный класс, численностью и силой превосходивший все предыдущие: буржуазия. Он обладал одним важным качеством - практическим смыслом. Он знал толк в организации, обладал дисциплиной и методичностью в работе, умел вести "государственный корабль". Эта метафора - изобретение самой буржуазии, которая ощущала самое себя как океан, могучий и чреватый бурями. Вначале корабль был миниатюрен: всего было понемногу - и солдат, и чиновников, и денег. Его сколотили еще в средние века люди, совсем не похожие на буржуазию, - дворяне. Эта порода отличалась поразительной храбростью, даром управления и чувством ответственности. Им современные государства Европы обязаны своим существованием. Но при всей этой одаренности дворянам всегда не хватало одного - головы. Они обладали ограниченным умом, сентиментальностью, инстинктом, интуицией, словом, были "иррациональны". Поэтому они не могли развить технику - для этого необходима рационализация. Они не могли выдумать пороха - это слишком кропотливо и скучно. Сами не способные к созданию нового оружия, они допустили, чтобы горожане - буржуазия - обзавелись порохом (привозя его с Востока или еще откуда-то); и тогда горожане автоматически выиграли войну у благородных дворян, рыцарей, которые были так закованы в железо, что едва передвигались. Рыцарям в голову не приходило, что вечный секрет победы не столько в методах обороны, сколько в оружии нападения - секрет, снова раскрытый Наполеоном [Эта упрощенная картина великого исторического переворота, в котором буржуазия выбила дворянство из господствующего положения, принадлежит Ранке. Но, конечно, эта символическая и схематическая картина требует многих дополнений, чтобы отвечать действительности. Порох был известен с незапамятных времен. Заряжаемый ствол был изобретен кем-то в Ломбардии и не был в употреблении, пока не отлили первую пулю. Дворяне мало пользовались огнестрельным оружием из-за его дороговизны. Только горожане, экономически лучше организованные, дали ему широкое применение. Однако достоверно, что бароны, представленные средневековым войском бургундцев, потерпели решительное поражение от нового, не профессионального городского войска швейцарцев, главная сила которых была в дисциплине и в новой рациональной тактике. - Прим. автора].

Государство - прежде всего техника, техника общественного порядка и администрации. "Старый режим" конца XVIII века располагал очень слабым государственным аппаратам, который не мог противостоять напиравшим со всех сторон волнам социальной революции. Несоответствие между силой государства и силой общества было настолько велико, что по сравнению с империей Карла Великого государство XVIII века представляется нам выродившимся. Несомненно, империя Каролингов располагала несравненно меньшими средствами, чем королевство Людовика XVI, но, с другой стороны, общество эпохи Каролингов было совершенно бессильно. [Стоило бы остановиться на этом и показать, что эпоха абсолютных монархий в Европе располагала очень слабым государственным аппаратом. Как это объяснить? Ведь общество только еще начинало развиваться. Государство было всемогуще - оно было абсолютно. Почему же оно не обеспечило за собою полноты власти? Одну из причин мы уже указали: неспособность наследственной аристократии к технической и административной рационализации. Но это не все. Суть в том, что в эпоху абсолютизма аристократия не хотела усиления государства за счет общества. Вопреки общепринятому мнению, абсолютное государство инстинктивно уважало и ценило общество гораздо больше, чем сегодняшнее, демократическое. Последнее умнее, но у него меньше чувства исторической ответственности. - Прим. автора]. Громадная разница между силой общества и силой государства была причиной ряда Революций, нет - революций, вплоть до 1848-го.

Благодаря революции буржуазия захватила в свои руки общественную власть и, применив неоспоримые способности к государственной деятельности, на протяжении одного поколения создала мощное государство, которое быстро покончили с революциями. С 1848 г., т.е. с началом второго поколения буржуазных правительств, революции в Европе прекратились - конечно, не потому, чтобы для них не стало оснований, но потому, что не было средств. Силы государства и общества сравнялись. Прощай навсегда, революция! Отныне в Европе возможна лишь противоположность революции, государственный переворот. Все последующее, что казалось революцией, было лишь замаскированным государственным переворотом.

В наше время государство стало могучей, страшной машиной, которая благодаря обилию и точности своих средств работает с изумительной эффективностью. Эта машина помещается в самом центре общества; достаточно нажать кнопку, чтобы чудовищные государственные рычаги пришли в ход, захватывая и подчиняя себе все части социального тела.

Современное государство - наиболее очевидный и общеизвестный продукт цивилизации. Крайне интересно и поучительно проследить отношение человека массы к государству. Он видит государство, изумляется ему, знает, что это оно охраняет его собственную жизнь, но не отдает себе отчета в том, что это - человеческое творение, что оно создано известными людьми и держится на известных ценных свойствах и качествах, которыми люди вчера еще обладали, но завтра могут не обладать. С другой стороны, человек массы видит в государстве анонимную силу и, так как он чувствует себя тоже анонимом, считает государство как бы "своим". Представим себе, что в общественной жизни страны возникают затруднения, конфликт, проблема; человек массы будет склонен потребовать, чтобы государство немедленно вмешалось и разрешило проблему непосредственно, пустив в ход свои огромные, непреодолимые средства.

Вот величайшая опасность, угрожающая сейчас цивилизации: подчинение всей жизни государству, вмешательство его во все области, поглощение всей общественной спонтанной инициативы государственной властью, а значит, уничтожение исторической самодеятельности общества, которая в конечном счете поддерживает, питает и движет судьбы человечества. Массы знают, что, когда им что-либо не понравится или чего-нибудь сильно захочется, они могут достигнуть без усилий и сомнений, без борьбы и риска; им достаточно нажать кнопку, и чудодейственная машина государства точно сделает, что нужно. Эта легкая возможность всегда представляет для масс сильное искушение. Масса говорит себе: "Государство - это я" - но это полное заблуждение. Государство тождественно с массой только в том смысле, в каком два человека равны между собой, потому что они оба - не Петры. Сегодняшнее государство и массы совпадают только в том, что оба они безымянны. Но человек массы действительно верит, что он - государство, и все больше стремится под всякими предлогами пустить государственную машину в ход, чтобы подавлять творческое меньшинство, которое мешает ему всюду, во всех областях жизни - в политике, в науке, в индустрии.

Это стремление кончится плохо. Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество будет принуждено жить для государства, человек - для правительственной машины. И так как само государство в конце концов только машина, существование и поддержание которой зависит от машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отвратительной, чем смерть живого существа.

Такова была плачевная судьба античной цивилизации. Римская империя, созданная Юлиями и Клавдиями, была, без сомнения, отличной машиной, далеко превосходившей старый республиканский Рим патрицианских фамилий. Однако (любопытное совпадение!) как только Империя достигла полного развития, общественный организм начал разлагаться. Уже во времена Антонинов (2-й век по Р.Х.) государство начинает подавлять общество своим бездушным могуществом, порабощать его; вся жизнь общества отныне сводится к служению государству и постепенно бюрократизируется. К чему это приводит? К постепенному упадку во всех областях жизни; богатство исчезает, деторождение падает. Тогда государство для удовлетворения собственных нужд начинает еще больше закручивать пресс, бюрократизация усиливается: идет уже милитаризация общества. Наиболее острой, безотлагательной потребностью государства становится военная машина, армия. Первая задача государства - безопасность страны (заметим, кстати: та самая безопасность, которая порождает психологию людей массы). Итак, прежде всего армия! Императоры Северы - родом из Африки - милитаризовали всю жизнь империи. Тщетные усилия! Нищета все растет, женщины становятся все бесплоднее. Не хватает уже и солдат. После Северов армия начинает пополняться иностранцами.

Ясен ли нам теперь парадоксальный и трагический процесс этатизма? Чтобы лучше организовать свою жизнь, общество создает государственный аппарат, появляется "государство". Затем "государство" оказывается наверху, а общество отныне должно жить для государства [Вспомним последние слова Септимия Севера наследникам: "Будьте едины, платите солдатам и не заботьтесь об остальном". - Прим. автора]. Но все же государство состоит еще из тех же членов общества. Однако вскоре этих членов уже не хватает для поддержания государства и приходится брать иностранцев - сперва далматов, потом германцев. Постепенно иностранцы становятся господами, а коренное население обращается в горючее для питания государственной машины. Костяк государства пожирает живое тело нации. Мертвая конструкция становится владельцем и хозяином жилого дома.

Кто это постиг, тот, естественно, почувствует тревогу, слыша, как Муссолини с редкой наглостью проповедует формулу, якобы только что чудесным образом открытую в Италии: "Все для государства, ничего кроме государства, ничего против государства!" Этого достаточно, чтобы убедиться, что фашизм - типичное движение людей массы. Муссолини нашел превосходно организованное итальянское государство, организованное не им, но как раз теми силами и идеями, с которыми он борется, - либеральной демократией, и начал безжалостно его истощать. Я не могу здесь разбирать детально его достижения, но могу смело утверждать, что результаты, им достигнутые до сих пор, не могут идти в сравнение с тем, что сделано в области политики и администрации либеральными государствами. Если Муссолини чего-нибудь и достиг, это настолько незначительно, что вряд ли может уравновесить то ненормальное увеличение власти, которое позволило ему использовать государственную машину до крайнего предела.

Этатизм - высшая форма политики насилия и прямого действия, когда она возводится уже в норму, в систему, когда анонимные массы проводят свою волю от имени государства и средствами государства, этой анонимной машины.

Европейские нации стоят перед тяжелым этапом острых внутренних кризисов, сложных проблем - правовых, экономических и социальных. Приходится опасаться, что государства, управляемые людьми массы, не остановятся перед тем, чтобы подавить независимость личности и групп и тем окончательно разбить наши надежды на будущий прогресс.

Психология bookap

Конкретный пример такого механизма представляет собою одно из самых тревожных явлений последних 30 лет - огромный рост полиции во всех государствах. Как мы к этому ни привыкли, наша душа не должна забывать, что самый факт трагически парадоксален: чтобы спокойно передвигаться и ходить по своим делам, жителям большого города непременно нужна полиция. Но любители порядка очень наивны, если они думают, что "силы общественного порядка" ограничатся тем, чего от них хотели. В конце концов решать станут они, и наведут свой порядок.

Когда около 1800 г. новая промышленность начала создавать новый тип человека - индустриального рабочего - с более преступными наклонностями, чем традиционные типы, Франция поспешила создать сильную полицию. Около 1810 года Англия по той же причине - возросла преступность - вдруг обнаружила, что у нее нет полиции. У власти были консерваторы. Что они сделали? Создали полицейскую силу? Ничего подобного. Они предпочли мириться с преступлениями, как только могли. "Народ согласен лучше терпеть беспорядок, чем лишиться свободы". "В Париже, - пишет Джон Уильям Уорд, - отличная полицейская сила, но французы дорого платят за это удовольствие. Я предпочитаю видеть каждые 3 или 4 года, как полдюжине парней рубят головы на Ратклиф Род, чем подвергаться домашним обыскам, шпионажу и всем махинациям Фушэ". Вот два представления о государстве. Англичанин предпочитает государство ограниченное.