Человеческая природа и социальный порядок


...

Глава IX. Лидерство, или личное влияние

Лидерство выявляет и организует скрытые наклонности — Влияние основывается на душевное состоянии того, кто выступает его объектом — Духовные черты лидера: масштабность и богатство личности — Почему известность и влиятельность часто не соответствуют подлинным наклонностям человека — 0 харизме — Тайна — Честность и обман — Действительно ли лидер ведет вперед?

Как мы выбираем наших кумиров? Что делает лидерство возможным для одних и недоступным для других? Можем ли мы найти какое-нибудь объяснение феномену личной власти? Вряд ли мы можем надеяться получить исчерпывающий ответ на эти вопросы, затрагивающие самую сущность жизни, однако попытка ответить на них может навести нас на интересные размышления.

Ясно, что теория личной влиятельности предполагает и вопрос о сравнительной оценке сознанием воздействий на него со стороны других сознаний; лидерство, в зависимости от способности возбуждать чувства, мысли и действия, становится движущей силой жизни. В то время как одни люди, по-видимому, лишь увеличивают собой население, есть и такие, о которых мы не можем не думать; они оспаривают убеждения окружающих, и жизнь их современников, а возможно, и последующих поколений благодаря им заметно меняется. Ближайшая причина такого изменения, очевидно, состоит в том, что в этом случае личное воздействие, которое один человек оказывает, а другой испытывает, несет в себе нечто конструктивное и плодотворное — чего нет в иных ситуациях. Если бы мы могли заглянуть поглубже и выяснить, что же делает некоторые воздействия конструктивными и плодотворными, мы смогли бы пролить свет на явление лидерства, а тем самым и на все вопросы общественного развития. Мы рождаемся с массой недифференцированных умственных законов, многочисленных и мощных, но неоформленных и нуждающихся в руководстве — informe, ingens, cui lumen ademptum128. Этот инстинктивный материал считается результатом многовекового социального развития народа и, следовательно, в общем и целом служит выражением этого развития и его функциональным продолжением. Процесс эволюции дал возможность человеку найти свое место в мире, куда он при. ходит, и подготовил его к активной жизни в нем. Помимо способности к различного рода эмоциям мы обладаем инстинктом мышления, интеллектом, который значительно отличается от эмоций и чьи функции включают координацию и упорядочение прочего инстинктивного материала в соответствии с ситуациями, которые преподносит жизнь.


128 Безобразное, огромное, которое увидело свет (лат.) — Прим. ред.


На каждой стадии жизни индивида эти элементы, вкупе с воздействиями извне, оказываются с той или иной степенью совершенства организованными в живое, развивающееся целое — личности, человека. В нем заключена вся прошедшая история, непостижимая ни для него, ни для остальных, а также и мера сил, страстей и путей развития человеческой жизни. Все это порождает безотчетную жажду жить, чувствовать, действовать, но человек не может ее удовлетворить, по крайней мере естественным образом, без побуждения извне дать волю и направление своим инстинктивным наклонностям. Заключенная в нем взрывная энергия не может высвободиться без надлежащего толчка, а им обычно служит чье-то личное воздействие, чье-то яркое своеобразие, которые раскрепощают жизнь и обращают смутное томление в силу.

Очевидно, мы не сможем выработать ни законченной теории этой живительной силы, ни математической формулы лидерства. Мы совсем немного знаем о глубинных факторах человеческой жизни; разве что поэты знают больше, но их знание мало подходит для конкретных целей. Кроме того, проблему сильно осложняет неуловимая зависимость от пола, возраста, национального происхождения, врожденных черт характера и жизненного пути личности. Общее представление об эволюции, однако, наводит нас на следующую мысль: то, что движет жизнь, и тем самым имеет над ней власть, играло некую важную и функциональную роль в истории человеческого рода и при этом опиралось на инстинкты, которые и сохранились благодаря этому обстоятельству в общих чертах, по-видимому, такая точка зрения правдоподобна.

Главное условие власти — наличие неуправляемой, бесцельной энергии в том человеке, по отношению к которому она должна осуществляться; власть не столько навязывается нам извне, сколько бы востребована нами самими. Энергичный ум требует себе применения и не нуждается в руководящих идеях, направляющих его работу. Ошибочны все те взгляды на жизнь, которые не признают, что потребность в деятельности — это главная потребность. Всякий здоровый организм полон энергии, которая должна иметь выход. У человеческого сознания в период его активного развития избыток жизненной силы устремляется, минуя все наличное и привычное, к некоему неизведанному благу; и не важно, что же оказывается наличным и привычным, важно что этого достаточно, чтобы признать его неприемлемым. Таким образом, нам присущ смутный движущий импульс, представляющий собой, если можно так выразиться, неорганизованную и недифференцированную протоплазму всякого прогресса. Именно это, как мы уже видели, порождает пыл идолопоклонства у молодых, честолюбивых и наделенных богатым воображением. Пока наши сердца и души открыты и способны к совершенствованию, всегда найдутся личности, которые пленяют нас, о ком мы думаем с благоговением и обожанием; и хотя они могут потерять свое очарование и предстать перед нами самыми обычными людьми, мы все равно найдем кем восхищаться. Сознание молодых — страстное, ищущее, нетерпеливое — находится, как выразился профессор Болдуин, на альтернативном полюсе социальности, всматриваясь вдаль в поисках новой жизни. Идеалист же в любом возрасте нуждается в чьем-то величии и превосходстве и всегда ищет его. «Нам дороги те, кто любит нас… но еще дороже те, кто отвергает нас как недостойных, ибо они являют нам другую жизнь; они раскрывают перед нашим взором небеса, о которых мы и не помышляли, даруют нам из глубин духа новые силы, побуждая к новым и неизведанным свершениям»129. Неспособность кем-либо восхищаться — свидетельство деградации.


129 Emerson. New England Reformers.


Большинству из нас знакомы неясные, и в то же время яркие личные впечатления, произведенные кем-то встреченным — может быть, из одного лишь беглого взгляда на незнакомое лицо или, возможно, от звука его голоса; эти впечатления зачастую прочно запоминаются и становятся чем-то важным для нас. Объяснение может быть таким: мы испытываем подобное таинственное воздействие, будучи, как правило, особенно восприимчивыми, в состоянии, требующем от нас нервной энергии. На нас давят темные глубины врожденных страстей. Каким-то образом (каким именно, мы вряд ли смогли бы определить) эта энергия вырывается, инстинкт раскрепощается, и личностный посыл, перенесенный во взгляде, воспринимается как символ, как ключ, отпирающий скрытые до того устремления. Это во многом похоже на то, как если бы накопленный в аккумуляторе электрический заряд разрядился от случайного замыкания цепи; сознание цепко удерживает жизнеутверждающие влияния, будучи не в состоянии обойтись без них.

«— all night long his face before her lives,
Dark-splendid, speaking in the silence, full
Of noble things, and held her from her sleep»130



«…всю ночь сидела рядом с ним она,
Исполнен благородства, он неспешно
Вел речь, ее оберегая ото сна»


130 — перевод О. Зотова.


Чем большей энергией и целеустремленностью обладают народы и индивиды, тем больше они нуждаются в идеалах и лидерстве, которые управляли бы ими. Деятельным народам вроде англосаксов всегда необходимо иметь впереди какую-то цель и к чему-то стремиться, поскольку без подобной цели они впадают в беспутство и отчаяние; они не могут довольствоваться тем спокойным и ровным наслаждением настоящим, которое, как считается, было присуще древним грекам. Справедливо считается, что жители северной Европы не такие идолопоклонники, как южане — в том смысле, что они менее склонны к слепому преклонению перед народными кумирами. Но это, по-моему, значит только то, что первые, обладая большей конструктивной способностью к выработке идеалов на основании разнообразных личных убеждений и большим постоянством в следовании им и более трезвы и независимы в своих суждениях относительно выдающихся личностей, в меньшей степени подвержены непомерному восхищению героем дня. Но поэтому их идеализм и оказывается более стойким и последовательным и в основе своей напрямую зависит от породившего его личностного воздействия. Так что, возможно, всякое лидерство обязано своим существованием тем способностям сознания, которые оно пробуждает. «Если мы окинем взором всю историю человечества, — говорил Уильям Джемс, — и зададимся вопросом, что отличает все великие эпохи возрождения и роста могущества человеческого разума, мы обнаружим, я думаю, просто то, что и каждая из них, и все они вместе подсказали человеку — сокровенная природа сущего сродни тем силам, которыми он обладает» 4. Тот же самый принцип можно применить, несомненно, и к персональному лидерству.

Мы рождены, чтобы действовать; и в первую очередь над нами имеет власть все то, что способно вызвать и направить нашу деятельность, внимание новорожденного ребенка привлекает все, что дает пищу для его чувств посредством движения, звуков, осязания или цвета. Люди животные интересуют его прежде всего потому, что от них исходит более обширный и разнообразный спектр ощущений, чем от других объектов. Они двигаются, говорят, смеются, уговаривают, ласкают, кормят и т. д. Престиж, который они таким образом приобретают в глазах ребенка, разделяется ими с другими стимулирующими чувства явлениями, такими, как автомобили, поезда, ветряные мельницы, пятна солнечного света и яркая одежда. Несколько позже, когда ребенок начинает понемногу контролировать свои действия, он с удовольствием хватается за любые предметы, которые привлекают внимание и тем самым управляют его активностью. Игрушки, которые он больше всего любит, — это те, которые двигаются или с которыми можно что-то сделать, — тележки, пожарные машины, кубики и т. п. Окружающие, которые разделяют его интересы, тем самым поддерживают и увеличивают свой авторитет, особенно дети постарше и более находчивые и изобретательные, чем он сам. Среди взрослых он больше всего восхищается теми, чьи действия доступны его разумению, чье мастерство он может оценить, например плотником, садовником, кухаркой. Для того чтобы как-то называть таких людей, R. придумал замечательное слово «thinger»131 и, совершая похожие «подвиги», гордо заявлял, что он — thingег.


131 По аналогии со словом «thinker» — «мыслитель». Thing — вещь, предмет (англ) — Прим. перев.


Как выясняется, на этой стадии ребенок учится осмысливать свои действия и отличать, какие из них целесообразны и результативны, а какие являются просто движениями; он получает представление о силе. Сам постоянно пытаясь что-то делать, он начинает восхищаться теми, кто умеет делать это лучше или может предложить что-то новое. Его отец, сидящий за письменным столом, наверное, кажется ему инертным и неинтересным, а плотник, рассыпающий вокруг себя стружки, или землекоп, копающий глубокую яму, — героем; и то кажущееся нездоровым, чрезмерным восхищение, которое дети постарше выказывают к цирковым артистам или пиратам и прочим головорезам из книг, можно объяснить подобным же образом. Они желают видеть явную силу. Ученый может быть столь же достоин восхищения, как акробат или полицейский, но мальчик десяти лет редко это понимает.

Таким образом, и идея силы, и тот тип личности, который, воплощая эту идею, имеет над нами власть, порождены нашим собственным меняющимся характером. В определенном возрасте почти все впечатлительные мальчики видят в каком-нибудь знаменитом полководце идеал человека. Он занимает это место как символ и средоточие агрессивных, воинственных и властных импульсов, столь характерных для энергичных мальчишек; восхищение и сочувствие ему воображаемым образом удовлетворяет эти побуждения. В нашей стране на смену полководцу в качестве мальчишеского идеала зачастую приходит какой-нибудь известный оратор или партийный лидер — его карьера сулит почти такую же власть и превосходство и в мирные времена представляется весьма привлекательной. С годами эти незамысловатые идеалы, вероятно, уступят место иным, специфическим по характеру и зависящим от конкретных жизненных задач. В любой профессии, требующей самоотдачи, есть свои герои, воплощающие идею силы и успеха в глазах сведущих людей этого круга. Идолопоклонство процветает в мире торговли и промышленности, и люди, сколотившие крупные состояния, справедливо снискали восхищение благодаря своей личной энергии и отваге, которым они обязаны своим успехом; в то же время у людей более тонкого интеллектуального склада свои представления о силе, и для них воплощением высшего успеха может быть художник, поэт, ученый или филантроп.

Нужно, однако, отметить, что наиболее простые, наглядные и обставленные внешними эффектами формы власти и проявления силы всегда имеют преимущество в том, что касается массовости авторитета. Лишь немногие могут оценить, в чем сила и значение Дарвина, и им потребуется напряжение всех умственных сил, ведь в его отшельнической жизни нет ничего внешне эффектного и способного поразить воображение. Но все мы можем воочию представить себе Гранта, Нельсона или Мольтке во главе своих армий или на палубах своих кораблей и услышать грохот их орудий. Их образ завораживает и пробуждает сильные эмоции, характерные для подавляющего большинства людей. В подчинении толпы подобному влиянию есть что-то от опьянения. Физически, мы можем пребывать в одиночестве, но мысленно мы всегда на людях; что касается меня, то всякий раз, когда я думаю о каком-то великом и знаменитом человеке, то ощущаю трепет иррационального восторга. Я, например, не представляю себе, чтобы кто-то с прочитать, к примеру, «Бросок Шеридана», не испытав сильного волнения. Читатель воочию видит всеобщий разброд, неразбериху и страх, охватившие разгромленную армию, видит мечущихся офицеров, пытающихся остановить отступление и с нетерпением ожидающих своего командира, который всегда вел их к победе. Затем он следит за развитием событий в «Винчестере за двадцать миль» и проникается энтузиазмом армии, когда ее отважный и всеми любимый командир наконец врывается на поле битвы и, воодушевляя своих солдат, обращает поражение в победу. В сравнении с этим прочие образцы силы блекнут и отходят на второй план. Все дело именно в этой драматической картине храбрости, опасностей и удачи и в ощущении своей причастности к этим людям.

Вне всякого сомнения, эта потребность в эффектных и бросающихся в глаза проявлениях силы более выражена у простодушных и непосредственных по своему характеру народов Южной Европы, нежели у более сдержанных и абстрактно мыслящих германцев; тем не менее она сильна в каждом человеке и в состоянии эмоционального возбуждения проявляется даже у интеллектуалов. Следовательно, властители народных дум (особенно герои войны) способны стать инициаторами всеобщего воодушевления больших масс людей, а значит, и породить в широких слоях общества чувства товарищества и солидарности. Восхищение и преклонение перед такими героями, возможно, было важнейшим коллективным чувством людей на ранних стадиях развития цивилизации и основными узами, связующими социальные группы. Даже в настоящее время они играют гораздо большую роль, чем принято считать. Во время испано-американской войны было особенно заметно, что горячий интерес всего американского народа к ходу военных действий, всеобщий восторг и восхищение каждым проявлением героизма пробуждали чувство единения по всей стране, тем самым оживляя и консолидируя общественную жизнь нации.

Если мы зададимся вопросом, какие же черты характера отличают лидера, единственный ответ, по-видимому, будет следующим: он должен быть очень яркой личностью или, по крайней мере, казаться таковым. Он должен олицетворять собой нечто такое, что привлекает людей, и, таким образом, по праву занимать центральное место в их помыслах. Очевидно, он должен быть в своем роде лучшим из всех. Он не может стать архетипическим образцом, если его не считают в каком-то отношении лучшим из всех, кого только можно представить. Ничто второсортное не может считаться идеалом; если чья-то фигура не затмевает собою горизонта, мы будем стараться разглядеть то, что лежит за ним.

Предметом нашего восхищения может быть и Цезарь Борджиа, и Наполеон, и грабитель поездов Джесси Джеймс, но он должен быть типичен, что-то олицетворять собой. Независимо от того, насколько скверным может быть лидер, он всегда будет обязан своим лидерством чему-то такому, что доказывает его твердость, решительность и превосходство и пробуждает инстинкт деятельности.

Быть крупной личностью и, следовательно, лидером — значит, с одной стороны, обладать яркой индивидуальностью, а с другой — способностью у глубокому сочувствию; это два аспекта масштабной личности, а не какие-то отдельные качества.

Именно потому, что человек ничего не может олицетворять собой, если не обладает яркой индивидуальностью, уверенность в своих силах оказывается столь необходимой чертой лидера: человек никогда не добьется выдающегося результата, если не будет верить в свое особое предназначение, отличное от прочих людей и поначалу обычно ими оспариваемое. Он должен освободиться от навязываемых ему проторенных путей и извлечь на свет из смутных глубин своего подсознания нечто новое — на что способна лишь сильная личность, воинственное, торжествующее я. Эмерсон в своем эссе о самоуверенности лишь четко формулирует то, в чем всегда состояло кредо выдающихся людей.

С другой стороны, успех в реализации исключительных задатков и завоевание их признания зависят от меры симпатической сопричастности к течению общественной жизни. Всякое лидерство осуществляйся как попытка внушения людям определенных идей, и, если эти идеи не будут им близки по духу, они, несомненно, будут отвергаться. И только если такие новшества воспринимаются не как нечто чуждое нам, а, напротив, как нечто свойское, но представленное в новом свете, мы и принимаем их.

Часто отмечалось, что личный авторитет не обязательно зависит от каких-либо конкретных свершений, в которых проявляется потенциал лидера; зачастую существует заведомая уверенность в его силе успехе, которая овладевает сознанием людей без видимой на то причины. Есть нечто пленительное в такой непосредственной и на первый взгляд беспричинной уверенности в личном могуществе лидера, и многие проницательные авторы обращают на это обстоятельство особое внимание. Эмерсон, например, часто любит указывать на то, что подлинное величие очевидно и не нуждается в доказательствах. Большинство людей, облеченных реальной властью, в какой-то мере пользуются подобного рода авторитетом, а некоторые вроде Наполеона, Кромвеля, Бисмарка и Эндрю Джексона обладали им в огромной мере. Впрочем, это явление встречается не во всех областях деятельности, но может иметь бесконечно разнообразные формы и градации; и обладать таким влиянием могут как практические деятели, так и люди искусства. Власть над людскими умами, которой обладали Данте, Мильтон, Гете и им подобные, казалась столь же естественной, как и мантия на их плечах, и возбуждала во всех впечатлительных людях, которые с ними встречались, чувство благоговения, доверия и желание во всем подражать им. Подобные люди являют собой лишь самые яркие примеры того, с чем все мы встречаемся в повседневной жизни, ибо большинство решительных по характеру людей иногда так или иначе производят на нас весьма сильное впечатление. В самом деле, едва ли найдется человек, столь ничтожный, что он ни на кого и никогда не произвел бы хоть какого-нибудь впечатления.

Несмотря на то, что из этого явления часто делают загадку, дело здесь, по-видимому, просто в импульсивной личной оценке, в ощущении силы и превосходства другого человека, проистекающего из интерпретации визуальных или слуховых личностных символов, которые мы обсуждали в предыдущей главе. Человек может произвести на нас впечатление и завоевать в наших глазах авторитет, либо сделав нечто очень значительное, либо проявив такие черты характера, которые заставят нас поверить, что он может это сделать и сделает, если захочет. Именно таким образом, как в последнем случае, когда мы исходим из Умозаключений, люди чаще всего и воздействуют на нас в повседневной социальной практике. Во многих случаях мы затруднились бы ответить, почему, собственно, мы считаем данного человека решительным, бесстрашным, великодушным, исполненным внутренней силы или же наоборот. Конечно, репутация и прошлые заслуги значат очень много, но мы довольно легко судим о человеке и без них, и если, как Орландо из мюзикла «Как вам угодно», он «выглядит преуспевающе», мы верим ему. Воображение — своего рода банковская расчетная палата, в которой могучие силы оперируют привычными символами без особых проблем.

Человек действия, который, подобно Наполеону, способен властвовать над умами людей в переломные годы, должен обладать основными чертами лидера в сочетании с особой быстротой принятия и исполнения решений. Сила его личности должна выражаться в непреклонной решительности и самоуверенности, а острота его симпатических способностей дает ему возможность быстро уловить душевное состояние тех, с кем он имеет дело, и тем самым утвердить над ними свое влияние. Среди неуверенности и замешательства, которые большинство из нас испытывают перед лицом неизвестности, подобный человек предлагает четкий план действий. Глядя на него, мы ясно чувствуем, что он не оставит нас на произвол судьбы, но укажет нам путь, обратит сомнение в действие и найдет применение нашей энергии. Его агрессивная самонадеянность передается нам и воспринимается как несомненное свидетельство его лидерства. И если он, вдобавок, действует настолько тактично, что не вызывает резких возражений, дает нам понять, что он такой же, как все мы, что все принимаемые им меры — в наших же интересах, что мы за ним как за каменной стеной, — он едва ли будет отвергнут.

В близких отношениях между людьми прирожденный лидер всегда владеет ситуацией. Он привлекает и подчиняет себе людей, тем самым получая возможность указывать им, что делать дальше. В интеллектуальном плане его решения выглядят так, будто учитывают все самое ценное из того, что предлагают другие, и обеспечивают неизбежный результат; они своевременны, точны и, значит, предпочтительны. В эмоциональном плане его убеждения тверже всех и вбирают в себя все прочие. Однако, оказывая давление на людей, он в то же время учитывает и их место в расстановке сил, а потому старается приноровиться к ним, чтобы избежать какой-либо оппозиции; возможно, он прибегнет и к жестким мерам, запугивая и унижая слабые души, — есть множество путей утвердить свое превосходство, и так или иначе подлинный лидер всегда добивается этого.

В качестве примера почти непререкаемого авторитета в личных отношениях можно взять Бисмарка. Он был в отличие от многих обладавших равной с ним властью очень грузным и высоким; но значительно большими, чем его вес и рост, были его интеллект и моральные качества, которые делали его подлинным хозяином положения на встрече главных дипломатов Европы. «Ничто не может объяснить, — говорил М. де Бловитц, — того влияния, которое оказывал канцлер Германии на видных дипломатов, присутствовавших на Венском конгрессе. Один князь Горчаков, заслонённый величием своего конкурента, пробовал бороться против него»132. Его «огромная и презрительная гордость», абсолютная и высокомерная уверенность в своем превосходстве, которая чувствовалась в каждой его позе, тоне и жесте, сопровождалась — что присуще лишь совершенно уверенному в себе человеку — открытостью, добродушием и сердечным отношением к окружающим, которые, казалось, были с ним заодно, соучастниками в его господстве. Помимо проницательного ума, яркое впечатление оставляли его уникальный и поразительный дар самовыражения, неизменная и безупречная ясность целей. Он располагал к себе тех, кого считал нужным расположить, и запугивал, игнорировал или высмеивал остальных. Не было ничего, что мог бы сделать или сказать соперник, чего Бисмарк, если бы захотел, не мог бы пресечь или опровергнуть.


132 Magazine. Harper, vol. 78, p. 870.


Генерал Грант был человеком, чей внешний облик не шел ни в какое сравнение с блеском графа Бисмарка, он даже казался непроницательным людям ничтожеством. Рассказывают, что, когда он в первый раз явился принять командование полком вскоре после начала гражданской войны, офицер, которого он должен был сменить, не обратил на него никакого внимания и не мог поверить, что перед ним Грант, покуда тот не предъявил свои документы. Один мой старый знакомый как-то сказал о нем: «У него не было хватки делового человека. Он всегда был джентльменом, и все любили его, ибо он был очень вежлив и тактичен; но мы не знали, был ли он на что-нибудь способен»133. И все же он имел огромное влияние на более тонких по своему складу людей, и никому из командующих подчиненные не повиновались столь же охотно и не испытывали большего доверия. Он по-своему, но в полной мере проявил необходимые лидеру решительность, самоуверенность и такт. Он никогда не казался сомневающимся, взволнованным или растерянным; и хотя он часто обговаривал свои планы с доверенными офицерами, но лишь однажды, насколько я знаю, созвал военный совет и потом отклонил его решение. Он был едва ли не единственным, кто поверил в план, по которому был взят Виксбург, и хорошо известно, что генерал Шерман, убежденный в том, что этот план обречен на неудачу, передал ему официальный протест, который Грант спокойно положил в карман и позже возвратил автору. «Он очень высоко ценил свое собственное тщательно продуманное мнение, — говорил генерал Шеффилд, — и в этом он был более чем нескромен. Эта абсолютная уверенность в собственном мнении в любом деле, за которое бы он ни брался, нравственное мужество брать на себя величайшую ответственность требовать полной власти и свободы действий по собственному усмотрению и без вмешательства кого бы то ни было помноженное на эго точную оценку своих сил, ясное осознание необходимости единоличной власти и ответственности при ведении военных действий и во всем, что касается жизнедеятельности войск в военное время, составляли основу этого поистине великого характера»134. Кроме того, он был человеком большого такта и глубокой проницательности. Он всегда чувствовал ситуацию, предугадывая характер и намерения своих противников и давал понять собственным офицерам, что помнит и ценит их заслуги.


133 Воспоминания цит. по: Garland. Magazine, McClure, April, 1897.

134 Из письма, опубликованного в газетах накануне открытия памятника Гранту в апреле 1897 г.


Вопреки тому, что американцам приписывают некий дух хвастовства, полное отсутствие чего-либо показного, столь характерное для генерала Гранта, присуще и американской душе в целом и большинству наших наиболее влиятельных и уважаемых граждан. Без сомнения, типичный герой американской мечты — человек, способный на все, но считающий недостойным для себя это афишировать. Возможно, причиной тому наш уверенный в себе, демократичный образ жизни, который постоянно и многообразно сталкивает нас с реальностью и учит презирать видимость, а равно и искусство притворства, столь действенное в отношении менее искушенных людей. Правда о каждом из нас настолько доступна, что всякое лицемерие бросается в глаза и выглядит смешно и нелепо135.


135 Г-н Хоуэллс замечает по этому поводу, что «жизнь в Европе наигранна и слишком драматизирована, в то время как в Америке, хотя она и пытается походить на Европу, она правдива и искренна». — Howells. Their Silver Wedding Journey // Magazine. Harper September, 1899.


Феномен личного влияния лучше всего наблюдать на примерах публичного выступления. Когда на каком-нибудь собрании человек получает слово, все глаза устремляются на него, все присутствующие пытаются мысленно оценить его характер и масштаб личности. Если он производит впечатление правдивого и твердого в своих убеждениях человека, родственного нам по духу, мы чувствуем расположение к нему еще до того, как он начнет говорить, и уверены, что все, что он скажет, будет уместно и правильно. Мы все, вероятно, наблюдали, как из зала поднимается кто-то не знакомый нам, и мы уже по его осанке и выражению лица смутно угадываем в нем своего единомышленника. Другой, напротив, сразу произведет на нас впечатление человека заносчивого, неискреннего, неуравновешенного, холодного, ограниченного или каким-то иным образом чуждого нам и вряд ли способным сказать что-нибудь, с чем мы были бы согласны. Речь нашего первого оратора укрепляет нас во мнении, что он правильно чувствует ситуацию; с ним нам спокойно и удобно, потому что он кажется нам человеком нашего круга, сходных воззрений и вряд ли способного причинить нам зло; подобные легкость и спокойствие мы чувствуем в обществе старых друзей. Изощренное красноречие здесь не обязательно — ощущение личной близости создает не оно. Единственный способ для лидера иметь над нами влияние — это уважение к нашему характеру и настроению: он такой же, как мы, но при этом и нечто большее — он решителен там, где мы колеблемся, понимает то, что нам не ясно, излучает тепло, когда мы холодны. Его предложения основательны и позитивны, он вкладывает в них всю силу своих убеждений. Человек может быть обделен всем, кроме такта и уверенности, и все же быть при этом выдающимся оратором, но без уверенности и такта он ничего не достигнет. Говорите только то, что вы действительно знаете и во что действительно верите, за что готовы поручиться в каждом слове. По сравнению с этими чертами души и характера плавность речи, ее изящество, логичность и т. п., — всего лишь декоративный фасад ораторского искусства, который не помешает в качестве вспомогательного средства, но без которого легко можно обойтись. Бисмарку не мешало быть великим оратором то, что он говорил с видимым трудом и с усилием подбирая слова, а малограмотное и грубое красноречие Кромвеля вряд ли можно было поправить уроками дикции.

Берк служит примером человека, который, казалось бы, обладал всеми задатками великого оратора, кроме такта, и заметно отличался в этом отношении от Фокса, чье гениальное чутье всегда позволяло ему Удерживать контакт с аудиторией. Человек, чье выступление наводит людей на мысль, что пора пойти пообедать, явно не великий оратор даже при том, что его речи — бессмертный вклад в изящную словесность. Известный анекдот про кинжал наглядно иллюстрирует печальте последствия утраты контроля над аудиторией. По ходу одной из своих длинных речей о Французской революции, намереваясь передать слушателям ощущение ее кровавого характера, Берк выхватил спрятанный на груди кинжал и бросил его на пол. Однако случилось так, что слушавшие его речь члены парламента как раз тогда были не в том настроении, чтобы должным образом оценить подобный трюк, и потому он вызвал лишь изумление и насмешки. Фокс никогда не сделал бы ничего подобного. При всем таланте Берка в его характере и манерах было что-то ограниченное, нарочитое и порою даже отталкивающееее. Ему недоставало проницательности, позволяющей ему чувствовать ситуацию, а без этого едва ли возможно какое бы то ни было личное влияние.

То влияние, которое писатель оказывает на нас своим словом, в сущности, аналогично влиянию оратора или политика. Различен лишь способ воздействия — зрение и слух уступают место более тонким носителям значений. Больше времени остается для размышлений — писатель и читатель могут избрать наиболее удобный для себя способ оказания как воздействия, так и восприятия этого воздействия; здесь не нужна ни постоянная готовность, ни агрессивность тона, ни вызывающие манеры, необходимые для оратора. Но все это, в конце концов, несущественные различия; базовые же черты характера, сущность отношений между лидером и последователем в целом и здесь те же, что и в других случаях. Читатель должен чувствовать, что мысли и намерения писателя близки ему, хотя выражены тоньше и глубже, что идея произведения ему не только не чужда, но это поистине его идея, позволяющая полнее осознать и выразить свою внутреннюю жизнь. Короче говоря, если автор хочет завоевать и сохранить нашу заинтересованность, приковать наши мысли к своему предмету, он должен убедить нас в значительности своей личности и проявить чувство такта в форме, соответствующей данному способу выражения. Он должен обладать таким уровнем и полнотой человеческих качеств, чтобы, по крайней мере, в некоторых состояниях духа мы ощущали к нему близость и симпатию. Он также должен произвести какое-нибудь новое и характерное впечатление, внести неповторимый вклад в нашу жизнь, и при этом оставаться во всем самим собой, быть «в ладу с собственными мыслями» и, как говорит Уолтер Патер, «верным своему дару». Он должен верить во что-то и уметь просто и смело выражать свою веру.

Для примера снова возьмем Дарвина. Этот пример хорош потому что некоторые считают, будто черты характера не отражаются на научных трудах. Наверное, найдется немного вдумчивых и непредубежденных людей, которые прочтут «Происхождение видов» и не стану после этого дарвинистами, сознательно поддавшимися, хотя бы ненадолго, его влиянию и признающими в нем большого знатока своего дела. Если мы обратимся к тем качествам его личности, которым он обязан столь высоким авторитетом, то обнаружим, что они все той же природы. Читая главу за главой его книгу, мы мало-помалу выстраиваем воображении его образ, исходя из тонких особенностей его стиля, и наконец представляем его себе прежде всего как честного и скромного человека, терпеливого и проницательного искателя истины. Это позволяет нам, если только сами мы такие же скромные искатели истины, ощутить с ним духовное родство, оставить сомнения и поверить в то же, во что верил он, даже если мы и не в состоянии понять основания его веры — в данном случае это вполне извинительно. Его цель и наша цель — истина, а поскольку он гораздо более компетентен в данной области — благодаря как природному дару, так и долгим годам исследований, — мы с готовностью отдаем ему пальму первенства, тем более что сам он никогда об этом не помышлял, а был занят исключительно научными фактами.

Сколько же авторов, и даже весьма даровитых, с самого начала и безвозвратно терпят неудачу только потому, что не могут произвести благоприятного личного впечатления! Только потому, что они кажутся нам в чем-то неискренними, нетерпимыми, преследующими какие-то личные цели, далекие от интересов истины, — мы относимся к ним с подозрением и отказываемся принимать их сторону даже тогда, когда их доводы совершенно неоспоримы. Хаксли считал, что Дарвину сильно вредило чрезмерное и излишнее уважение к мнениям своих оппонентов. Но, в конечном счете, именно эта черта высоко вознесла его авторитет. Многих убеждала уже сама личность Дарвина, его очевидная беспристрастность и отсутствие всякого предубеждения, чем никогда не отличался Хаксли. У меня была возможность убедиться в том, что нет лучшего способа превратить человека в сторонника теории эволюции, чем усадить его за чтение «Происхождения видов». Спенсерианство приходит и уходит, но дарвинизм всегда занимает прочные позиции.

Интеллектуальное значение Дарвина никто не станет подвергать сомнению; но столь же замечательной была и его уверенность в своих силах, его вера в свою правоту, нисколько не противоречившие его скромности. В данном случае это кажется верой в саму истину — настолько в его книгах авторское я сплавлено со стремлением к истине. Двадцать лет, отданные им сбору и осмыслению фактов, относящихся к выдвинутой им теории, были таким же подвижничеством, как и путешествие Колумба, месяц за месяцем плывшего на запад по неизведанному океану к неведомой цели. И с той же искренней уверенностью отстаивал он добытую истину и применял свою теорию к геологической истории Земли, к проблеме происхождения человека и его разума. Хорошей иллюстрацией его веры в свою правоту служит утверждение, встреченное насмешками, что существование орхидеи с нектарником глубиной в одиннадцать дюймов доказывает существование бабочки с хоботком такой же длины. Бабочка, в то время неизвестная, была впоследствии обнаружена136.


136 Подробнее см.: Gibson W. H. Magazine. Harper, May, 1897.


Чтобы проиллюстрировать те же самые закономерности в совершенно иной области, возьмем в качестве примера Чарльза Лэма. Лэм тоже привлекает нас прежде всего своим человечным и близким нам по духу характером. Он кажется нам во всех отношениях своим, он такой же, как мы, и одновременно значительнее нас; в нем больше сострадания, у него более богатый и смелый юмор, он способен острее чувствовать. Он расширяет горизонты нашей жизни, открывая перед нами ее новые и притягательные формы; он не боится быть просто самим собой. Это, конечно, далеко не полный образ Лэма, не способный передать силы его характера, уверенности в себе и твердости убеждений.

Подобный анализ применим и ко всем великим мыслителям — к поэтам, историкам и моралистам; а также к художникам, скульпторам, актерам, певцам, — словом, ко всякой в своем роде значительной личности. Несмотря на бесконечное разнообразие форм лидерства, определяющихся личными особенностями людей, областью их отношений, способами коммуникации между ними и т. п., его закономерности в основном повсюду одни и те же. Нет никакой существенной разницы в условиях, обеспечивающих лидерство в различных областях деятельности, как иногда думают. Заметные различия могут встречаться в частностях, но не в общих закономерностях. Мы всегда можем найти свидетельства широты и внутренней силы человеческой натуры — они проявляются хотя бы в выборе характерных форм самовыражения, а также в том, насколько своевременно и прочно человек включает нечто новое в диапазон своих мыслей и чувств.

Из уже отмеченных нами закономерностей естественным образом следует, что известность и влиятельность человека часто превышает его подлинные достоинства; иными словами, образ личности, который ассоциируется у всех с определенным именем, зачастую очень мал соответствует душевным качествами того, кто его носит, — и это очевидно для всякого холодного и беспристрастного исследователя. Причина в том, что функция великого и известного человека — быть символом, и люди спрашивают его в душе не столько: «Кто вы такой?» — сколько: «Кем я могу вас считать? Что вы мне поможете понять? Кем вы мне поможете стать? Насколько я могу опереться на вас как на символ в реализации своих врожденных склонностей?» Ученый-историк может упорствовать в своем вопросе «Кто вы на самом деле?», поскольку он движим потребностью разумного взгляда на вещи. Но в сравнении с более эмоциональными натурами лишь немногие всерьез испытывают подобную потребность, так что, большинство бывает озабочено совсем другими вопросами. Научная точка зрения никогда не станет точкой зрения большинства, и наука, как мне кажется, может выступать лишь критикой и сдерживающим противовесом обыденных представлений, но никак не определяющим их фактором.

Итак, мы можем сказать обо всех знаменитых и вызывающих восхищение людях, что их личные образы, по сути, выполняют функцию божков, из которых увлеченное ими идеализирующее воображение стремится создать персонифицированный символ собственных устремлений.

Наверное, самой наглядной и поучительной иллюстрацией здесь может послужить средневековая история папства. Общеизвестно, что образ пары римского, каким его культивировало религиозное сознание, и сами папы, какими их знали приближенные, очень часто мало соответствовали друг другу. На самом деле папами римскими часто и на долгое время становились развратные или ничтожные люди; но при этом идеальный образ папы римского, живший в европейском сознании, вполне мог стоять высоко и приумножать свой светский и духовный авторитет. Этот образ — лишь символ того, во что люди хотят верить, и за ним стоит обыкновенный смертный, облаченный в ореол, сотканный коллективным воображением верующих. Обществу необходима вера в духовный авторитет, так же как молодой девушке необходима любовь, и оно видит в институте папства наиболее подходящую форму для поддержания такой веры, как и молодая девушка, вероятно, верит в свою любовь тому, кто наименее неприятен ей из ее поклонников. То же самое в значительной мере справедливо и в отношении другой авторитетной фигуры Средневековья — императора, как ясно показал Врайс на примере истории Священной Римской империи; до некоторой степени это верно и по отношению ко всем облеченным королевским достоинством или иной высшей властью. Высокая репутация может соответствовать или не соответствовать реальным достоинствам человека, но она всегда отражает то, кем люди желают его видеть.

Столь же верно и то, что влияние и привлекательность лидера, реально доказавшего свое личное превосходство, редко сводятся лишь к выдающимся чертам его личности, но, однажды утвердившись благо. даря им, они переносятся людьми на всю его личность в целом, что обеспечивает лояльность к нему как к конкретному человеку. Разумеется это обусловлено невозможностью разделить на части и разложить по полочкам то, что дано чувствам, а через них и разуму, как единое целое. А поскольку ошибкам и слабостям великих людей обычно намного легче подражать, чем их достоинствам, то часто, как в случае с Микеланджело, бывает так, что первые гораздо заметнее в их последователях, чем последние.

Другая форма проявления того же принципа заключается в том, что влияние людей с выраженной харизмой (persons of believe and hope) всегда сильнее влияния тех, кто может быть лучше во всех других отношениях, но лишен именно этого качества. Целеустремленной, деятельной и агрессивно настроенной части человечества — тем, кто молоды, энергичны и полны сил, — необходимы вера и стремление к некой идеальной воображаемой цели, и они не последуют за тем, кто не отвечает этой потребности. Первое, что необходимо лидеру, — не правота, а способность вести за собой, указывая путь. Программа политических или экономических реформ, вышедшая из-под пера идеалиста, может быть невыполнимой, абсурдной, откровенно смехотворной, но она никогда не может быть успешно опровергнута простым указанием на это. Негативная оппозиция не может быть вполне эффективной: идеализму должен противостоять только идеализм; должно быть предложено что-то не просто менее неприемлемое, но и более желанное, дающее выход деятельным инстинктам. Это относится, например, к учителям. Иногда бывает так: один из них отличается здравостью суждений, ясной головой, твердым характером, глубоким знанием своего предмета, но безнадежно уступает по своему влиянию другому, поскольку последнему присущ тот заразительный идеализм, которого недостает первому. Один обладает всеми достоинствами, кроме харизмы; другой обладает ею и, как следствие, — авторитетом. Кто-то хорошо сказал: когда человек перестает учиться — чтобы оставаться открытым и мудрым, — он должен перестать учить.

Легко найти множество иллюстраций этой простой, но важной истины. Все деятельные умы, я полагаю, любят книги и людей, несущих интеллектуальное раскрепощение, расширяющих горизонт сметающих преграды устоявшихся стереотипов и открывающих взору сияющие высоты; в то же время можно указать на выдающиеся умы, которые быстро теряли свое влияние, создав слишком сильное впечатление завершенности системы своих идей — словно думали, что их система окончательна и единственно правильна. Они лишь возводят новую преграду чуть позади старой. Наверное, самой восхитительной и оригинальной чертой личности Эмерсона были присущие ему неизменная открытость и жажда новизны, получившие, как многие считают, наилучшее выражение в его речи «Система природы» — речи, в которой, как нигде больше, он заставляет нас почувствовать, что все достигнутое всегда преходяще и от будущего можно ожидать чего угодно. Подобным же образом, если прибегать к самому замечательному примеру, ранние христиане обрели в своей вере животворящую надежду в противоположность скуке, взлелеянной римским образом мыслей, и, должно быть, именно это произвело столь заметное и сильное влияние на умы людей п.

Именно благодаря своему идеальному, опирающемуся на воображение характеру личное влияние в значительной степени связано с тайной. Наша приверженность чьим-то идеям всегда сопровождается интеллектуальным ростом и обновлением благодаря преображающему нас влиянию; мы оставляем привычное ради необычного, нас влекут в неизвестность неведомые дотоле силы; самая суть здесь — новизна, риск и то волнующее предчувствие неведомых возможностей, которые порождают ощущение тайны. Часто отмечалось, что для влюбленного любимый человек предстает как тайна, окутанная, так сказать, чем-то вроде мерцающей дымки. Это действительно так, потому что душа влюбленного странным образом преображается: новые смутные чувства проникают в душу из темных тайников его подсознания; он покинул знакомые берега и не знает, куда несет его течение. Возникающие при этом чувства неизвестности, новизны и власти над собой он связывает конечно же с человеком (чувство, возможно, хорошо знакомое многим), который вызывает и символизирует эти переживания. Гете, по-видимому, имел в виду нечто подобное, когда использовал выражение «das ewig Weibliche» (вечно женственное), говоря о таинствах и соблазнах новой жизни.

Тот факт, что образ жизни римлян предполагал скуку как образ мыслей, возможность широкого и оптимистического взгляда на мир, поразительно ярко и на документальной основе показано в книге Дилла «Римское общество», пленникам своего упаднического мировоззрения — поздним римлянам не оставалось ничего другого, кроме как устремлять свой взор в прошлое. Все прогрессивное и открытое по своему образу мыслей было для них непонятным.

Независимо от того, какого рода влияние на нас оказывается, мы во многом испытываем то же самое: это всегда волнение и ощущение чего-то нового и неизведанного; наше воображение пробуждается и целиком обращается к пленившей нас личности; любое ее слово или действие немедленно интерпретируется и принимается к сведению. Короче говоря, тайна и идеализм столь нераздельны, что влиятельные люди вызывают ощущение загадочности; и наоборот — как только человек становится для нас простым и понятным, он прекращает будоражить воображение; мы трезво присмотрелись к нему, и такой обычный он уже не кажется нам светочем новой жизни.

Бывает даже и так, что загадочность сама по себе, за которой, возможно, и не стоит ничего значимого, играет важную роль в личном влиянии. Герой — это всегда продукт конструктивного воображения; подобно тому, как некоторые одаренные богатой фантазией художники считают, что чересчур подробное разглядывание предмета препятствует формированию его внутреннего образа и мешает творчеству, точно так же идолопоклонник иногда полностью игнорирует все, что он знает о людях, в пользу своего рода маски или образа-схемы, сама бессодержательность и инертность которых имеет то огромное преимущество, что не позволяет отвергать приписываемые им качества: она открывает карт-бланш его воображению. Как уже говорилось, основной вопрос в том, что касается влияния, не «кто вы такой?», а «кем вы позволите мне стать?», «какие самостоятельные идеи вы дадите мне возможность сформировать?», и сила подлинной загадочности состоит в том, что она дает некий смутный толчок нашей мысли, оставляя ей простор для развития по собственному вкусу. Вернемся к вопросу о любви: ситуация, когда молодая девушка — подобно Гвендолин из «Дэниела Деронды» или Изабель из «Женского портрета», — проникается страстью к некоему замкнутому и загадочному для нее человеку, предпочтя его другим, более достойным, но менее таинственным, является общим местом как в беллетристике, так и в жизни.

Тот же самый принцип можно проиллюстрировать и множеством других примеров. В частности, тот факт, доказательства которому собраны Тейлором в его книге «Первобытная культура», что безумцы, идиоты и эпилептики почитаются и пользуются большим уважением у первобытных народов, может быть интерпретирован аналогичным образом137. Люди с ярко выраженными психическими отклонениями — всегда загадочные личности: они кажутся обычными людьми, но они не такие, как мы; и это тревожит и сбивает с толку наше воображение. Так что неудивительно, что прежде, чем наука указала нам на конкретные различия между нами и ними, они должны были служить одной из точек кристаллизации наших представлений о необъяснимом влиянии. Таким же образом отчужденное и бесстрастное выражение лица часто помогает ораторам или разного рода лидерам привлечь к себе взгляды присутствующих и завладеть их вниманием. Эффект, который производил на окружающих Савонарола, можно во многом приписать выражению его лица. Другой пример действия эффекта таинственности — многозначительное молчание, за которым, как полагают, скрывается сила. Само прозвище Вильгельм Молчаливый способно вызвать дрожь, даже если вы ничего не знаете об этом выдающемся человеке. При упоминании этого имени представляется человек мрачный и грозный, таинственным образом не нуждающийся в обычных средствах утверждения могущества и добивающийся своих целей без видимых усилий. То же самое можно сказать и о Фон Мольтке, «молчавшем на семи языках», чей гений усмирил Францию и Австрию за две короткие кампании. Молчаливость генерала Гранта тоже, несомненно, пленяла воображение людей (особенно после того, как его первые успехи показали, что он действительно чего-то стоит) и помогала ему сохранять авторитет и доверие к себе, не шедшие ни в какое сравнение с доверием и авторитетом всех прочих командующих войсками Федерации. То же самое относится и к скрытности во всех ее формах: тот, кто всегда держится независимо и не спешит афишировать свои потаенные чувства, чаще всего производит впечатление значительного и сильного человека. Он внушителен, потому что непредсказуем. Поэтому мы сплошь и рядом видим, как множество людей намеренно напускают или пытаются напустить на себя завесу таинственности.


137 См.: Tylor Е. В. Primitive Culture, ch. xiv.


«And do a wilful stillness entertain,
With purpose to be dressed in an opinion
Of wisdom, gravity, profound conceit»138.



«И может так действительно случиться,
Что напускная молчаливость облачится
В одежды мудрости, серьезности и чванства».


138 — пер. О. Зотова.


Дизраэли, по отзывам, «был человеком непостижимого чутья и хитрости», и все мы знаем таких людей в кругу своих друзей и знакомых.

То же происходит и с выражением индивидуальности в литературе. Книга, совершенно понятная уже при первом, поверхностном прочтении, обречена на то, чтобы ее посчитали банальной. Если бы она содержала нечто важное, она показалась бы нам хоть сколько-нибудь необычной и не была бы до конца понятна до тех пор, пока мы со временем не вникли бы в нее. В конце концов она сослужила бы нам свою службу и ее влияние пошло бы на убыль. Так всегда, я полагаю, происходит с авторами, которые глубоко трогают нас: вначале возникает ощущение тайны и чувство еще неведомой жизни, потом следует волнующее приобщение к ним, переходящее в стойкую привязанность или, напротив, в отвращение и недоверие. Человек зрелых лет и устоявшегося мировоззрения, не ожидающий от литературы ничего, кроме подтверждения и обновления старых идей, вполне может довольствоваться полной и не затрагивающей воображение ясностью, но молодые и честолюбивые читатели этим не удовлетворятся. Они жаждут этих волнующих переживаний, столь благотворных для их развития. Максима Гете гласит, что там, где нет тайны, не может быть власти; и неувядающую жизненность его произведений можно объяснить тем, что он был не слишком озабочен, поймут ли его люди, а описывал свои сокровенные переживания настолько точно, насколько мог, предоставив остальное времени. То же самое можно сказать и относительно Браунинга и многих других великих писателей.

Нечто подобное происходит и в искусстве ваяния. Тайна, которую несет в себе искусство, — вовсе не интеллектуального характера (хотя это во многом присуще некоторым художникам, например Леонардо да Винчи, который «покорял магнетизмом своей необъятной личности»139); это, скорее, тайна чувства, неясно и едва уловимо взывающая к темным истокам нашего эстетического восприятия, пробуждающая до сей поры дремавшую способность к гармоничной чувственной жизни, подобно первому дуновению теплого ветерка весной. В этом, как мне кажется, и заключается эффект таинственности, свойственный всем великим произведениям искусства. Наверное, все согласятся, что это справедливо по отношению к музыке, хотя не все сочтут, что то же самое можно сказать о живописи, скульптуре и архитектуре.


139 Symonds J. A. History of the Rennaissance in Italy // The Fine Arts, p. 329. Интересные заметки о тайне в искусстве можно найти у Хэмертона в кн. Hamerton. Life of Turner, p. 352; также см. ст.: Ruskin. // Modern Painters, Pa chaos. 4, 5.


Известно, что тайна неотделима от высших форм религиозного идеализма; это обстоятельство можно рассматривать как наиболее полное выражение той же самой потребности связывать непостижимость и личностное влияние. Если уж воображение не может смириться с отсутствием тайны в более простых случаях, то это тем более так, когда оно формирует образ самой совершенной личности, какую только может себе представить.

Хотя влияние личности зависит от того, что мы о ней думаем, а не от того, какова она на самом деле, все же наиболее важным является впечатление относительно ее подлинной сущности и чистоты ее намерений; это впечатление едва ли выдержит скрупулезный анализ, если не соответствует действительности. Следовательно, как правило, тот, кто хочет надолго оставаться лидером, должен верить в то, за что он выступает. Такая вера оказывает мощное влияние на умы других людей.

«While thus he spake, his eye, dwelling on mine,
Drew me, with power upon me, till I grew
One with him, to believe as he believed»140.



140 Tennyson. The Holy Grail:

«Он речь держал, и взгляд его лежал
На мне, и я под этим властным взглядом
Все больше чувствовал, что должен быть с ним рядом,
И в то, что верил он, с тех пор я верить стал».


140 — Пер. О. Зотова.


Если мы чувствуем, что слова человека расходятся с его характером, образ его блекнет и теряет цельность; наше воображение восстает против такого вопиющего несоответствия, и даже его лучшие качества будут восприниматься с трудом. Поэтому ничто так не гибельно для авторитетной личности, как уличение в неискренности или неуверенности, а при непосредственном общении это едва ли удастся скрыть.

Как только Лютер прибыл в Рим и увидел, что за человек Папа на самом деле, институт папства был основательно поколеблен…

До какой степени человек может влиять на других с помощью своего ложного образа, зависит от множества обстоятельств. Как уже говорилось, сам человек может быть довольно ничтожным и не иметь никакого отношения к своему образу, который является особым продуктом деятельности коллективного воображения. Однако такое вряд ли возможно, за исключением тех случаев, когда нет никаких непосредственных контактов между лидером и его последователями; это обстоятельство частично объясняет, почему авторитет, особенно если им прикрывается слабая личность, всегда имеет обыкновение окружатся формальностями и искусственной таинственностью. Тем самым он ограждает себя от близких контактов и дает воображению окружающих простор для его идеализации. Среди уверенных в себе и практичных людей, какими являются наши современники, отличающиеся трезвой расчетливостью и малым уважением к традициям, власть формальных условностей хотя и ослабла, но все еще велика. Армейская и флотская дисциплина, например, твердо настаивает на необходимости соблюдения формальных различий между старшими и младшими по чину, тем самым способствуя поддержанию непререкаемого авторитета первых. Подобным же образом, как отмечает профессор Росс в своей работе «Социальное управление»141, высшие слои общества широко используют традиции и светские условности как средства самоограждения, и это самоограждение, среди прочих целей, служит и для сохранения их влияния на простых людей.


141 Ross. Social Control, p. 248.


Что касается преднамеренного обмана, то можно, в общем, сказать, что все люди могут быть обмануты или в вопросах, в которых они не компетентны, или в том, что сильно воздействует на эмоциональную сферу. Применимость этого принципа к нетрадиционной медицине, мошенничеству и стародавнему жульничеству, связанному с мнимым общением с духами, настолько очевидна, что не стоит на этом подробно останавливаться. Хотя даже шарлатану полезно быть уверенным в собственных бреднях, подверженность большинства из нас обману со стороны разного рода мошенников вполне очевидна, что доказывает, что деятельность независимых общественных институтов по развитию в людях трезвой осмотрительности совершенно недостаточна.

Возможно, тщательное и непредвзятое рассмотрение этого вопроса привело бы нас к заключению, что каждый из нас в чем-то бывает обманщиком, что все мы в той или иной степени притворяемся, желая произвести благоприятное впечатление на окружающих. Как существа социальные и наделенные воображением, мы должны придавать значение своей внешности, а это вряд ли возможно без того, чтобы так или иначе не подгонять ее под желательное для нас впечатление. И только когда эта подгонка принимает форму предумышленного и оскорбительного обмана, ее можно счесть весьма предосудительной. «Все мы, — уверяет Стивенсон в своем эссе, посвященном Пепюсу, — пишем мы или говорим, обязательно немножко рисуемся, обращаясь к своим собеседникам; ни на минуту не забывая о своей роли, мы предстаем в том или ином специфическом ракурсе: мы веселы с одними, грустны с другими, как того требуют ситуация и уровень отношений». Если бы мы никогда не пытались казаться немного лучше, чем мы есть на самом деле, как мы могли бы совершенствоваться, «развиваясь извне вовнутрь»? И то же самое стремление предъявить себя миру с лучшей, идеализированной стороны находит свое систематическое выражение у различных профессий и социальных классов, которым всем в какой-то мере присуще и лицемерие, и позерство — по большей части неосознанные, но производящие впечатление заговора против доверчивости остального мира. Лицемерие характерно не только для богословия и филантропии, но и для права, медицины, образования и даже науки — возможно, в наши дни особенно для науки, поскольку чем выше ценится и превозносится какое-то качество, тем больше вероятность того, что его присвоит себе недостойный. По мере того как богословие приходит в упадок, а наука переживает подъем, аффектация точности и беспристрастности начинает вытеснять аффектацию благочестия.

В общем, можно сказать и так: обман играет весьма важную, но все же второстепенную роль; он своего рода паразит людского идеализма и процветает лишь благодаря потребности в вере. Здравая и точная интуиция людей при выборе своих лидеров — единственная гарантия эффективной организации жизни всех и каждого; в конечном итоге и по большому счету такая интуиция, видимо, существует. В целом, великие исторические деятели были настоящими людьми, не обманщиками, и их образы служили подлинным выражением глубинных чаяний и стремлений человеческой натуры, так что люди, последовавшие за ними, искренне выражали самих себя.

Мы видели, что всякое лидерство содержит в себе элемент как симпатии и согласия, так и индивидуализма и своеволия, так что всякий лидер обязательно бывает также и ведомым — в том смысле, что он следует общему течению жизни. Он способен вести за собой лишь потому, что отвечает нашим собственным устремлениям, а не потому, что навязывает нам нечто свое. Великие люди, следовательно, суть лишь символы или выражения социальных условий, в которых они живут и действуют, и, если бы эти условия оказались неблагоприятными, их возвышение не состоялось бы.

Значит ли это, что лидер действительно ведет за собой — в том смысле, что, не будь его, ход истории был бы существенно иным? Действительно ли личность движет историей или все же ее ход был бы примерно тем же, если бы знаменитые люди умерли еще во младенчестве? Не стоит ли поставить во главу угла основную тенденцию исторического развития и пытаться искать ее проявления, не зависящие от конкретных личностей? Несомненно, у многих сложилось впечатление, что с эволюционной точки зрения на жизнь роль отдельных индивидов несущественна и все великие события должны рассматриваться как результат действия могучих и безличных исторических тенденций.

Для тех, кто рассматривает взаимоотношения отдельных индивидов и общества как целостность, заданную множеством разнообразных связей, ответ очевиден: индивид является движущим фактором, независимым в той мере, в какой может быть независима часть живого целого; лидер действительно ведет и руководит, и ход истории неизбежно и значительно изменился бы, если бы из него выпало нескольких великих людей.

Что касается общей тенденции исторического развития, то неверно было бы противопоставлять ее конкретным индивидам как нечто отдельное и независимое от них — ведь именно и только посредством индивидов эта тенденция проявляется и реализуется. «Безличная тенденция» в развитии общества — не более чем абстракция, в действительности таковой не существует. Является ли какая-нибудь личностная особенность до некоторой степени свойственной всем или же проявляется как явная оригинальность или гениальность, она всегда предстает как элемент разнообразия, изменения и обновления жизни. Разумеется, если мы уверены в торжестве принципа непрерывности и закономерности природных процессов, то не можем рассматривать этот элемент как творение из ничего; мы должны рассматривать его как результат взаимодействия наследственности и социальных факторов. Но, как бы там ни было, личность как целостность — это всегда нечто более или менее новое и ведущее к переменам. Никто из нас не плывет совершенно пассивно по течению, всецело подчиняясь общему ходу вещей, и мы покидаем этот мир несколько отличным от того, каким бы он был без нас.

Что же касается гения, то тенденция, заложенная им, может оказаться столь мощной, что способна в значительной степени измени образ жизни всего человечества, придав ему форму и направление, которых без него не было бы. Я не понимаю, как можно, считаясь с фактами, усомниться в справедливости сказанного. Оставалась бы наша жизнь начиная с прошлого века той же самой, если бы, скажем, не было Дарвина, Линкольна, Бисмарка? Рассмотрим случай с Дарвином. Без сомнения, его величие состояло в том, что он наиболее полно выразил и воплотил тенденцию современной ему мысли, и эта тенденция вошла в его сознание из его окружения, то есть через других людей. Но от него она вышла уже не в виде смутных эволюционных догадок и разрозненных экспериментальных данных, как прежде, но в форме конкретного, осмысленного, обоснованного научного знания, целиком, так сказать, дарвинизированного и до такой степени несущего на себе печать его личности и труда, что оно сразу получило всеобщее признание, чего не случилось бы, если бы Дарвина не было. То же самое можно сказать и про основателя христианства. Независимо от того, верим мы или нет в духовную сущность учения Христа, научная социология, я считаю, отнюдь не противоречит христианству в том, что его жизнь в корне изменила весь ход истории.

Скрытые наклонности, которые лидер пробуждает, развивает и организует, могли бы так и остаться втуне и бездействии или развиться в совершенно другом направлении, если бы лидера не было. Никто не может сказать, что последовало бы за Великой французской революцией и какой стала бы дальнейшая история Франции, не будь Наполеона; ясно только, что все пошло бы совсем по-другому. Верно и то, что лидер — это всегда символ; он может опереться только на уже существующие реалии жизни, но тот неповторимый способ, каким он находит им применение, — это преобразование и созидание — в том, пожалуй, единственно вразумительном смысле, в каком можно говорить о созидании. Отрицать важность этого различия столь же абсурдно, как и заявлять, что мрамор в карьере и мрамор, вышедший из-под рук Микеланджело, — одно и то же.

По большей части, если не целиком, путаница в этих вопросах проистекает из нашей почти неизбывной привычки мыслить «общество» и «тенденцию исторического развития» как некие самостоятельные сущности, отдельные от «индивидов», вместо того чтобы помнить, что эти общие и специфические термины выражают всего лишь различные аспекты одной и той же конкретной реальности — человеческой жизни. Пытаясь понять феномен лидерства, мы можем исследовать армию людей одного за другим выясняя, почему некоторые из них выделяются из общей массы, подобно капитанам, полковникам или генералам, и, в особенности, что же они для этого должны делать; или, изучая тенденцию общественного развития, мы можем пренебречь отдельными людьми и наблюдать за движением или всей армии, или ее отдельных полков и дивизий, как если бы каждое из них было обезличенным целым. Но и в том, и в другом случае мы бы установили один и тот же факт: лидер всегда выступает ядром всякого процесса, а, с другой стороны совокупный социальный процесс при ближайшем рассмотрении оказался бы состоящим из процессов, имеющих такие ядра. Никогда не бывает так, чтобы человечество двигалось в каком-нибудь направлении единым фронтом, потому что всегда существуют те, кто идет впереди и указывает путь.

Вряд ли стоит уточнять, что одним лидерством нельзя окончательно что-нибудь объяснить; это просто одна из множества сторон, с которых можно исследовать человеческую жизнь, всегда остающуюся загадочной и непостижимой. В наши дни мы больше не ищем окончательных объяснений, но вполне довольствуемся тем, что можем бросить взгляд на вещи в их развитии, не надеясь понять, откуда они берут свое начало и что с ними будет в конце. Лидер — действующая причина, но, подобно всем причинам, о которых мы знаем, он также и следствие. Существо его личности, при всей ее оригинальности, уходит корнями в прошлое народа и, так же как и все прочее, наверняка поддается объяснению, если, конечно, мы будет располагать фактами.