Книга четвертая. Вырождение или кризис.

Глава вторая. Низкий процент рождаемости в связи с физиологией и психологией французского народа.

I. С вопросом о расе тесно связан вопрос о народонаселении, который в свою очередь тесно примыкает к физиологии и психологии французского народа. Мы должны поэтому исследовать эту сложную проблему со всем вниманием, какого она заслуживает.

История вопроса о народонаселении может служить хорошим предостережением против всякого злоупотребления теорией. Согласно мнению писателей - не натуралистов, предшествовавших Мальтусу, возрастание населения всегда остается в пределах, обусловленных средствами существования. Мальтус защищает противоположное учение. Дарвин допускает вместе с Мальтусом, что рост населения стремится перейти за пределы средств существования, но встречает при этом материальные препятствия, с одной стороны - положительные и репрессивные, с другой - задерживающие. Дарвин выводит отсюда свою теорию борьбы за существование, послужившую основой учения об "эволюции". Как практическое заключение, он признает невмешательство и порицает все предупредительные средства, так как считает размножение, сдерживаемое лишь естественными препятствиями, выгодным для человеческого рода вообще и для каждого народа в отдельности. Спенсер, также допуская естественное стремление размножения перейти размеры средств существования, изучает быстроту этого размножения у различных зоологических видов и доказывает, что она обратно пропорциональна "индивидуации", т. е. развитию личности и способности индивидуума к личному счастью. Он также приходит к выводу о невмешательстве, пополняя его следующим советом: индивидуализируйте, развивайте личную жизнь; этим самим вы уменьшите размножение.

Во всех новых странах обнаруживается преимущественно стремление к быстрому размножению, на которое было указано Мальтусом; в передовых странах с густым населением и утонченной цивилизацией дают себя чувствовать с возрастающей энергией задерживающие факторы. Впрочем, как замечает Блокк, это вполне согласно с учением Мальтуса.

Среди передовых стран, в которых задерживающие факторы действуют с чрезмерной силой, Франция занимает первое место. В то время как на сто замужних женщин, не достигших пятидесятилетнего возраста, в Пруссии приходится 29 рождений, в Англии - 26, а в нашей стране их насчитывается лишь 16. Если бы наши женщины обладали плодовитостью немок (Germania, говорит Тацит, officina gentium - Германия - фабрика людей), Франция имела бы ежегодно дополнительный контингент в 500.000 детей или в 150.000 новобранцев двадцатилетнего возраста. Число рождений во Франции, приходящихся на каждую брачную пару, упало с 4 на 3; между тем вычисления показывают, что если число детей, приходящихся на каждую семью, менее трех, население перестает пополняться и возрастать34.Число наших незаконнорожденных, составлявшее ранее 7,5% всех рождающихся, доходит до 8,6%. Но, как это показал Левассер, было бы ошибочно принимать процент незаконнорожденных за мерило безнравственности народов; впрочем, при более внимательном исследовании цифр, оказывается, что во Франции не увеличивается процент незаконнорожденных, так как их число не превышало за последние годы 77.000, между тем как оно достигло 80.000 в 1859 году: "процент изменился вследствие уменьшения числа законнорожденных детей".


34 Необходимо иметь двух детей, чтобы заменить отца и мать, и третьего ребенка для уравновешения смертности среди не достигших брачного возраста.


Согласно Левассеру, французское население возрастало в XVIII столетии не быстрее, чем в XIX. Можно, следовательно, жаловаться на медленный рост французского населения; можно доказать с цифрами в руках, что оно самое неподвижное из населений всех европейских государств, имеющих правильную статистику; но "не следует противопоставлять в этом случае Францию самой себе, упрекать настоящее ссылкой на прошедшее". Можно заметить даже, что уменьшение роста населения было сильнее в первую половину века, чем во вторую, так как средняя рождаемость за 1841-1850 гг. равнялась 27,4 на 1000 жителей, т. е. была ниже на 4,8 средней рождаемости за 1801-1810 гг. и выше на 3,6 средней рождаемости за 1881-1890 гг. Поэтому, по мнению Левассера, ошибочно возлагать ответственность за это уменьшение исключительно или даже главным образом на "настоящий период нашей истории".

Однако из того факта, что зло существует долгое время, нельзя заключить, чтобы его не было вовсе. Если даже признать, что наше население возрастало в прошлом веке так же медленно, как и в истекающем, мы не можем гордиться тем, что израсходовали без пользы для нашего народонаселения все выгоды новейших изобретений и в частности - улучшения средств сообщений, "которые сделали невозможными в наше время голодовки, столь губительные в прежние эпохи, и даже простой недостаток съестных припасов". Впрочем, о подобного рода явлениях следует судить на основании международной сравнительной статистики. В течение настоящего столетия население всей Европы удвоилось (175 миллионов в 1800 г. и 380 миллионов в 1897 г.), если даже не считать 82 миллионов эмигрантов, доставленных ею другим частям света. Этим она дала меру того простора, который был предоставлен размножению могучим ростом производительности, обусловленным научными открытиями. Мы не воспользовались этим простором и даже испытываем прямой недостаток в детях.

Впрочем уменьшение рождаемости свойственно в настоящее время не одной французской нации; это явление наблюдается во всей Европе; наиболее резко оно обнаруживается в Англии. Это видно из следующей таблицы, составленной на основании статистических данных, опубликованных Вестминстерской Газетой и указывающей число рождений, приходящихся на каждую тысячу жителей:


  1876 г. 1883 г.
Англия 36,3 30,8
Шотландия 35,0 31,0
Ирландия 26,4
23,0
Все Соединенное королевство 34,8 30,6
Германия 40,9 36,7
Пруссия отдельно 40,7 37,5
Италия 39,2 36,6
Австрия 40,0 36,2
Бельгия 33,2 29,5
Швейцария 32,8 28,5
Франция 22,6 22,1

Рождаемость Франции почти неподвижна, между тем как в Англии она быстро падает (5,5 в течение семи лет).

Великобритания стремится к неподвижности народонаселения, хотя превышение рождаемости над смертностью, зависящее главным образом от низкого уровня последней, все-таки еще очень значительно в ней. Каждый ежегодный отчет Registrar general констатирует одновременное понижение процента рождаемости и относительного числа браков, а иногда даже и абсолютного числа последних. Известный английский экономист Маршаль свидетельствует, что "с некоторых пор в Англии замечается стремление среди наиболее способной и развитой части рабочего класса избегать больших семей". Он указывает также, что это понижение процента рождаемости и числа браков в английском народе совпадает с распространением и успехами ремесленных союзов (Trades-unions). Фрэнсис Гальтон доказал, что слабая рождаемость среди английской аристократии в значительной степени зависит от женитьбы пэров на богатых наследницах, относительное бесплодие которых часто наследственно. Из числа жен пэров 100 богатых наследниц рождают 208 сыновей и 206 девочек, а 100 не наследниц - 336 сыновей и 284 девочек. Доктор Огль (Ogle), изучив большое число случаев, занесенных в брачные списки за 1889 г., нашел следующие средние цифры для возраста вступающих в брак в Англии в различных слоях населения.

Профессия мужа Средний возраст
мужа жены
Рудокопы 24,06 22,46
Ткачи 24,38 23,43
Сапожники и портные 24,92 24,31
Ремесленники 25,35 23,70
Чернорабочие 25,56 23,66
Приказчики 26,25 24,43
Торговцы 26,67 24,22
Состоятельные земледельцы 29,23 26,91
Либеральные профессии 31,32 26,40

Сравнительно слабая рождаемость среди высших классов, констатируемая этими цифрами для Англии, составляет общее явление. Его можно признать общим правилом по отношению к европейским нациям. Аналогичное стремление наблюдается среди высших каст Индии.

Что касается общей рождаемости, то ее понижение является постоянным признаком современной цивилизации. После Франции, наиболее слабой рождаемостью отличаются Соединенные Штаты. Согласно цифрам, извлеченным Пьером Леруа-Болье из двух последних американских переписей, общая рождаемость в Соединенных Штатах равнялась, в 1890 году, 26,68 на 1000; французская рождаемость в настоящее время определяется цифрой 22,5 на 1000. Но необходимо заметить, что цифра Соединенных Штатов показывает средний процент для всего Союза, включающего в себя штаты, стоящие на очень различных ступенях цивилизации. Наибольшая рождаемость приходится на южные и юго-западные штаты:

Новая Мексика 34,0
Арканзас 33,8
Техас 31,3
Утах 31,2
Южная Каролина 31,1
Теннесси 30,6
Западная Виргиния 30,4
Алабама 30,4
Джорджия 30,3
Миссисипи 30,1

Десять штатов с наименьшей рождаемостью следующие:

Орегон 22,5
Род-Айленд 22,4
Йоминг 21,8
Массачусетс 21,5
Коннектикут 21,3
Калифорния 19,4
Вермонт 18,5
Нью Гэмпшир 18,4
Мэн 17,99
Невада 16,3

Читатель видит, что в этих десяти штатах процент рождаемости ниже французского.

В южных штатах находится большое количество негров, остававшихся невольниками до 1865 г., людей примитивных, стремящихся в отдаленных штатах, обитаемых почти исключительно ими, вернуться к варварству. Даже белые, по крайней мере poor white, бедные белые, образуют в этих штатах очень отсталое население. До отмены невольничества, общество южных штатов было организовано на аристократический лад; большинство белых занимало в нем вполне подчиненное положение по отношению к крупным плантаторам, клиентами которых они были "в римском значении этого слова". Следы такого порядка далеко не изгладились и до сих пор. Белые, обитающие в горных областях Аллеган и Аппалахских гор, в центре южных штатов, - также крестьяне с простыми и патриархальными нравами, словом, юг, так сказать, не затронутый вольной европейской эмиграцией, - во всех отношениях "отсталая" страна, вполне отличная от других частей великой республики; в нем очень много неграмотных. В то время как для всех Соединенных Штатов средняя цифра неграмотных среди белых выше десятилетнего возраста равняется 7,7%, для Техаса, южного штата, где их насчитывается всего менее, эта цифра поднимается до 10,8%, а в Северной Каролине она достигает 23%. Среди черного населения процент неграмотных несравненно выше: он колеблется между 44,4% в Западной Виргинии) и 72,1% (в Луизиане). Рабочая плата также невысока в южных штатах, и белые работницы, работающие на хлопчатобумажных мануфактурах обеих Каролин или Джорджии, получают на одну треть меньше, чем работницы в окрестностях Бостона. Напротив того, на север, если оставить в стороне недавно заселенные штаты рудокопов (Калифорния, Орегон, Йоминг и Невада), шесть самых старых штатов Союза, образующих Новую Англию, страдают болезнью низкой рождаемости еще в большей степени, нежели Франция; причем следует еще иметь в виду, что в Соединенных Штатах нет военной службы и обязательного равного раздела наследства между детьми, так как там установлена полная свобода завещаний.

По мнению Эрикура, многообразные причины, совокупностью которых объясняется недостаточная рождаемость в Соединенных Штатах и даже в Европе, можно свести к стремлению женщины к вирилизации. Этим термином Эрикур называет стремление современных женщин уподобить свое существование мужскому путем усвоения мужских работ, удовольствий, даже мужского костюма, словом, всего, "в чем женщина думает найти эмансипацию, о которой ей проповедуют, и какое-то смутное счастье, составляющее, по ее мнению, удел мужского пола". При таких условиях материнство становится признаком слабости, стеснением, от которого необходимо избавиться прежде всего: это "клеймо пола" признается некоторыми женщинами в настоящее время как бы унизительным для них; кроме того, несомненно, что материнство - помеха как для профессиональных занятий, так и для новейших удовольствий. "Чтобы успешно бороться с мужчиной на этой новой арене борьбы за существование, к которой их так неблагоразумно призывают некоторые моралисты и многочисленные политики, необходимо прежде всего перестать быть женщиной; и вот мы начинаем замечать, что некоторым женщинам это до известной степени удается. В то время как признается элементарной истиной, что всякий прогресс происходит путем специализации и дифференциации, проповедуется равное распределение социальных функций между мужчиной и женщиной. Будучи логичнее своих советников, женщина поняла, что равенство необходимо полное, и вот мы готовимся пожинать результаты опыта физиологического уравнения, вирилизации, которая для женщины может быть только стерилизацией. Мы не понимаем хорошо, что выиграют от этого женщины, но мы ясно видим, куда это ведет наши старые цивилизации. Зло, указанное Эрикуром, - реально, и оно особенно распространено в Америке; но во Франции вирилизация женщин, по крайней мере в этом отношении, еще слишком мало подвинулась вперед, чтобы можно было приписать ей недостаточность нашей рождаемости.

В Швейцарии, как и повсюду, классы, пользующиеся привилегией зажиточности и культуры, постепенно вытесняются возвышающимися новыми классами. Читая историю Ваатландского кантона, говорит Секретан, нельзя не удивляться, что множество влиятельных семейств прошлых столетий сошло со сцены. В Женеве число исчезнувших буржуазных семейств громадно35. Все население действительно женевского происхождения постепенно убывает. По мнению Вюарэна и Секретана, в Женеве сосредоточены все условия, задерживающие рождаемость: городская жизнь и очень малочисленное земледельческое население; наследственная бережливость и предусмотрительность в буржуазии, наконец бедный класс, состоящий преимущественно из пришельцев. "Таким образом женевская кровь постепенно иссякает; Женева увековечится лишь в женевском духе, которым проникаются ее новые жители и их потомство". Лозаннская буржуазия не увеличивается численно вот уж в течение более ста лет. В Лозанне существует только 2.525 граждан, и эта цифра остается неподвижной, несмотря на принятие новых членов.


35 Впрочем это общее явление в Европе. Из трехсот семидесяти двух светских пэров Англии, существующих в настоящее время, говорил еще Монталамбер, лишь двадцать четыре пэрства возникли ранее 1500 года; да из них многие сохранились только потому, что могли перейти в женские линии. Не более семнадцати относятся к XVI столетию, и около шестидесяти - к XVII-му считая даже замененные высшим титулом в позднейшую эпоху. Из пятидесяти трех наследственных пэрств и герцогств, существовавших во Франции в 1789 г., только четыре восходили к XVI столетию.


В Бельгии процент рождаемости, доходивший в период времени от 1830 до 1840 г. до 32,33 и даже 35 на 1000, постепенно упал до 28. За последние десять лет, т. е. с 1886 г. число рождений в Бельгии никогда не доходило до 30 на 1000; между тем такой процент считался прежде чрезвычайно низким.

Скандинавские государства и Голландия могли бы доставить новые элементы для доказательства нашего положения. Если в Австрии, Германии и Италии процент рождаемости поддерживается на известной высоте - хотя, по словам Леруа-Больё, в Германии он уже колеблется - то только благодаря тому, что эти страны, по крайней мере их наиболее глубокие слои, почти избегли до сих пор "новейших демократических веяний". В Германии, в провинциях, начинающих "демократизироваться", ясно обнаруживается падение процента рождаемости. Последняя достигает своего максимума в восточных провинциях: 43,3 на 1000 жителей в Познанской провинции; 43 и 40,4 на 1000 жителей в двух прусских провинциях; 41,6 в Силезии; всего же сильнее упала она "в наиболее социал-демократизированных" германских странах: 32,9 в герцогстве Баденском, 32,5 в курфиршестве Гессенском, 32 в Нассау, не говоря уже о нашей Эльзасе-Лотарингии, где она наименьшая в империи, а именно - 30,4 на 1000. Возрастающее переселение в города не замедлит отозваться новым понижением процента рождаемости.

В общем, в Бельгии и Англии, платящих меньше налогов, нежели мы, и не несущих военной службы, в Швейцарии и даже в Германии замечается, как и во Франции, уменьшение рождаемости, хотя начавшееся позднее.

Уменьшение рождаемости - наиболее серьезный из аргументов, приводимых в доказательство нашего вырождения. Чрезвычайно трудно определить, зависит ли оно лишь от волевых и психических причин, или же отчасти также и от непроизвольной, механической и физиологической. Один из лучших способов, предложенных для разрешения этой тревожной проблемы, заключается в сопоставлении всех рождающихся с числом новорожденных мальчиков. Семьи, добровольно ограничивающие число своих детей, желают иметь преимущественно сыновей; часто даже, если их первенец мужского пола, супруги уже не производят более детей. Отсюда следует, что там, где уменьшение рождаемости чисто произвольное, должен возрастать процент рождающихся мальчиков. Напротив того, уменьшение числа новорожденных мужского пола дает основание предполагать физиологическое истощение. В самом деле, отцы производят наиболее мальчиков в самый цветущий возраст, с двадцати шести и до пятидесяти лет. Когда какая-нибудь растительная или животная раса ослабевает и даже подвергается опасности счезновения, ее бесплодие проявляется прежде всего со стороны мужского потомства. У гибридных растений, очень трудно оплодотворяющихся, обыкновенно остается большое число цветков с хорошо сформированными яичками, между тем как пыльники у них атрофированы, и цветочная пыль почти инертна. Во французских коммунах, которых эмиграция (часто вызванная филлоксерой) лишает наиболее здоровой части населения, немедленно же замечается одновременное уменьшение рождаемости и процента рождающихся мальчиков, что указывает, что и самое понижение рождаемости объясняется в таких случаях непроизвольными причинами. В некоторых департаментах, как например в Жерском, очень слабая рождаемость соединяется, напротив того, с очень высоким процентом новорожденных мужского пола; это доказывает, что слабая рождаемость зависит от волевых причин. В деревнях рождается больше мальчиков, чем в городах, а в последних больше, чем в столицах; между тем города и столицы населены семьями, наиболее склонными к воздержанию от деторождения и даже довольствующимися одним мальчиком. Это доказывает, что уменьшение рождаемости в городах объясняется не только желанием родителей, но и физиологической усталостью. Какие же выводы можно сделать из этих положений относительно всей Франции? Вот что говорят факты. Хотя во Франции число детей, приходящихся на каждую супружескую пару, постоянно уменьшалось в течение целого столетия и хотя, вследствие этого, процент единственных сыновей должен был увеличиться, мы видим, что процент новорожденных мужского пола, хотя медленно, но очень правильно понижался с начала этого столетия и до наших дней. В 1801 г. 107 мальчиков приходилось на 100 девочек; в настоящее время на 100 родившихся девочек приходится 104 мальчика. Отсюда заключают, что если уменьшение рождаемости в нашей стране и объясняется в значительной степени волевыми причинами, но так как оно совпадает с понижением процента новорожденных мужского пола, то оно должно зависеть также и от причин физиологического характера. Таким образом во Франции одновременно уменьшаются и желание родителей и их способность иметь много детей; первое - очень быстро, второе - очень медленно, как бы в предостережение об опасности, угрожающей расе.

Но одного увеличения рождаемости еще недостаточно. Арсений Дюмон показал, что за последние годы процент рождаемости повысился в коммуне Эссан и почти удвоился в кантонах Лильебоне и Изинви; между тем население этих коммун уменьшается. Дело в том, что увеличение рождаемости объясняется в них пьянством, развращенностью и непредусмотрительностью. Дети родятся хилыми, число мальчиков уменьшается, и смертность прогрессирует быстрее рождаемости. Отсюда видна сложность этих проблем.

К счастью, понижение процента новорожденных мужского пола еще очень слабо и медленно у нас, чтобы оно могло указывать на действительное вырождение. Правда, что к нему присоединяется еще один печальный симптом: прогрессивное возрастание семей, вовсе не имеющих детей, семей, большинство которых должны быть бесплодными. В среднем таких семей оказывается 1 на 10. Доктор Морель приписывает это артритизму, исходной точкой которого является полнокровие, а результатами - подагра, ревматизм, песок и камни в мочевом пузыре, сердечные расстройства, диабет, альбуминурия. Артритизм сопровождается бесплодием не при самом своем возникновении, а лишь сделавшись наследственным; что же касается до причин, вызывающих его, то, по мнению доктора Мореля, таковыми являются: излишнее питание, существующее повсюду среди богатых классов, злоупотребление азотистой пищей в соединении с винами, ликерами, кофе, чаем и пр. Этой физической причиной вместе с моральной, т. е. воздержанием от деторождения, объясняется возрастающее бесплодие высших классов36. Что бы ни думать об этих теориях, но факты заставляют опасаться ухудшения общего здоровья, истинной причиной чего, по нашему мнению, является ослабление естественного и социального подбора. В самом деле, при малой рождаемости, подбор не находит достаточно случаев, чтобы действовать в пользу наиболее сильных и наилучше "приспособленных к среде".


36 Некоторые врачи боятся также злоупотребления велосипедом, которое не только предрасполагает к сердечным болезням, но, вызывая прилив крови в области таза, действует непосредственно на половые органы. Женщинам, по их словам, это упражнение особенно опасно и грозит бесплодием.


Семьи искусственно ограничивают свои размеры несколькими членами, и эти члены, за отсутствием деятельной конкуренции вне, пользуются выгодами своей малочисленности; они сами искусственно сохраняются, как бы слаб ни был их организм. В конце концов это может отразиться на целой нации понижением того, что физиологи называют жизненным тоном. Отсюда - при общем нервно-сангвиническом темпераменте - ослабление сангвинического элемента в пользу нервного: нервы лишаются своего регулятора. Будучи опасной для индивидуума, нервозность тем более опасна для нации; во Франции она может только усилить наш основной недостаток: неустойчивость воли, отсутствие настойчивости и упорства.

Если врачи приписывают все зло главным образом физиологическим причинам: нервным и венерическим болезням, наследственному артритизму и т. д., то антропологи настаивают особенно на антропологических. По мнению некоторых из них, а именно Лапужа, карта черепных показателей Коллиньона представляет большую аналогию с картой рождаемости. Департаменты с высокой рождаемостью в то же время и наиболее долихоцефальные или же наиболее брахицефалические, что как бы указывает, что плодовитость пропорциональна чистоте расы и постоянству местных скрещиваний. Но такое совпадение, не говоря уже о том, что оно далеко не полно, не может служить, по нашему мнению, убедительным доказательством. Местности, где в наиболее чистом виде сохранились расы, как Корсика, департаменты Лозеры, Верхней Луары, Савойи, Верхней Савойи и пр., в то же время благодаря их географическому положению очень часто наиболее удалены от новейших веяний; поэтому все, что приписывается форме черепа, может еще с гораздо большим основанием быть приписано нравам, понятиям, верованиям, экономическому положению и т. д. Согласно Спенсеру, умственная деятельность может развиваться не иначе, как в ущерб воспроизводительной, чем именно и объясняется понижение рождаемости. Но люди, интенсивная умственная жизнь которых убивает в них животную природу, очень редки, слишком редки, чтобы вызвать понижение рождаемости в нации. Можно утверждать лишь, что чрезмерное развитие умственной жизни в народе может ослабить его физически и этим путем отразиться на проценте рождаемости; но и такого рода влияние совершенно недостаточно для объяснения современных фактов. Оно во всяком случае должно быть связано с более общей причиной, так хорошо выясненной самим Спенсером; а именно - индивидуацией, в смысле поднятия уровня индивидуальной жизни.

Теории Поля Леруа-Больё и Арсения Дюмона примыкают к теории Спенсера. В частности Арсений Дюмон выставляет следующие положения:

Прогресс рождаемости обратно пропорционален общественной капиллярности, т. е. стремлению каждого подняться от низших общественных функций до более высоких. Развитие индивидуальности прямо пропорционально общественной капиллярности. Отсюда вытекает третье положение, в силу которого численное развитие расы обратно пропорционально индивидуальному развитию ее членов.

Арсению Дюмону возражали, что он совершенно произвольно распространяет свою "капиллярность" на каждую социальную молекулу и что его объяснение слишком проникнуто туманным спиритуализмом. Но, не придавая особого значения метафоре капиллярности, мы думаем, что желание возвыситься - явление, присущее человечеству, и составляет прежде всего психический факт, который отражается в экономической области. Чем больше испытывает наслаждений человек, тем больше он желает испытывать их, так же как жажда знания возрастает вместе с приобретением их. Присоедините сюда также инстинкт подражания, на котором особенно настаивает Тард: если один индивидуум возвышается в каком-нибудь отношении, то и у других является стремление возвыситься. Желание возвыситься, характеризующее человечество и составляющее его великий психологический двигатель, проявляется в постоянном стремлении освободиться от ручного труда. Это стремление имеет целью обеспечить возможность досуга и наслаждений или же высшего труда в умственной, артистической или политической сфере, который сам по себе является источником высшего наслаждения. Чем интеллектуальнее становится народ, тем более усиливается это стремление к возвышению. Это именно и происходит во Франции. Кроме того, демократия уничтожает все препятствия, которые могли бы задерживать это движение. В прежние времена одни привилегированные классы были освобождены от физического и ежедневного труда; они достигали покоя и обеспеченности путем завоевания, иногда же благодаря оказанным ими реальным услугам и действительному умственному или культурному превосходству. Этот аристократический строй был заменен демократическим, который сделал честолюбие и предусмотрительность всеобщими и, как показал Поль Леруа-Болье, стремится повсюду понизить рождаемость.

Согласно школе Маркса, исповедующей "исторический материализм", не следует примешивать психологических и моральных соображений к истолкованию экономических и социальных явлений; не следует подменять объективных результатов "чисто объективными понятиями". Эта школа восстает против "идеалистических умов, продолжающих приписывать нравам, воспитанию и предрассудкам способность оказывать влияние на ход истории и общественный механизм". Если верить этой школе, то в вопросе о движении народонаселения все может быть объяснено "экономическими причинами". В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, - особый для различных социальных групп или "общественных классов" и меняется вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями? Можно подумать, что воля, это "субъективное начало" не играет никакой роли в данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием "экономических условий".

Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной) значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это - поразительный факт, но он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей, без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном способе производства, каждая многочисленная семья "увеличивает шансы своего благосостояния, и народонаселение возрастает", потому что отец семейства не видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая причина. Затем появляются машины; вместе с ними - уменьшение ручного труда, увеличение числа незанятых рабочих, безработица, "прогрессивно возрастающая замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого - понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция". Так как в Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако, забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население, занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря, препятствует росту населения, так как, напротив того, "человек, - говорит Левассёр, - живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него средств для содержания многочисленного населения"; если в Бельгии приходится в двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их существования. "Но, - прибавляет Левассёр, - наибольший контингент приращения населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами". Дело в том, что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов, налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.

При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди "немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство", как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там судьба детей обеспечивается не общиной, а "интенсивным развитием личной инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое положение". Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей; они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к минимуму, к устройству одного или двух детей, "они склонны предоставлять самим себе наибольшую сумму наслаждений". К бездетным или малодетным родителям очень приближается "тип эгоистов-холостяков". У них нет никаких побуждений к сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы противодействовать этому стремлению, "увеличивают количество экзаменов"; но это не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру, приходится "выбиваться из сил". Отсюда - переутомление в школах. Таким образом различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты, вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения, обусловленного современным социальным строем.

Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но беспорядочное поведение во всех его формах - враг плодовитости.

В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие - плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует уменьшению числа браков. "Бельгийская статистика показывает, - говорит Секретан, - что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит. Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти". В подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов. Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма, продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию, которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции, лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века устранением верующих католиков и не-католиков, - так как развитие философии и наук также должно быть принято во внимание, - нельзя не признать однако, что католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.

В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи, доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления, произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей 362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и 3,3. "Невозможно допустить, - говорил когда-то Монтескьё, - чтобы католическая религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться более богатыми и могущественными, а католики - более слабыми".

Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас, у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз. Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она, применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть, разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти, рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.

В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же, разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства обеспечить нераздельность своего имущества - иметь единственного сына. Вот его защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным. Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. "Старый порядок, - говорит Виэль Кастель, - создавал старших сыновей; настоящий порядок создает единственных37". "Крестьянин, - говорит со своей стороны Гюйо, - так же не допускает дробления своего поля, как дворянин - отчуждения замка своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения".


37 "В Нормандии, - говорит Бодрильяр, - решают не иметь детей или ограничивают их число, потому что хотят обеспечить одному или немногим детям безбедное существование. Нормандского крестьянина более всего заботит мысль, что после его смерти его имущество подвергнется разделу". То же утверждается по отношению к Пикардии: "Среди богатых или просто достаточных классов, - говорит Бодрильяр, - принято решение иметь не более одного или двоих детей".

"Всем известно, - говорил недавно Рейналь в палате депутатов, - что в некоторых департаментах крестьянин считает себя заинтересованным не иметь слишком многих детей и заставляет вписывать в брачный контракт, что после рождения одного ребенка у супругов не должно быть более детей". Это должно было бы быть запрещено".

(Заседание 12 мая 1891 г.).

Бесплодие Нормандии в настоящее время представляет резкий контраст с быстрым размножением ее выходцев в Канаде. В 1763 г., когда Людовик XV уступил англичанам эти "несколько десятин снегу", канадцев насчитывалось 60.000 человек. В настоящее время французско-канадское население превышает 1.500.000 душ, не считая более полумиллиона французских канадцев, живущих в Соединенных Штатах.


В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший известного возраста, приносит семье новый клочок земли. "Вместо того чтобы уменьшать отцовское поле дроблением его, - замечает Леруа-Больё, - многочисленное потомство увеличивает его...". Вследствие этого из всех европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда) среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу. Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. "Рыбаки, - говорит Шейссон, - имеют много детей, потому что они могут иметь их безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок русской общины, приносит свой пай38". Гражданский кодекс, направленный против крупной собственности, произвел последствия, не предусмотренные якобы непогрешимой мудростью Наполеона. "Введите в действие гражданский кодекс в Неаполе, писал он королю Иосифу, и через несколько лет все, не приставшие к вам, будут уничтожены; останутся лишь те знатные семьи, которых вы сами сделаете вашими вассалами. Это именно и заставило меня прославлять гражданский кодекс и ввести его в действие" (Письмо от 5 июня 1806 г.). К несчастью, другое последствие, непредусмотренное этим зловещим политиком, заставляет самую многочисленную часть нашего населения иметь лишь по одному ребенку на семью, что далеко не содействует национальному величию. На конгрессе 1815 г. английский дипломат, которому не удалось сузить наших границ в желательных для него размерах, воскликнул: "В конце концов французы достаточно ослаблены их законами о наследстве". Сохранилось также воспоминание о более недавних и более жестких словах, произнесенных в германском парламенте человеком проницательнее Наполеона: "Их бесплодие равносильно для них потере ежедневно одного сражения; через некоторое время врагам Франции уже не придется более считаться с ней" (Мольтке).


38 Ланкри приводит любопытный пример повышения рождаемости в местах, где отсутствует забота о будущем. Возле Дюнкирхена существует коммуна Фор-Мардик, основанная Людовиком XIV на следующих принципах, остающихся в силе и до настоящего времени. Всякая новая семья, в которой один из супругов родился в коммуне, а муж записан моряком, получает в пользование 22 ара земли (около 500 кв. сажен) и, кроме того, место на морском прибрежье для ловли рыбы сетью. Эта коммуна получила от Людовика 125 гектаров земли; та ее часть, которая не роздана в пользование, сдается в аренду за 5.000 франков в пользу коммуны. Семьи, пользующиеся землей, "могут передавать свои участки только детям, причем эти участки ни в каком случае не должны дробиться". Отсюда следует, что участок не может попасть в руки кредитора; он не может ни увеличиться, ни быть разделенным. Он не отчуждаем, не делим и не может расшириться. Браки очень многочислены в этой коммуне (около 11 на 100 жителей) и заключаются настолько рано, насколько это позволяет морская служба; средний возраст вступающих в брак для мужчины - 24 года; незаконнорожденные очень редки (1 на 60 рождений). Законная рождаемость чрезвычайно высока: достигает 43 рождений на 1000 жителей и уступает в Европе лишь рождаемости в России. Но - чего не бывает в России - из этих 43 рождающихся живыми детей 33 достигают двадцатилетнего возраста.

Арсен Дюмон описывает подобное же явление в другой области Франции. В Фуэссане (департамент Финистера) всякий мужчина, возвращающийся из военной службы, предлагает собственнику ландов уступить ему на очень долгое время клочок этой необработанной почвы. Он расчищает ее, устраивается на ней, женится и имеет многих детей, так как ему нечего беспокоиться о судьбе своего потомства. Ланды бесконечны, и он знает, что его дети могут также обрабатывать участок их. Собственнику выгодно иметь через известный промежуток времени землю, приносящую доход, вместо необработанной почвы, а земледельцу выгодно провести на ней свою жизнь без излишних забот. Таким образом приходится согласиться с Бертильоном, что даже во Франции, раз исчезает забота о сохранении состояния (т. е. о недроблении его), рождаемость принимает значительные размеры.

Канада представляет в этом случае "превосходное опытное поле". Провинция Квебек населена преимущественно французами, очень похожими на нас, такими же трудолюбивыми и бережливыми. Но закон признает там свободу завещаний, и нотариусы заявляли Бертильону, что отцы семейств очень часто пользуются ею. Они не оставляют ничего дочерям (потому что, по их мнению, их зятья должны будут заботиться о содержании своей семьи) и ничего тем из сыновей, которые получили профессиональное образование и сделались врачами, священниками, адвокатами и пр., потому что, по их мнению, полученное образование уже составляет достаточное наследство; из своих остальных сыновей они выбирают того, кто, по их мнению, наиболее способен продолжать их промышленное или торговое предприятие, и передают ему свое состояние и свои дела. Последствием этого является то, что рождаемость среди французского населения провинции Квебек достигает 48 рождений на 1000 жителей, т. е. более чем вдвое превышает нашу и превосходит все, что мы видим в Европе. (La question de la depopulation par Bertillon. Revue politique et parlementaire).


Влияние закона о наследстве не составляет однако ни неизменного правила, ни главной причины бесплодия. Во Франции, при действии одной и той же системы, рождаемость далеко не одинакова в различных департаментах; кроме того, существуют страны, как например, Бельгия, Дания и прирейнская Пруссия, где та же часть наследства, т. е. лишь четверть его, предоставлена законом на усмотрение завещателя и где рождаемость доходит до 31-39 рождений на 1000 жителей. Левассёр, в третьем томе своей книги Population francaise приводит таблицу 11 государств и провинций, в которых закон не дозволяет завещателю свободно распоряжаться по крайней мере половиной наследства и в которых тем не менее рождаемость сильнее французской. Но из того, что действие какой-либо причины нейтрализуется другими причинами, еще не следует, чтобы она не оказывала своего влияния. Во многих странах хотя и принят наполеоновский кодекс в его целом, но значительно увеличена свобода завещателя. В Италии он может располагать половиной своего имущества, как бы ни было велико число детей. В великом герцогстве Баденском и части левого побережья Рейна обычай передавать наследство в распоряжение одного лица с обязательством денежной выплаты другим наследникам дает возможность избегать раздела имущества.

Главная причина, стремящаяся ограничить рождаемость, была, как мы думаем, вполне выяснена Гюйо; она заключается в еще относительно недавнем упрочении капиталистического режима. "Капитал, в его эгоистической форме, - говорит Гюйо, - враг увеличения населения, потому что он враг раздела, а всякое умножение людей более или менее сопровождается дроблением богатств". Своекорыстная или бескорыстная предусмотрительность, вот к чему сводится в конце концов причина, сдерживающая рождаемость. Каковы бы ни были экономические, моральные или социальные условия, вызывающие эту предусмотрительность, но действует всегда именно она; а эта причина, что бы ни говорила школа Маркса, психологического характера; даже более: двигателем, в конце концов, является интеллектуальный мотив. Сравните рождаемость городов с рождаемостью деревень в средних классах. При полевых работах ребенок может быть "естественным и желательным сотрудником"; это - лишняя "пара рук, не стоящая почти ничего и могущая принести большую пользу". В городах, напротив того, воспитание стоит дорого39. Малодостаточные семьи удручаются не столько прямыми, сколько косвенными налогами: таможенными пошлинами, заставными пошлинами, пошлинами на сахар и другие предметы народного потребления; а эти пошлины возрастают для семьи пропорционально числу детей. Для семьи из мелкой буржуазии, существующей на несколько тысяч франков, зарабатываемых отцом, второй ребенок часто уже вносит стеснение в хозяйство, а третий - бедность. Кроме того большие города значительно облегчают холостую жизнь. Тацит замечает, что законы Юлия и Паппия не увеличили ни числа браков, ни числа детей, потому что были "слишком большие выгоды" не иметь их (Анналы, кн. III, гл. XXV). В новых странах с еще не утилизированной плодородной почвой земледельческое население отличается особой плодовитостью. Увеличение числа рук совпадает там с желанием обогащения и с потребностью к защите. В наших старых странах дети уже не приносят дохода своим родителям, даже при земледельческих занятиях. Кроме того, развитие образования, демократических идей, вкус к роскоши, более ожесточенная конкуренция в различных профессиях заставляют опасаться появления большого числа детей в семье. Во Франции все вакантные места в либеральных профессиях, в сфере преподавательской деятельности, торговли и др. более чем заняты. Наконец понижение процента, "кризис дохода", делающий более трудным праздную жизнь на проценты с капитала, также приводит к ограничению числа детей. Настанет несомненно время, когда, как надеются экономисты, дети почувствуют необходимость труда, который, при мужественном отношении к нему, может оказаться спасением для буржуазии; с своей стороны, отцы, привыкнув к мысли, что их сыновья должны сами устраивать свою жизнь, как в Соединенных Штатах, и перестав считать себя обязанными обеспечивать им привилегированное положение богатства и праздности, будут освобождены от забот, заставляющих их ограничивать численность своих семей. Но это время еще далеко от нас. В настоящую минуту дороговизна жизни и понижение стоимости денег вызывают крайнюю предусмотрительность; возрастающее благосостояние само увеличивает потребности, вместо того чтобы насыщать их; потребности возрастают скорее, чем могут быть удовлетворены. Исчезновение колонизаторского духа (которым Франция обладала в прошлом столетии и которй никогда не покидал Англию с ее густым населением) влечет за собой исчезновение еще одного фактора плодовитости. Наконец, закон о воинской повинности отдаляет браки и, кроме того, отрывает молодых людей от сельских занятий, толкая их в города, где, как мы только что видели, бесплодие возрастает.


39 Reforme economique приводит, в виде документа, приходорасходную запись одной парижской семьи с 20 апреля 1872 г. по 19 апреля 1897. Речь идет о семье служащего, жена которого, чрезвычайно заботливая и опытная хозяйка, не допускала ни роскоши, ни бесполезных трат. Семья возникла в Париже 20 апреля 1872 г.; таким образом записи ежегодных расходов указаны за 25 лет и останавливаются на 19 апреля 1897 г. В апреле 1873 г. родился ребенок мужского пола, а в мае 1880 г. - девочка; так как мать сама выкормила обоих детей, то не было расходов на кормилицу. Оба ребенка учились в Париже; мальчик сначала был полупансионером в гимназии, а затем пансионером в лицее, по выходе из которого поступил в Сен-Сирскую школу; его сестра прошла курс женских учебных заведений и получила все обычные дипломы. Подводя итоги расходам, внесенным в эту семейную запись, видим, что семья затратила на воспитание сына до выхода его из Сен-Сирской школы сорок восемь тысяч франков, а на воспитание дочери до того времени, когда она сдала свои последние экзамены, двадцать пять тысяч пятьсот франков.


II. Под влиянием всех этих причин в двенадцати французских департаментах приходится 3 смертных случая на 2 рождения, причем демография рисует следующую схематическую картину положения: когда оба родителя умирают, они оставляют двоих детей, из которых один умирает ранее, чем производит потомство. При таком положении дела достаточно одного поколения, чтобы разорить страну. В некоторых кантонах дело обстоит еще хуже: там одно рождение приходится на два смертных случая. Таково положение, стремящееся сделаться общим. В некоторых частях Котантена (деп. Ламанша) Арсений Дюмон проследил историю каждой семьи из поколения в поколение; в настоящее время из этих семей не остается почти ни одной: "немногие пережитки мальтузианства переселились в Париж, чтобы сделаться там чиновниками, привратниками, гарсонами в трактирах". Целые деревни "представляют собой лишь груду полуразрушившихся домов"; самые бедственные войны, пожар, чума не произвели бы более ужасных опустошений. Но между насильственным опустошением и мальтузианством, говорят нам, существует та разница, что последнее бедствие, медленно уничтожая страну, не доставляет никаких страданий ее обитателям: до такой степени верно, что интересы индивидов могут быть вполне противоположны интересам общества. "Это, - говорит Бертильон, - смерть от хлороформа. Она безболезнена, но это все-таки смерть".

Смерть, без сомнения, слишком сильное слово. Следует быть очень осторожным в своих пророчествах, особенно пессимистических, которые сами стремятся вызвать то, что объявляется ими неизбежным. Кто мог бы вычислить, на основании данных 1801 г., справедливо спрашивает Левассёр, численность населения Европы в 1897 г.? Оно более чем удвоилось в течение века, потому что промышленной гений Европы создал особенно благоприятные для этого экономические условия. Если бы применить ретроспективно ту же быстроту удвоения населения к его возрастанию в прошлые века, то пришлось бы придти к тому абсурдному выводу, что в 1300 году в Европе имелось не более 6.000.000 жителей. Приходится следовательно не доверять гипотетическим вычислениям этого рода. К концу XVI столетия в Англии не насчитывалось 5 миллионов жителей; к концу XVII века ее население возросло лишь на один миллион (16-17%). Английский народ составлял до тех пор преимущественно земледельческое население, состоял из мелких фермеров и ремесленников, умеренно плодовитых и очень осторожных в заключении браков. Начиная с 1760 г., как это доказывает английский экономист Маршаль, были применены научные открытия к созданию крупной промышленности; мануфактуры привлекают к себе мужчин, женщин и детей, предлагая последним плату, которая могла обеспечить их содержание, а по достижении ими десяти или двенадцати лет уже давала излишек. Быстрое расширение рынков вызвало тогда необычайную плодовитость. Если бы к концу XVII столетия какой-либо статистик захотел определить заранее население Англии к концу 1900 года или только к концу XVIII века, то он, как это показывает Поль Леруа Больё, определил бы его лишь в 9 или 10 миллионов. Так же и для Франции через известное время могут возникнуть обстоятельства, которых мы не предвидим. Все, следовательно, условно в данном случае. Но сделав эти оговорки, вызываемые нашим неведением будущего, мы можем рассуждать лишь по аналогии с настоящим, которое одно известно нам. Настоящее же неблагоприятно для нас.

Во-первых, являются неудобства международного характера. В конце XVII века в Европе существовало только три великих державы, так как Испания уже потеряла тогда свое значение. Во Франции было тогда 20 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии - от 8 до 10 миллионов; в Германской империи - 19 миллионов; в Австрии от 12 до 13 миллионов; в Пруссии - 2 миллиона. Следовательно во всей Западной Европе насчитывалось около 50 миллионов, и население Франции составляло 40% всего населения великих европейских держав. В 1789 г. во Франции было 26 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии - 12 миллионов; в России - 25 миллионов; в Германской империи - 28 миллионов; в Австрии - 18 миллионов; в Пруссии - 5 миллионов. В общем итоге в 96 миллионов население Франции уже составляло только 27% (а уже не 40%, как при Людовике XIV). Население Германии возросло, и Россия заняла место среди великих держав. В настоящее время во Франции 38 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии - 39 миллионов; в Австро-Венгрии - 50; в Германской империи - 53; в Италии - 30; в Европейской России - 130. Всего - 340 миллионов. Население Франции составляет лишь 11% этого числа вместо прежних 40%. Следует еще прибавить, что англичане, живущие в колониях, много содействуют британскому могуществу и что Соединенные Штаты мало-помалу вмешиваются в европейскую политику.

Мы испытываем на себе в настоящее время последствия наших моральных и политических ошибок; связав себя с несправедливой политикой обоих Бонапартов, Франция сама подготовила ослабление своего могущества. Республика дала нам рейнскую и альпийскую границы; цезаризм заставил нас потерять их. Первая Империя оставила Францию с меньшей территорией, чем при старом порядке; вторая сначала своими победами создала Франции нового противника и соперника, шестую великую державу, Италию, а затем своими поражениями искалечила Францию. Таковы результаты 18 брюмера и 2 декабря. Но если относительное ослабление Франции объясняется отчасти политическими причинами, то оно зависит также, и главным образом, от недостаточности нашего народонаселения. К 1850 году Германия и Франция (предполагая у них их настоящие границы) имели почти равное число жителей; в настоящее время разница в пользу Германии составляет 15 миллионов. Германия каждые три года выигрывает "эквивалент Эльзаса-Лотарингии". На протяжении сорока пяти лет Франция, если поставить ее с Германией, потеряла, так сказать, девять раз население Эльзаса-Лотарингии! Франция, еще почти равняющаяся по размерам Германии и более богатая, могла бы и должна была бы пропитывать столько же жителей; между тем в каждые три года в Германии рождается 2.000.000 человек, а во Франции - 900.000. В то время как рождается один француз, является на свет более двух немцев. "Французы каждый день теряют одно сражение", - сказал маршал Мольтке; и действительно, Германия приобретает ежедневно полутора тысячами более жителей, чем Франция.

Без сомнения существует предел для приращения населения Германии; но этот предел еще далеко не достигнут. Государства с быстро возрастающим народонаселением без сомнения еще долго будут сохранять процент приращения выше французского. Соединенное Королевство еще приобретает ежегодно 400.000 душ, благодаря превышению в нем рождаемости над смертностью; при теперешнем понижении в нем смертности оно дойдет до неподвижного состояния не ранее как через шестьдесят лет и будет иметь тогда более 50 миллионов жителей; Италия несомненно будет иметь тогда от 42 до 43 миллиона; Россия, если ее население будет по прежнему увеличиваться в размере 1,4% в год, достигнет через сто лет 800 миллионов душ; это предположение впрочем неправдоподобно, но статистики допускают, что оно достигнет 390 миллионов жителей. Можно думать, что в течение ближайшего полустолетия все германское население возрастет по крайней мере на 25 миллионов душ. Следовательно, через пятьдесят лет будет насчитываться 76 миллионов немцев и 38 миллионов французов, т. е. на каждого француза будет приходиться два немца. Если в течение этого ближайшего пятидесятилетнего периода быстрота приращения народонаселения останется неизменной и если карта Европы не потерпит новых территориальных перераспределений, то к середине будущего века население Франции будет составлять лишь 7% всего европейского населения, и Франция, в этом отношении, перейдет из первого ряда в двадцатый.

Немцы охотно утверждают, что когда они сделаются вдвое многочисленнее нас, они завладеют нашей страной. Они забывают, что по этой милой логике они сами должны были бы оказаться добычей русской империи, население которой более превышает население Германии, чем последнее - население Франции. "Политика рас неумолима, - пишет галлофоб доктор Роммель. - Приближается момент, когда пять бедных сыновей германской семьи, привлеченные богатством и плодородием Франции, легко покончат с единственным сыном французской семьи. Когда возрастающая нация примыкает к более разреженной, являющейся вследствие этого центром низкого атмосферного давления, образуется воздушный ток, называемый вульгарно нашествием, - явление, во время которого закон и мораль откладываются временно в сторону". Но не образуется ли также "воздушных течений" и со стороны России? Прекрасная французская территория создана не для того, говорит тот же доктор Реммель, "чтобы на ней обитала французская раса, а для того, чтобы иметь в 1890 г. столько-то жителей на квадратный километр, в 1900 г. - столько-то, в 1910 г. - столько-то, сообразно с ресурсами страны; если сама страна не в состоянии заполнить своих квадратных километров в размерах, предписанных естественными законами, они будут заполнены иностранцами, и самый великий полководец в мире не в силах помешать этому. Придется волей неволей сомкнуться теснее и предоставить поглотить себя. Сомнительно, чтобы было достаточно инфильтрации иностранцев и их потомства для уравновешения европейского давления; надо думать, что процесс, происходящий в недрах этой великой нации, будет ускорен вторжением лавин, подобных лавинам 1870 г.".

Не преувеличивая значения этих угроз, исходящих быть может даже не от настоящего немца, а родившегося в Швейцарии, несомненно, однако, что мы никогда не должны упускать из вида Германии. Италия, наш другой сосед, также становится все более и более опасной для нас, так как она защищена от тех двух великих зол, которые подрывают наши силы: систематического бесплодия и алкоголизма. Население Италии быстро возрастает и стремится перерасти наше; кроме того, этому населению еще не грозит алкоголизм. Благодаря климату и своим хорошим привычкам Италия - самая трезвая из больших наций. Прибавьте сюда преимущества живого и гибкого ума, терпеливой и настойчивой воли, быстро развивающейся промышленности, торговли, стремящейся вытеснить нашу, удивительно искусной политики, не отступающей ни перед чем, добивающейся всего, пользующейся всем, находящей способы заключать одновременно союзы с Англией и Германией, и вы поймете, что мы должны заглядывать не только за Вогезы, но также и за Альпы. Всякий успех наших соседей должен служить для нас предостережением. Пусть наш счастливый союз с Россией не ослепляет нас насчет грозящей нам опасности и не усиливает нашей апатии. Будут ли обращать на нас внимание, когда мы сделаемся сравнительно небольшим народом по отношению к значительно возросшим России и Германии и переполненной жителями Италии? Будут ли дорожить нашей дружбой, которой ищут в настоящее время? Прочную цену союзу с нами может придать только наша сила. Никакое нравственное обязательство не может заставить Россию отречься от себя ради Франции. Великий славянский народ с очень положительным и реалистическим складом ума не будет держаться политики чувства и великодушия по отношению к нам, так же как ученая Германия не держалась ее недавно по отношению к Греции. Мы должны следовательно рассчитывать прежде всего на самих себя: недостойно Франции оказаться в один прекрасный день вассалом другой нации, какова бы она ни была. Всякая страна, население которой, вследствие роковых обстоятельств или по ее собственным ложным расчетам, будет уменьшаться, в то время как население соседних стран будет увеличиваться, приблизится естественным или искусственным путем к тем же условиям, в которые превратности истории поставили Грецию, так слабо населенную в настоящее время. Французы не должны были бы забывать этого.

Кроме внешней опасности, систематическое бесплодие вызывает внутри страны естественный подбор в обратную сторону, в пользу низших типов, которыми пополняется население. Семьи, достигнувшие, благодаря уму и усиленному труду, известного благосостояния, и обнаружившие по этому самому, в среднем, известное превосходство ума и воли, сами, своим добровольным бесплодием, устраняют себя с арены жизни. Напротив того, непредусмотрительность, слабые умственные способности, леность, пьянство, умственная и материальная нищета почти одни оказываются плодовитыми и берут на себя главную роль в деле пополнения населения. Если бы коннозаводчик или гуртовщик поступали таким же образом, то что сталось бы с их лошадьми или быками40?


40 "Трудно было бы представить себе прием более вредный для будущности расы и более способный подорвать могущество нации, чем тот, при котором из нее постоянно извлекаются люди, обладающие врожденными способностями. Это именно и происходит, когда лучшие граждане начинают, ради выгод или почестей, уклоняться от своих обязанностей по отношению к расе, т. е. перестают быть отцами многочисленных детей". John Berry Haycraft, Darvinism and Race-progress.


Без сомнения, наше относительное бесплодие является очень деятельной причиной нашего обогащения. Если бы в 1876 г. процент немецкой рождаемости понизился с 40 на 1000 до процента французской, то число рождений упало бы в Германии с 1.600.000 до 1.040.000; 540.000 взрослых лиц, издержки воспитания которых, считая по 400 франков на человека, составляют для Германии 1.400 миллионов. Следовательно, Франция, уменьшая свое народонаселение, экономит ежегодно около полутора миллиардов. Экономия разорительная, если справедливы слова Фридриха Великого, что "число жителей составляет богатство государства".

В 1815 г. барон Гагерн писал: "Внутренние ресурсы Франции в виде людей, денег, естественных продуктов и предметов обмена, необходимых для ее соседей, таковы, что вся соединенная против нее Европа едва ли представляет для нее серьезного противника. Чтобы ослабить ее, надо было бы истощить ее ресурсы". Так ли благоприятно во всех отношениях наше настоящее положение41? Даже наше богатство в конце концов подрывается неподвижным состоянием нашего народонаселения. В 1867-76 г. наш вывоз достигал, в среднем, 3.306 миллионов; в 1895 г. он определялся 3.374 миллионами, т. е. возрос лишь на 68 миллионов. Между тем, за это время германский вывоз с 2.974 миллионов франков (средняя цифра за 1872-76 годы) поднялся до 4.540 миллионов франков (приблизительная цифра за 1896 г., ниже действительной), т. е. возрос на полтора миллиарда. Согласно некоторым экономистам, это объясняется тем, что число наших работников не увеличивается; вследствие этого они не могут произвести более, чем прежде. В Германии, напротив того, число рабочих возросло с 41 до 53 миллионов, т. е. у нее прибавилось 12 миллионов пар рабочих рук; отсюда - неизбежное увеличение производства. Быть может скажут, что оно объясняется отчасти политическим положением Германии? В ответ на это указывают на другой пример. Экономическое развитие Австрии, так же как и в Германии, идет параллельно с ростом ее народонаселения; между тем невозможно утверждать, что она обязана первым славе своего оружия. В 1869-1873 гг. Австрия вывозила, в среднем, на 1.055 миллионов франков товару (по номинальной цене); в 1894 г. эта цифра почти удвоилась (1.988 миллионов). Это легко объясняется тем, что она приобрела 9 миллионов новых работников (ее население, равнявшееся в 1870 г. 37 миллионам, в настоящее время почти достигло 50 миллионов). Народонаселение - один из великих источников всякого богатства, потому что, по справедливому замечанию Бертильона, и всякое богатство имеет своим источником труд, а труд доставляется головой и руками. Население не только производит богатства, но оно и истребляет их, вызывая этим потребность в новом производстве.


41 Мы быть может еще самый богатый народ, но мы, по-видимому, находим удовольствие в том, чтобы ослаблять наше экономическое превосходство: "Этот бюджет в четыре миллиарда, - говорит наш враг, доктор Роммель, - представляет величественное зрелище. Если подумать, каким быстрым шагом ведут Францию к банкротству, то можно спросить себя, как могут честные и рассудительные люди, привязанные к своей стране, терпеть это поистине неслыханное возрастание расходов, даже более: поощрять его и вотировать четырехмиллиардный бюджет, не задумываясь над необузданным хищением, многочисленными синекурами, двойными жалованиями т. д.". На этот раз наш враг говорит правду.


При равном уровне цивилизации самый умственный труд можно рассматривать как функцию числа. При других равных условиях многочисленная нация, если только она не подавлена невежеством и бедностью, даст более выдающихся, деятельных и предприимчивых умов, более писателей, художников, ученых, государственных людей и полководцев. Желая, чтобы дети возвышались и приносили честь их имени, наши отцы семейств забывают, что лучшим средством для этого является не ограничение, а увеличение их числа, при котором возрастают благоприятные шансы и делается возможным подбор.

Так как и самый ничтожный факт может иногда быть красноречивым, то я позволю себе привести следующий пример: пишущий эти строки родился девятым в семье, имевшей десятеро детей, семье, бретонской и .кельтской по отцу, нормандской и германской по матери, одинаково привязанной с той и другой стороны к старым традициям, долгу и правилам, неспособной ни на какие сделки с совестью или небом. В мальтузианской, утилитарной, скептической или легкомысленной семье, преданной деньгам и удовольствиям, этот девятый ребенок не мог бы и явиться на свет; между тем из десятерых детей он - единственный оставшийся в живых, единственный, которому удалось наконец ценой суровой борьбы и упорного труда "пробить себе дорогу". В настоящее время, среди моих философских размышлений, мне трудно забыть этот конкретный, личный факт; трудно также без некоторой грусти и беспокойства смотреть на быстрое исчезновение во Франции плодовитых и вместе с тем держащихся строгих правил семейств, в то время как у соседних наций, особенно со стороны севера, востока и юго-востока заботливо поддерживается этот старый и сильный тип семьи. Существуют источники физической и моральной жизни, с которыми следует обращаться осторожно и иссякание которых гибельно. Жизнь - продукт скрытых и молчаливых сил, терпеливо накапливаемых временем, не создающихся внезапно по желанию нетерпеливых умов. Чрезвычайно опасно было бы для современных народов среди их законного и необходимого прогресса внезапно освобождать и одновременно приводить в действие в их недрах все разрушительные силы. Революции могут, подобно осеннему урагану, рассеять мертвые листья, готовившиеся упасть, и в то же время вырвать с корнем много молодых и старых деревьев; одна эволюция способна вызвать своевременно медленное поднятие сока, необходимое для весеннего расцвета.

К военным и экономическим неудобствам медленного роста населения следует присоединить все убывающее значение нашего языка на мировой сцене. Было время, когда на французском языке говорило 27% европейского населения. В настоящую минуту на нем говорят во всем мире лишь 46 миллионов человек (французы, швейцарцы, бельгийцы, креолы, канадцы); 100 миллионов говорят на немецком языке; 115 миллионов на английском, а у 140 миллионов английский язык является официальным. Торговые сношения устанавливаются преимущественно между народами, говорящими на одном и том же языке; следует жалеть поэтому, что число людей, говорящих по-французски, уменьшается. Кроме того, от этого не может не страдать и общее влияние Франции.

Остается рассмотреть вопрос о колонизации, также тесно связанный с проблемой народонаселения. На наших глазах происходит в настоящее время прогрессивно возрастающее расселение по земному шару человеческого рода, особенно же белой расы. Слишком густо населенные страны высылают свои рои занимать новые земли. В конце концов должно будет установиться равновесие, и с того дня, когда повсюду плотность населения будет одинакова, сила нации будет определяться размером ее территории. По мнению экономистов, этим именно и объясняется торопливая колониальная политика, заставляющая различные страны под влиянием "смутного инстинкта" спешить принимать участие в "погоне за незанятыми еще пространствами земли". Но чтобы воспользоваться этими новыми землями, нужно много людей. Между тем, если наши соотечественники и начинают теперь эмигрировать, то известно, что они менее всего эмигрируют в наши колонии; их привлекает главным образом Южная Америка. В наших же колониях мы слишком часто основываем "города, в которых не живем", проводим "дороги, по которым не ездим". Мы открываем огромные, ежегодно возрастающие кредиты с целью развития во всех наших колониях местных богатств, которые не эксплуатируются нами; в некоторых из наших владений, хотя пригодных для разного рода промышленности, "число администраторов превышает число жителей". Такое положение дела объясняется многообразными и хорошо исследованными причинами: с одной стороны, домоседством, присущим французам; с другой, - численной слабостью населения, нашими учебными программами, условиями военной службы, пристрастием к чиновнической карьере, наконец - климатическими условиями наших колоний, имеющими, быть может, наиболее решающее значение. Тем не менее колониальная эмиграция необходима для Франции. Если она устранится от этого движения, увлекающего соперничающие с ней державы, она подготовит для себя неизбежное понижение; она рискует даже потерять место великой державы на континенте.

В Алжире, находящемся совсем близко от нас, живет пока только 260.000 наших соотечественников, между тем он мог бы прокормить по крайней мере 10 миллионов. Чтоб водворить на алжирской почве эти 260.000 французов, нам пришлось пожертвовать не менее чем полутораста тысячами людей и затратить пять миллиардов. Наряду с этим статистики указывают нам на множество немцев, беспрерывно с начала этого столетия увеличивающих население обеих Америк. С 1840 по 1880 год Соединенные Штаты приняли на свою территорию более 3 миллионов немецких эмигрантов; пусть не забывают также о значительной массе эмигрантов (от 200 до 230 тысяч ежегодно), которую постоянно высылает Великобритания в свои колонии или в Соединенные Штаты. Англия тратит не более 40 миллионов франков на свою громадную империю, населенную более чем 350 миллионами душ; мы затрачиваем двойную сумму на наших 35 или 40 миллионов колониальных подданных. Здесь, как и в других областях, мы страдаем от недостаточности нашего народонаселения, которое, слишком малочисленное и слишком увлеченное стремлением к благосостоянию и покою, набрасывается на чиновничьи места и громко требует синекур, предпочитая их истинно плодотворным занятиям.

III. По мнению марксистов все предлагаемые средства морального, религиозного, юридического и финансового характера недействительны, потому что "все происходит в экономической области". Мы не отрицаем ни капитальной важности этой точки зрения, ни полезности социальных реформ, особенно касающихся больших мастерских и фабрик, где торжествующее машинное производство гнетет рабочее население и вызывает среди него бесплодие, ни необходимости как можно скорее прекратить промышленный труд детей и молодых девушек. Но мы не думаем, чтобы для постепенного поднятия процента приращения населения необходимо было перевернуть весь социальный строй. Не следует пренебрегать ни одной мерой в этом случае. По словам Жюля Симона, надо пользоваться одновременно всеми средствами (конечно законными), чтобы не рисковать упустить из вида ни одного хорошего.

На каждую французскую семью приходится в среднем три рождения; на немецкую - немного более четырех. Спрашивается: представляется ли возможным побудить французские семьи производить на свет одним ребенком более? Задача философа, психолога и моралиста сводится к определению того, что можно признать правомерным в различных общественных мерах, предлагаемых со всех сторон для поднятия процента рождаемости.

Первое положение, поддерживаемое сторонниками этих мер заключается в следующем: "Всякий человек, - говорит Бертильон, - обязан содействовать увековечению своего отечества, так же как он обязан защищать его". Нам кажется, что это положение неоспоримо и что нравственная обязанность в этом случае очевидна. Но вытекает ли отсюда, как это утверждают, право для государства? Здесь начинаются затруднения. Нуждаясь в защитниках, государство делает военную службу обязательной для всех родившихся и достигших известного возраста; но государство не может заставлять граждан производить на свет защитников: оно должно уважать личную свободу. Можно лишь утверждать, что государство имеет право требовать известного вознаграждения со стороны тех, кто умышленно или неумышленно наносит ему ущерб, не способствуя увековечению отечества. Отсюда, как общий тезис, - законность более высокого обложения бездетных или недостаточно плодовитых семей.

Второе выставленное положение таково: самый факт воспитания ребенка должен быть рассматриваем как одна из форм налога. Но эта немного двусмысленная формула требует разъяснения: нельзя утверждать, что государство требует от нас детей, как части налога; можно говорить лишь о том, что факт воспитания уже рожденного ребенка равносилен уплате налога. Действительно платеж налога составляет денежное пожертвование в пользу защиты отечества или общего национального прогресса; но это именно и делает отец, воспитывая ребенка. Так как поддержание данной численности населения требует трех детей на каждую семью, то семья, не воспитавшая троих детей (все равно, умышленно или нет), не принесла достаточной жертвы ради будущего нации. Напротив того, семья, воспитавшая более трех детей, понесла "дополнительные издержки", которые должны быть приняты во внимание при распределении налогов и государственных льгот.

"Следовательно, вы хотите наказывать даже непроизвольное бесплодие?" - скажут нам. Нисколько; это вы, не соразмеряя обложение со средствами плательщиков, наказываете плодовитость. Когда вы стараетесь тронуть нас участью человека, которому его нездоровье помешало, несмотря на все его желание, вступить в брак или человека, несчастно полюбившего и оставшегося верным своим воспоминаниям, и т. д., вы переносите вопрос совсем на другую почву. Лицо, которое не могло или не должно было вступить в брак, оказывается тем не менее в более выгодном материальном положении, чем отец семейства; следовательно, оно не может находить несправедливым, чтобы было принято во внимание положение последнего. Закон, без сомнения, должен уважать личную свободу, и мы не принадлежим к тем, кто желает косвенными путями понуждать людей к деторождению; но мы хотим, чтобы при распределении налогов не относились к людям, как к отвлеченным единицам, не принимая во внимание их платежных способностей и их семейных обязанностей, как будто можно, даже с математической точки зрения, поставить знак равенства между: Павел +1 жена и 4 детей и Петр + 0 жены и 0 детей. Неужели вы будете отрицать, что при равных доходах, семья, обремененная детьми, менее состоятельна? Уменьшение налога, о котором идет речь, лишь восстановит равновесие, нарушаемое в настоящее время фиском, обрушивающимся на многодетные семьи; оно имеет целью равенство, а не неравенство.

Прямые и косвенные налоги, таможня, заставные пошлины, налог на движимость, на двери и на окна, патентные сборы, пошлины при переходе имуществ из рук в руки и при передаче наследства и т. д. падают тем тяжелее на семью, чем более в ней детей. Для многодетных семей большая квартира не роскошь, а необходимость: нужны особые комнаты для размещения детей, для отделения мужского пола от женского. Соразмерять налог с квартирной платой как внешним признаком богатства, без соответствующего вычета по числу детей, - значит побуждать отца семейства к бездетности. В настоящее время единственные сыновья несут гораздо менее издержек; они должны были бы нести их более. Все нотариальные расходы меньше для них, чем для многочисленных наследников. Кроме того, последние могут уплачивать их несколько раз: в самом деле, если один из осиротевших умрет (а вероятность этого возрастает вместе с числом сирот), его братья и сестры должны будут снова уплачивать пошлины с наследства. Эти двойные расходы не уравновешиваются никакими дополнительными налогами на единственного наследника.

Существуют налоги на капитал, а именно взимающие 14% при известных случаях передачи наследства. Наш гражданский кодекс не усматривает в этом посягательства на право собственности. Все зависит от мотивов и цели этих налогов. Между тем невозможно было бы оспаривать справедливости налога, имеющего целью уменьшить платежи отцов семейств и увеличить платежи бездетных. В самом деле, дети еще не граждане, подобно взрослым, пользующимся всеми правами; следовательно увеличение прямых или косвенных налогов, падающее на отца из-за детей, не представляет собой законного обложения этих последних, еще несовершеннолетних и неправоспособных.

Таким образом, вы устанавливаете здесь мнимое равенство; заставляя платить по столько-то с головы, как будто бы дело шло о рогатом скоте, вы смешиваете детей с взрослыми людьми; вы приходите, в сущности, к тому, что наказываете отца за имение детей. Если вы не можете выработать лучшей системы налогов, то должно, по крайней мере, исправлять несправедливости существующей дополнительными мерами. Принцип уменьшения обложения пропорционально числу детей был применен сначала очень робко, а затем в немного более широких размерах нынешним министром финансов. Следует открыто признать этот принцип42.


42 Сбавка с суммы уплачиваемого налога, пропорциональная числу детей, допущена в Пруссии, Саксонии, в большинстве второстепенных германских государств (Гамбурге, Бремене, Любеке, Антгальте, Саксен-Альтенбурге, Саксен-Кобурге, Саксен-Готе, Шварцбург-Зондергаузене, и т. д.), в Сербии, Норвегии, Швеции, во многих швейцарских кантонах.

В Австрии министры финансов, Штейнбах и Пленер, предлагали один за другим уменьшить обложение отцов семейств на 25 флоринов (62 франка 50 сант.) за каждого ребенка свыше двух в городах и свыше четырех в деревнях.


Что касается специального обложения холостяков, то эта мера окажет мало влияния. Но по крайней мере будет найдено еще одно законное средство увеличить доход казны. Экономисты выставляют против этого законодательного и финансового воздействия на рождаемость тот аргумент, что оно окажет очень мало влияния. Но оно будет иметь косвенное моральное значение, напоминая каждому гражданину о его обязанности по отношению к стране, заставляя его задуматься над потребностью для Франции увеличить свое население, отрывая его от забот, навеянных необузданным эгоизмом. Не следует пренебрегать никакой мерой, если только она справедлива; а в данном случае справедливо, чтобы государство установило своего рода санкцию, хотя и слабую материально, но поддерживающую право и истину. Было основательно указано, что никакая печатная пропаганда не имеет такого влияния, как повестка сборщика податей, и что если религиозные чувства в большом упадке во Франции, то патриотическое чувство сохранилось в ней, хотя оно еще очень невежественно. Надо, следовательно, обратиться к этому чувству и заставить понять всех, каково истинное положение Франции, не входя ни в излишний пессимизм, ни в ложный оптимизм.

Необходимо при этом, чтобы государство не считало себя собственником сумм, которые будут получаться благодаря повышенному обложению бездетных семей; оно не должно присваивать себе этот излишек, но обращать его в особый фонд, специальной задачей которого будет оказывать помощь многодетным семьям, не в форме благотворительности, а как должное им по справедливости. Таким образом можно было бы, как это предлагал Грассери, обеспечить отцам и матерям больших семей средства существования в их старости. Государство взыскивало бы эти издержки с детей, когда это было бы возможно; в противном же случае оно черпало бы необходимые средства из кассы, пополняемой налогами на семьи, не несущие родительских забот. По этому случаю напоминали значительное влияние, оказываемое на людей перспективой даже очень умеренной пенсии, ожидающей их в их старости. До сих пор мы относились с одобрением к мерам, предлагающимся для поднятия рождаемости; но некоторые идут дальше: они требуют поставить единственных сыновей или дочерей, по отношению к наследству, в то же положение, в каком они находились бы, если бы имели братьев или сестер. Если мы признаем принцип справедливого уравновешения, то отсюда еще не следует, чтобы государство имело право присваивать себе все, что получили бы несуществующие наследники. Очевидно, что этот вывод заходит за пределы основной посылки. Мы не можем также согласиться с мнением Бертильона, что "институт наследства не имеет другого оправдания, кроме того, что он стимулирует труд". Наследство составляет частную собственность, которую государство должно уважать, ибо тот, кто сберегал и накоплял для своих детей, мог бы истратить все на самого себя. Не следует только, чтобы забота о будущем детей доходила до того, что подрывала бы будущее всей нации. Государство может вмешиваться здесь лишь в той мере, в какой нарушаются его собственные права. Оно не представляет собой "не родившихся братьев"; оно представляет коллективные интересы и права перед лицом индивидуальных и семейных.

Для осуществления этого радикального и слишком социалистического проекта, пришлось бы отменить всякий налог на наследство в тех случаях, когда родители оставляют после себя четверых детей; установить очень слабый налог, например в 1%, когда родители оставляют троих детей, поднять его до тридцати процентов при двух детях и до шестидесяти при единственном ребенке. Эти меры поставили бы единственных наследников в то же положение, в каком они находились бы, если бы имели братьев. Но подобная система равносильна конфискации, в форме пошлин с наследства, трети имущества отца, оставляющего только двоих детей, и двух третей, когда он оставляет лишь одного сына. Подобная конфискация государством значительной части наследств, даже с похвальным намерением покровительствовать повышению рождаемости, была бы и незаконна и недействительна. В Риме изобретались тысячи уловок для обхода закона Паппия. Надо считаться с значительными утаиваниями, всегда вызываемыми слишком высокими пошлинами на наследство.

У нас перед глазами опыт Англии, где с 1894 г. установлены чрезмерные пошлины на наследство, доходящие, при передаче даже по прямой линии, до 3, 4 и 6% со средних наследств и до 7 и 8% с колоссальных (от 121/2 и до 25 миллионов франков); этот пример говорит далеко не в пользу очень высокого обложения наследств. Действительно, отчеты комиссаров по сбору внутренних доходов свидетельствуют, что эти драконовские законы не достигают своей цели. В последние годы общая стоимость наследств значительно понизилась в Англии благодаря именно чрезмерному возвышению пошлин; цифру утаенного имущества определяют в 600 миллионов и даже в миллиард франков в некоторые годы.

Следует также опасаться эмиграции движимых имуществ, которая будет неизбежно вызвана всяким драконовским законом. Она уже началась недавно даже под влиянием простого ожидания подоходного налога.

Существуют иные более надежные точки опоры для воздействия в пользу повышения процента рождаемости. Отца четверых живых детей следовало бы освобождать от всякой службы в запасе, даже в военное время. Бюджетных средств не хватает для принятия на службу всего годового контингента рекрутов; нерационально поэтому обращаться к жребию для назначения второго разряда этого контингента. "Это значит, - говорит Гюйо, - обращаться к неравенству и милости под предлогом равенства и права; будущее каждого общества зависит от уменьшения той роли, которая предоставлена в нем несправедливой игре случая. Необходимо, следовательно, распределить воинскую повинность, падающую на каждую семью, сообразно числу ее детей. Всякий моралист согласится со справедливостью этого принципа. Из него можно сделать еще тот вывод, что так как военному министру приходится ежегодно увольнять после однолетней службы часть контингента армии, то первыми должны увольняться женатые". По этому поводу указывают на то, с каким ослеплением сыновья буржуазии набрасываются на переполненные кандидатами либеральные профессии, чтобы сократить для себя срок военной службы; не лучше ли было бы для самих заинтересованных и для всей страны, чтобы право на увольнение давалось им браком, особенно - плодовитым? Таким образом, необходимо следовало бы провести закон о сокращении военной службы до одного года для женатых новобранцев. Требовали также, и не без основания, сокращения, по крайней мере наполовину, двадцати восьмидневного и тринадцатидневного периодов, на которые призываются состоящие в запасе, для отцов семейств, имеющих троих и более детей.

В другой области необходимо стремиться к расширению свободы завещания; Франция - единственная из больших стран, в которой она до такой степени ограничена. Те, кто усматривает социализм во всяком вмешательстве государства, должны были бы спросить себя, по какому праву государство вмешивается в этом случае свыше того, чего можно требовать от отца на воспитание ребенка и на необходимые затраты по его первоначальному устройству. Известное ограничение воли завещателя в пользу ребенка справедливо и необходимо; но нет никакой надобности доходить против воли отца до обременительного дробления наследства и валового равенства в его разделе. Можно понять, что закон заставляет делить между детьми крупную собственность; но поддержание во всей их целости средней и мелкой представляет большой общественный интерес. Следовательно, часть наследства, которой может свободно располагать завещатель, должна была бы быть доведена по крайней мере до половины, когда эта часть предназначается ребенку.

Другое, часто предлагавшееся средство заключается в обеспечении пропитания отцам троих детей. Гюйо нарисовал трогательную картину старцев, вынужденных выпрашивать у соседей или даже вымаливать по большим дорогам средства существования, в которых им отказывают в их собственном доме; он показал, что французский закон безоружен против сыновней неблагодарности, проявляющейся не в побоях, а в простых оскорблениях. Закон уничтожает дарственные записи, сделанные в пользу неблагодарных детей; "но он не может уничтожить того дара, каким является само воспитание ребенка, и неблагодарные дети пользуются этим положением". Отец должен был бы иметь право по крайней мере на минимум того, чего можно требовать от детей, "каков бы ни был их характер". Гюйо желал бы, чтобы закон способствовал даже искоренению из разговорного языка таких постыдных выражений, как например: "быть на содержании у своих детей", особенно в применении к тем, кто широко выполнил свои родительские обязанности. Он желал бы, - и не без основания, - чтобы люди приучились смотреть на такого рода заботы, не как на случайное бедствие для детей и несчастье, почти позор для родителей, а как на последствия и на осуществление юридического права.

Одной из причин низкого процента рождаемости является все более и более поздний возраст вступающих в брак, что кроме неизбежно вытекающего отсюда замедления плодовитости, влечет за собой преувеличенную расчетливость и осторожность, обыкновенно чуждые молодости. Законодатель является отчасти виновником такого понижения числа браков, обусловливая их излишними формальными требованиями и предоставляя родителям запрещающую власть. Для некоторого повышения рождаемости было бы, быть может, достаточно простого покровительства бракам между молодыми людьми. Во Франции очень многочисленны случаи самоубийств влюбленных от двадцати до двадцатидвухлетнего возраста, которые умирают, потому что родители не позволяют им вступить в брак. Еще больше число предающихся распутству и следовательно пребывающих в бесплодии. Из боязни браков, которые позднее могли бы повести за собой разводы, закон благоприятствует распутству и бесплодию. Родители не желают, чтобы их дети женились молодыми, еще не заняв того положения, какое они избирают для них; кроме того, родителям их дети всегда кажутся моложе, чем они на самом деле; они смотрят на них, как на маленьких детей, когда им уже по сорок лет. По этому поводу приводят слова столетнего старца Шеврёля, который, потеряв сына, которому было уже семьдесят лет, сказал: "Я всегда говорил, что этот мальчик не будет жить". Указывают также, что закон, признающий двадцатиоднолетнего мужчину способным вотировать, оказывать влияние на судьбы страны, делать займы, отчуждать и закладывать имущество, вести торговлю, обогащаться или разоряться, не признает за ним права выбрать себе жену по своим наклонностям и держит его под опекой родителей, часто не превосходящих его своей мудростью.

Среди фактов, противоположных всем предшествующим, фактов, на которые опираются предсказания, благоприятные для нашей страны, указывают на заметное уменьшение смертности во Франции. В начале этого столетия у нас насчитывалось ежегодно по 26 смертных случаев на каждую 1000 жителей; в настоящее время их насчитывается лишь 22. Таблицы смертности констатируют чувствительное повышение средней продолжительности жизни за последние сто лет. Страховые компании убедились в этом, понеся известные убытки, и должны были изменить свои тарифы. Врачи гордятся такими результатами; но им можно заметить, что, несмотря на прогресс в медицине и гигиене, эти результаты не могли бы обнаружиться, если бы мы были такой вырождающейся нацией, какой они любят выставлять нас. Во всяком случае почти повсюду происходит, благодаря повышению продолжительности жизни, некоторое уравновешение предполагаемого понижения жизнеспособности. Правда, остается вопрос: не было ли бы выгоднее жить менее долго, но лучше? Но если бы мы жили лучше, мы жили бы еще дольше.

Несмотря на свое понижение по сравнению с прошлым, смертность во Франции остается еще очень значительной, если сопоставить ее со смертностью в других странах. Она гораздо выше, например, чем в Англии и Бельгии. У нас ежегодно умирает до 850.000 человек, а иногда и более; в Великобритании, число жителей которой сравнялось в настоящее время с нашим, умирает лишь от 730.000 до 750.000; следовательно наша смертность превышает смертность Соединенного Королевства почти на 200.000 случаев. Если бы нам удалось понизить нашу смертность до того же уровня, то, даже и при настоящем проценте рождаемости, наше население увеличивалось бы ежегодно на 180.000 душ. Таким результатом не следует пренебрегать и необходимо стремиться к нему. В Бельгии смертность также слабее нашей: она равняется 18-20 или 21 на 1.000 душ; это составило бы для Франции от 760.000 до 800.000 смертных случаев в год, т. е. все еще экономию в 90.000 и 50.000 смертных случаев, по отношению к настоящему положению.

Найти объяснение этим цифрам довольно трудно. Некоторые утверждают, что так называемая арийская или европейская раса превосходит по долговечности, так же как и по силе, "альпийскую" или "кельто-славянскую", а особенно различные помеси, которые повсюду отличаются меньшей жизнеспособностью. Согласно этому взгляду, долговечие и жизнеспособность преобладают именно в наиболее долихоцефальных странах. Но необходимо принять во внимание также и климат, а особенно гигиену, уже значительно повлиявшую на уменьшение смертности в Англии, Бельгии и у нас.

Законодатель может многими способами оказывать влияние на процент смертности, и гораздо более действительное, чем на процент рождаемости. Укажем на законы, касающиеся охранения общественного здоровья, гигиенических условий мастерских, квартирных помещений и их удешевления, борьбы с пьянством и надзора за кабаком, организации общественного призрения в деревнях, репрессивных мер против обольщения, развития сберегательных касс и пр. Серьезная охрана беременных женщин и детского возраста была бы одной из наиболее надежных мер, ведущих к увеличению населения43.


43 Было предложено много реформ, требующих рассмотрения: бесплатная медицинская помощь беременным бедным женщинам; родильные дома для нуждающихся; особые богадельни для женщин на шестом месяце беременности; родильные дома с мастерскими; увеличение вспомоществования беременным бедным женщинам; запрещение работать женщинам, не оправившимся от родов; учреждение для них общественного призрения; обязательная выдача им пособия на отдых и выздоровление; расширение материнских прав: право матерей быть опекуншами, право для них заключать контракты без разрешения мужа и свободно располагать своим личным заработком (под условием справедливого участия в общих расходах), право быть облеченными родительской властью в случае смерти или отсутствия отца, или же потери им семейных прав.


Чрезмерная смертность среди детей уменьшает почти на четверть нашу рождаемость. Но чем объясняется эта смертность? Бедностью? Нет; тем, что в большинстве департаментов кормилицы плохо ухаживают за детьми, выкармливают их на зловредных рожках и освобождены от всякого надзора. Чтобы противодействовать этой варварской беспечности, Руссель провел в 1874 г. превосходный закон: но он не был сделан обязательным. Отсюда произошло то, что он соблюдается лишь в некоторых департаментах; большинство же их поступают так, как будто бы его и не существовало. В первых детская смертность уменьшилась на две трети; во вторых она по-прежнему ужасающих размеров. Думаете ли вы, что такая смертность царит лишь на окраинах, в гористых областях и отсталых кантонах? Нет, она встречается вблизи центра. Париж ежегодно высылает из своих стен до 20.000 новорожденных, которые остаются, в среднем, около двух лет вдали от своих родителей; таким образом до 40.000 маленьких парижан постоянно нуждаются в защите. Те из них, которые отдаются на воспитание в Сенский департамент, пользуются покровительством закона Русселя, за исполнением которого наблюдает полицейская профектура; но до 30 или 35 тысяч их, отсылаемые в более отдаленные департаменты, попадают в царство административной спячки и вследствие этого мрут. В департаменте Эры-и-Луары, где в 1895 г. 3.400 этих парижских детей значились в охранительных списках, 390 были возрастом от одного дня до четырех месяцев; из этого числа умерло 253, т. е. 64%. Если бы соблюдался закон Русселя, умерших было бы менее. Если бы, как требует этого медицинская академия, закон Русселя применялся всюду, где это нужно, было бы спасено ежегодно приблизительно около 150.000 младенцев.

Неужели мы так богаты людьми, что можем уничтожать столько детских жизней? Неужели этот вопрос не достоин внимания наших великих людей палаты депутатов44? Детская смертность особенно свирепствует в фабричных городах. Как показал Шейссон, это зависит отчасти от того, что женщины слишком рано принимаются за работу после родов. Следуя прекрасному примеру, поданному в Мюльгаузене Жаном Дольфусом, значительное число хозяев выдают теперь своим работницам субсидии, спасающие одновременно и мать, и ее ребенка и позволяющие ей являться в мастерские лишь по восстановлении своих сил. Повсюду заводятся ясли, обеспечивающие внимательный уход новорожденным, в то время как их матери заняты работой. Лучшим решением было бы в этом случае конечно такое, при котором женщина оставалась бы у своего очага, чтобы исполнять обязанности матери и жены; но к несчастью этому еще противятся экономические условия современной жизни45. Что касается смертности в городах, то ее двумя главнейшими факторами являются нездоровые жилища и алкоголизм. "Лачуга, - говорил Жюль Симон, - поставщик кабака". Улучшение народных жилищ всегда сопровождается уменьшением смертности. В новых домах Пилоди в Лондоне смертность детей упала почти на половину ниже своей средней цифры; в Бирмингаме, при средней смертности для всего города в 2,4%, она понизилась до 1,5% для жильцов Metropolitan Society. "Лишь только смертность в каком-нибудь квартале или уголке английского города превысит известный процент, - говорит Шейрон, - городские власти приходят в движение и путем установленной законом процедуры добиваются разрушения старых домов в этой части города".


44 Особенно необходимо также организовать, по инициативе администрации, более полную и правильную охрану детского возраста: ясли, детские сады, курсы для сиделок, школьные столовые. Необходимо увеличить бесплатные профессиональные школы, которые давали бы возможность зарабатывать хлеб; организовать попечительства для детей, подвергающихся дурному обращению или испорченных. Существенным вопросом является строгий и постоянный надзор за трудом несовершеннолетних в мастерских и на фабриках, а также отмена для них ночного труда. Если бы Германии угрожало уменьшение населения, в ней уже давно бы были приняты меры этого рода.


45 В окрестностях Кана, Байе и Шербурга фабрикация кружев происходит при помощи ручного труда женщин и молодых людей и занимает не менее 70.000 лиц. Женщины работают у себя на дому. Дети с ранних лет находят для себя заработок. Крестьянин не боится здесь, как в других местах, увеличения своей семьи.


Остается рассмотреть последнее средство для увеличения нашего народонаселения: натурализацию. Этим путем, как и уменьшением смертности, можно было бы многое выиграть. Мирная инфильтрация иностранцев предпочтительнее военного нашествия. Если мы не можем населить Францию французами, то лучше населить ее иностранцами, чем оставить ненаселенной и безоружной. Без сомнения, слишком быстрый прилив новых элементов имеет свои неудобства этнического и даже физиологического характера (как мы видели выше); но дело значительно меняется при медленной инфильтращи; ее хорошие последствия превышают дурные в стране, которой угрожает массовое обезлюдение. Нам нужны прежде всего люди, работники и солдаты.

В конце концов, закон Спенсера, противополагающий индивидуацию, особенно интеллектуальную, плодовитости, содержит в себе значительную долю истины. Но он указывает лишь на одну сторону вопроса. Движение народонаселения определяется не одной причиной, а сложным соотношением между тремя факторами: 1) индивидуальностью; 2) обществом или человеческой средой; 3) средствами существования, доставляемыми естественной средой. Нормальный прирост населения предполагает равновесие между силами индивидуации, силами обобществления и силами производства. Когда слишком развивается индивидуальная жизнь, без соответствующего развития коллективной, рост населения падает ниже нормы, если только естественная среда не доставляет в изобилии орудий труда и средств существования и не обращается таким образом в своего рода специальный общественный фонд, широко открытый для всех. Последнее условие невозможно в наших старых и переполненных странах; в них крайняя индивидуация, ничем не уравновешиваемая, приводит к личному или семейному эгоизму, угрожающему иссушить источники коллективной жизни. Следовательно, необходимо поднять уровень общественной жизни; а для этого необходимы общественные меры. В этом смысле вопрос о народонаселении является не исключительно экономическим, а социальным, так как он разрешается соотношением между индивидуальными и общественными двигателями, причем последние должны получить перевес. Сами мораль и религия являются средствами вызвать в индивидууме соответствующую долю коллективной жизни; там же, где этих внутренних средств оказывается недостаточно, приходится прибегать к внешним или социальным мероприятиям. Последние несомненно очень трудно осуществимы и требуют крайней осторожности; но осторожность - не значит равнодушие. Что делаем мы в настоящее время для борьбы против уменьшения роста нашего населения, угрожающего самому отечеству и составляющего, вместе с алкоголизмом, величайшую из всех национальных опасностей, так как она касается существования и могущества нации? Ничего, абсолютно ничего. Мы стоим с опущенными руками перед надвигающейся на нас лавиной. Такая апатия настолько же преступна, насколько нелепа. Нет ни одного политического, ни даже экономического вопроса, который мог бы сравняться по важности и неотложности с вопросом, всецело резюмирующимся в выражении: primo vivere (прежде всего будем жить). Утверждать, что мы находимся в периоде фатального вырождения, - значит обнаруживать, хотя бы и в ученой форме, глубокое неведение бесконечной сложности и неизмеримости подобной проблемы. Кроме того, это значит становиться на точку зрения, крайне опасную для страны, перед глазами которой ее собственное будущее рисуется таким образом в самых мрачных красках. Но, с другой стороны, оставаться пассивными, верить в какую-то счастливую звезду, которая без содействия нас самих должна обеспечить судьбы отечества, - значит забывать, что отечество таково, каким его делают его дети. Другие нации далеко опередили нас, и нам не следует слишком медлить, чтобы снова занять прежнее военное, политическое и промышленное положение. Хорошие законы, имеющие целью повышение рождаемости и справедливое распределение общественных повинностей между семьями, вызвали бы не одни материальные последствия; они, как мы видели, оказали бы также моральное воздействие, влияя на общественное мнение и на нравы. В современных обществах, все более и более усложняющихся, нравы и законы - одинаково необходимые факторы и взаимно действуют друг на друга: это как бы жизненный круговорот, все фазисы которого необходимы для коллективного организма.