Часть первая Евроцентризм как метаидеология Запада.


. . .

Глава 2. Евроцентризм как культурнаяпредпосылка расизма.

О распространении мироощущения евроцентризма и особенно о завоевании им доминирующего положенaия в США А. Тойнби пишет:

"Это было большим несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других жизненных вопросах, в основном вдохновляются Ветхим заветом; а в вопросе о расе изречения древнего сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики" [7, с. 96].

Искреннее убеждение, что люди иной расы (культуры, религии и т. д.) представляют собой если и не иной биологический вид, то по крайней мере иной подвид - не являются ближними - было совершенно необходимо европейцу в период колонизации для подавления, обращения в рабство и физического уничтожения местных народов. Насколько искренним было это убеждение, говорит картина XVII века, которую я видел в музее Вальядолида (Испания). Называется она "Чудо Св. Косме и Св. Дамиана". Эти святые доктора успешно пришили ногу белому воину, пострадавшему в бою. Нога черная. В сторонке корчится африканец, у которого оторвали ногу для трансплантации.

Расизм настолько глубоко вошел в ткань англосаксонской культуры, что даже сегодня, когда он торжественно и официально отвергнут как доктрина, когда принята декларация ЮНЕСКО о расе и тщательно пересмотрены учебные программы, расизм лезет из всех щелей. В 1989 г. вышла книга Донны Харауэй "Представление о приматах: пол, раса и природа в мире современной науки" - монументальный труд, скрупулезно исследующий историю приматологии (науки о человекообразных обезьянах) в ХХ веке [22]. Этот предмет оказался исключительно богатым с точки зрения культурологии, ибо обезьяны - "почти люди", находятся с человеком в одном биологическом семействе. Во всех культурах, в том числе европейской, образ обезьяны наполнен глубоким философским и даже мистическим смыслом. Понятия, с которыми подходит к изучению этого объекта ученый, отражают скрытые мировоззренческие установки и являются очень красноречивыми метафорами.

Кроме того, обезьяны живут, в основном, в колонизованных в прошлом европейцами зонах иных культур, и ученый-приматолог неизбежно проявляет себя в контакте с этими культурами (образуется сложная система культурного взаимодействия: ученый - местное население - обезьяны - местная природа). Западная публика также относится к обезьянам с повышенным, почти болезненным интересом и в своих вкусах и восприятии сообщений также выявляет скрытые культурные стереотипы. Автор отмечает важную деталь: исследование столь нагруженного идеологическими проблемами предмета с самого начала века было исключительной прерогативой белого человека. Попытки даже самых успешных негритянских исследователей в США заняться приматологией отклонялись самым настойчивым образом (ради чего даже шли на выдачу им щедрых субсидий для работы в других областях). Не будем останавливаться на анализе откровенно расистских произведений (например, важного для США фильма "Тарзан") и культурных кодах, в которых западный человек впитывает расизм - эту книгу надо читать и перечитывать. Приведем самые простые, "бытовые", мимоходом сделанные Донной Харауэй замечания.

Совсем недавно, в 80-е годы, телевидением и такими престижными журналами, как "National Geograрhic", создан целый эпос о белых женщинах-ученых, которые многие годы живут в Африке, изучая и охраняя животных. Живут в одиночестве, посреди дикой природы, их ближайший контакт с миром - в городке за сотню километров. Те помощники-африканцы (в том числе с высшим образованием), которые живут и работают рядом с ними - просто не считаются людьми. Тем более жители деревни, которые снабжают женщин-ученых всем необходимым (в одном случае по вечерам даже должен был приходить из деревни музыкант и исполнять целый концерт). Африканцы бессознательно и искренне трактуются как часть дикой природы.

И уже совсем, кажется, мелочь - но как она безыскусна: бригады приматологов после трудных полевых сезонов в тропических лесах любят сфотографироваться, а потом поместить снимок в научном журнале, в статье с отчетом об исследовании. Как добрые товарищи, они фотографируются вместе со всеми участниками работы (и часто даже с обезьянами). И в журнале под снимком приводятся полные имена всех белых исследователей, включая студентов (и часто клички обезьян) - и почти никогда имена африканцев, хотя порой они имеют более высокий научный ранг, чем их американские или европейские коллеги. И здесь африканцы - часть природы.

После того как в европейском сознании наука заместила религию в качестве носителя не подвергаемой сомнению истины, все варианты расистских идеологий черпают аргументы из научных теорий. И одним из важнейших культурных ресурсов евроцентризма стал эволюционизм. В фундаментальной "Истории технологии" сказано:

"Интеллектуальный климат конца Х1Х в., интенсивно окрашенный социал-дарвинизмом, способствовал европейской экспансии. Социал-дарвинизм основывался на приложении, по аналогии, биологических открытий Чарльза Дарвина к интерпретации общества. Таким образом, общество превратилось в широкую арену, где "более способная" нация или личность "выживала" в неизбежной борьбе за существование. Согласно социал-дарвинизму, эта конкуренция, военная или экономическая, уничтожала слабых и обеспечивала длительное существование лучше приспособленной нации, расы, личности или коммерческой фирмы" [25, с. 783].

И нам сейчас, с высот нашего гуманистического и демократического сознания, трудно поверить, что совсем недавно наука всерьез обосновывала фактически деление человечества на подвиды. Приводя выдержки из американских медицинских журналов конца прошлого века об органических различиях нервной системы цивилизованного и "примитивного" человека, Ч. Розенберг отмечает:

"С принятием дарвинизма эти гипотетические атрибуты нервной системы цивилизованного человека получили верительную грамоту эволюционизма... Считалось, буквально, что примитивные народы были более примитивными, менее сложными в отношении развития головного мозга" [35, с. 291].

Нечего и говорить, что культурный ресурс латентного расизма моментально мобилизуется, когда белый человек входит в силовое противостояние с теми народами, которые населяют недавние колонии. Любые, малейшие попытки этих народов заявить о своих "общечеловеческих" правах даже сегодня вызывают обиду и возмущение культурного англосакса. Э. Фромм пишет:

"Удивительно ли, что агрессивность и насилие продолжают процветать в мире, где большинство лишено свободы, особенно в странах, называемых слаборазвитыми? Быть может те, кто находится у власти, то есть белые, удивлялись и возмущались бы меньше, если бы не были приучены к мысли, что желтые, коричневые и черные не являются в полном смысле людьми и поэтому не должны реагировать, как люди" [19, с. 205].

И делает такое примечание: "Цвет кожи производит такой эффект только в комбинации с бедностью. Японцы стали людьми, когда сделались сильными в начале века; наше представление о китайцах по той же причине изменилось несколько лет назад. Обладание развитой технологией превратилось в критерий принадлежности к человеческому роду". Это, кстати, мы начинаем понимать на опыте по мере демонтажа нашего научно-технического потенциала.

Когда говорят "расизм", на ум приходят организации белых протестантов вроде ку-клукс-клана или суды Линча. С такими "острыми" примерами трудно обсуждать вопрос. Лучше рассмотрим установки "нормального" среднего человека, лично не способного и мухи обидеть. Вот несколько ситуаций. Помню, в момент кризиса в Заливе уважаемые политики наперебой твердили: "Кувейт должен быть освобожден любой ценой!" Не будем обращать внимания на абсурдный тоталитаризм формулировки (Как это любой ценой? Например, ценой гибели человечества?). Цена выяснилась после "бури в пустыне", в ходе которой погибло около 300 тыс. жителей Ирака и несколько американцев - от транспортных происшествий. В прессе с гордостью было заявлено, что "благодаря современной технологии цена освобождения Кувейта была очень небольшой". Значит, в концепцию "цены" включается только кровь людей "первого сорта". То есть, Цивилизация с абсолютным спокойствием отбрасывает христианское представление о людях как носителях образа Бога и в этом смысле равноценных. Это - шаг огромной важности, быть может, необратимый шаг к Новому мировому порядку (или к войне против него).

Теперь по-другому видятся и иные случаи. Вот Чили. Всякая смерть - трагедия. Все мы переживали смерть Виктора Хары - я говорю не о нем и двух тысячах его убитых Пиночетом товарищей. Говорю об оценочных установках среднего европейского демократа. Двадцать лет он проклинал Пиночета - и не желал слышать, что недалеко от Чили, в Гватемале, за 80-е годы было убито 100 тыс. человек, в основном крестьян-индейцев (что для СССР было бы эквивалентно 10 млн. человек). Более того, лидеры Европы включали Гватемалу в число демократических стран и с радостью констатировали, что после поимки Норьеги и переезда Пиночета в другой дворец в Латинской Америке осталась одна недемократическая страна - Куба. Держать под арестом пятерых диссидентов и не устраивать многопартийных выборов - более неприемлемо, чем ликвидировать массы крестьян, которые и резолюции ООН прочесть не могут.

Впрочем, и свободные выборы не спасут нацию, которая перестала нравиться Демократии. Так, кровавый Савимби всегда был принят в Белом доме (в американском, еще не в московском) как рыцарь борьбы за свободу ангольского народа. Наконец, состоялись выборы и, надо же, Савимби проиграл. Смирился ли он, как сандинисты? Нет, вооруженный Западом, он устроил Анголе кровавую баню. Послали США свои войска, чтобы наказать его и защитить выраженную демократическим путем волю избирателей? Сама идея кажется нелепой. Демократия означает подтверждение гражданами выбора, сделанного где-то в загородных клубах. Насколько проще авторитарный режим - он не заставляет человека врать себе самому.

Впрочем, и те чилийцы, с которыми расправился Пиночет, в основном социал-демократы, люди университетские, стоят в прейскуранте жизней не на высшей ступени. Один из лучших фильмов Голливуда 70-х годов, действительно прекрасно снятый, был посвящен трагедии отца - крупного американского предпринимателя, друга сенаторов, который после переворота в Чили поехал туда искать пропавшего сына. В конце концов оказалось, что того убили - попал под горячую руку. Фильм впечатляет, зрители выходят потрясенными. Но начинаешь думать, и выходит, что эффект достигается именно тем, что убили американца. Да как же это возможно? Да что же вы наделали, проклятые фашисты? И этот эффект ложится на столь подготовленную психологию, что даже не удивляешься - к потрясенному отцу в фильме подходят знавшие его сына чилийцы, у многих из них самих трагедии в семье, но они для них несущественны перед тем, что произошло с американцем.

Вот другой прошедший недавно по Москве фильм, помягче, хотя и "отражающий реальный случай". Американский юноша, исключительно симпатичный и нежный, культурно провел каникулы в Стамбуле и, уезжая, решил немного подзаработать на контрабанде наркотиков - гашиш в Турции дешев. В аэропорту попался - суд, тюрьма. Полтора часа мы видим, как страдает интеллигентный американец (и еще пара европейцев, таких же контрабандистов-неудачников) в турецкой тюрьме. Просто начинаешь ненавидеть эти восточные страны, даже ставшие членами НАТО. Кончается фильм счастливо - юноша удачно убивает гнусного турка-надзирателя, надевает его форму, убегает из тюрьмы и возвращается в любимый университет, к любящим отцу и невесте. Фильм сделан так, что симпатии зрителя безоговорочно на стороне американца, ибо как же можно ему быть в такой плохой тюрьме. Как же можно его бить по пяткам! И приходится сделать большое усилие (какого не делает 99% зрителей), чтобы упорядочить факты так, как они есть, подставив на место американца в турецкой тюрьме - турка в американской. Представляете: турок, схваченный с контрабандой наркотиков, убивает американского офицера и убегает. Да вся Америка встанет на дыбы и потребует ракетного удара по Стамбулу.

Как никогда раньше в евроцентристском мышлении разделен человеческий род на подвиды и группы. И жизнь представителя каждой группы имеет цену, тщательно вычисленную неизвестно в каких кабинетах. Действительно, как сказал философ, сформировалась цивилизация, которая "знает цену всего и не знает ценности ничего". И никогда раньше цена жизни так не различалась.

Повсеместно телевидение неявно, но эффективно внедряет мысль, что африканские племена хоть и напоминают людей, но, вы же сами видите, это низший, беспомощный подвид. ТВ периодически (видимо, с оптимально вычисленной частотой) показывает сомалийских детей в нечеловеческих условиях, с разрушенным нехваткой белка организмом, умирающих и иногда умерших от голода. Рядом, как стандарт человека, показывают розовощекого морского пехотинца или очаровательную девушку из ООН, с лицом активиста из "Общества защиты животных". И ни один гуманист не ворвался на ТВ с криком, что это преступление - показывать такие образы, а потом рекламу шампуня (а иногда эти образы и составляют часть рекламы). По литературе можно судить, какова квалификация психологов и экспертов ТВ развитых стран, и приходится отбросить предположение, что они не понимают, что творят: приучая своих зрителей к образу умирающих африканцев, они вовсе не делают белого человека более солидарным. Напротив, в подсознании (что важнее дешевых слов) происходит легитимация социал-дарвинистского представления об африканцах как низшем подвиде. Надо заботиться о них (как о птицах, попавших в нефтяное пятно), посылать им немного сухого молока. Но думать об этике? По отношению к этим бедным креатурам, которые глупо улыбаются перед тем как умереть? Что за странная идея.

Понимаю, что аналогия жестока. Но надо взглянуть в это зеркало. Представим, что у культурного европейца умирает ребенок (пусть бы это никогда не случалось). И врываются, отталкивая отца, деловые юноши с телевидения, со своими камерами и лампами, жуя резинку. Записывают последние моменты жизни. А назавтра где-нибудь на другом конце земли, в баре, какой-то толстяк будет комментировать перед телевизором, прихлебывая пиво: "Гляди, глади, как умирает, постреленок. Как у него трясутся ручки. Что ни говори, а это телевидение, все-таки, большой прогресс".

Реакция европейца постоянно изучается с помощью чувствительных тестов. Один из них - кино. На уровне слов культурный европеец признает, что война во Вьетнаме не имела оправдания, что совершался геноцид и военные преступления. Но вот в 1990 году выходит на ТВ супербоевик "Апокалипсис сейчас", прославляющий эту войну - и никакой реакции демократического сознания. Напротив, потрясающий успех. И мы видим, как американские вертолеты разгружают напалм над деревнями, включив сначала динамики с музыкой Вагнера. Так нравится пилотам - вьетнамцы (и речь не идет о партизанах), прежде чем сгореть, лучше прочувствуют превосходство цивилизованного человека. Этот фильм - гимн Новому мировому порядку и предупреждение: если что, музыка Вагнера будет греметь над всем миром.

Э. Фромм, изучая психологические установки американских солдат во Вьетнаме и пытаясь понять истоки деструктивного поведения человека, даже удивляется той степени, которой может достигнуть расизм в современном человеке: "Разрушение представлений о противнике как человеческом существе достигает предела, когда противником является человек с иным цветом кожи. Во время войны во Вьетнаме было достаточно примеров того, как многие американские солдаты утрачивали ощущение того, что вьетнамцы принадлежат к человеческому роду. Из обихода было даже выведено слово "убивать" и говорилось "устранять" или "вычищать" (wasting)" [19, с. 132].

И если расизмом наполнены лучшие фильмы даже последних лет, то что же говорить о лавине второстепенных фильмов, которые сегодня стирают последние следы гуманизма в сознании европейца. В них (уже не во время войны, а сегодня) вьетнамцы представлены преступными и отталкивающими животными (кстати, смешно сказать, в большинстве случаев очень толстыми). И они уже не идеологические или геополитические враги, а враждебный Западу этнос. Ибо из фильмов полностью исчезли "хорошие" вьетнамцы, союзники белого человека. Сегодняшний подросток, когда вырастет, будет уверен, что США вынуждены были защищать Демократию против всего Вьетнама в целом.

При этом суть не в политике Буша или Клинтона - они честно делают ту работу, за которую им платит (в широком смысле слова) их общество. Дело в идеологии общества, в мировоззрении обычного человека - телезрителя. В гражданском обществе великие и даже трансцендентальные вещи атомизированы и распределены среди индивидуумов-атомов. Все решается суммированием их маленьких воль. И здесь исчезает разница между политическими предпочтениями, между правыми и левыми, и западная цивилизация предстает как одно целое, как Демократия, принятая почти всеми в ее основных, фундаментальных принципах.

И это - не преходящая вещь, она формировалась последние четыре века, а предпосылки созревали много раньше. Поэтому смешно говорить, будто Германия Гитлера не была частью Демократии, а Германия Коля - да. Тогда это была бы не Демократия, не огромная историческая ценность, а дрянь какая-то. Напротив, тяжелый припадок немецкого фашизма только и мог произойти в лоне Демократии и красноречиво высвечивает ее генотип. Это была болезнь, аномалия - как случаются болезни и припадки (например, эпилепсии) в людях. Напротив, ослы не болеют эпилепсией, у них другие болезни. Фашизм был как раз болезненным припадком группового инстинкта - инстинкта, силой культуры вырванного из существа западного атомизированного человека. Человек солидарный традиционного общества (кое-кому нравится сравнивать его с ослом) не испытывает этой тоски и не может страдать этой болезнью.

Белый демократ из "Независимой газеты" иной раз с мягкой иронией пройдется по поводу расизма по отношению к цветным (впрочем, совершенно явно солидаризуясь с расистами). Но ирония его наивна, ибо в нашем веке расизм уже вышел за рамки исходного представления о расе, и разделение на подвиды производится не только по цвету кожи (упомянем замечание Фромма о японцах). Вспомним первый год немецкого вторжения. Тогда советским людям, размягченным прекрасной сказкой о пролетарском интернационализме, стоило огромных трудов поверить в то, что идет война на уничтожение нации. Они кричали из окопов: "Немецкие рабочие, не стреляйте! Мы ваши братья по классу!" И большое значение для перемены мышления имело мелкое, почти вульгарное обстоятельство: из оккупированных деревень стали доходить слухи, что немецкие солдаты, не стесняясь, моются голыми и даже отправляют свои надобности при русских и украинских женщинах. Не из хулиганства и не от невоспитанности, а просто потому, что не считают их вполне за людей. Примерно как сегодня.

Разумеется, русские сегодня - крайний случай низшей расы с белой кожей. Но латентный расизм так глубоко проник в подсознание "нордического человека", что даже по отношению к своим сожителям по "общему европейскому дому" он нередко ведет себя хамски, сам того не замечая. Вот мелкое проявление, замечательное своей искренностью. В августе 1993 года в Испании состоялся Международный конгресс по истории науки. Официальными языками конгресса были английский, французский и испанский. Программа была составлена так, чтобы докладчики, выступающие на испанском языке (а их было более трети), шли один за другим, чтобы не знающие этого языка участники могли в это время пойти на другие заседания. Я вел одну секцию вместе с одним немцем, прекрасным человеком, работающим в Испании. После блока докладов в аудитории остались только испанцы и латиноамериканцы, и я предложил провести короткую дискуссию на их языке. Мой напарник согласился. "Только, - говорит, - я должен спросить аудиторию, нет ли в ней персоны, не говорящей на испанском языке. Если есть, мы должны вести разговор на английском или французском". И - так и спросил аудиторию, и совершенно не понял, почему два старика-мексиканца стали вдруг размахивать кулаками и что-то кричать из зала. Конечно, это расизм предельно мягкий, но и тихий зал научного конгресса - не Ангола или Кавказ.

Как же преломилась расистская установка евроцентризма в мышлении "советских демократов"? Последние годы нам дали достаточно "экспериментального" материала. Так, буквально в одни и те же дни, в январе 1991 года, пролилась кровь в двух точках СССР. В Литве подразделения КГБ в рамках очень странной операции (репетиции будущего "путча"), с огромным шумом, пробиваясь через толпу, атаковали телебашню. Результат - 14 погибших (с которыми тоже не все было ясно, но примем, что они пали жертвой кровавого режима Москвы). Возмущению демократической общественности не было предела, и каждый честный интеллигент вышел на улицы Москвы протестовать - та демонстрация была важной вехой в процессе ликвидации СССР. Отношение к событиям на Кавказе было совершенно иным. Там демократический (как тогда считалось) режим Тбилиси практически официально объявил о ликвидации осетин как этноса и направил в Южную Осетию все военные силы, какие смог собрать по университетам и тюрьмам. Были убиты сотни людей и разрушены города и поселки, через перевалы хлынул поток беженцев в Россию. Страна оказалась перед небывалым случаем геноцида не только практикуемого, но и декларированного. И - абсолютная индифферентность интеллигента-демократа. Никаких демонстраций и никаких самых нейтральных заявлений. Интеллигенция приняла новый прейскурант цены жизней разных народов. Во время опроса в МГУ тех, кто отметил как важное событие января гибель людей в Южной Осетии, было в 30 раз меньше, чем тех, кто выделил события в Вильнюсе.

Психология bookap

Точно так же в конфликте в Нагорном Карабахе демократическая интеллигенция (как и Запад) явно заняла сторону армян. И вот армянские боевики, с целью сделать войну необратимой, поголовно уничтожают население целого городка Ходжалы. С совершенно нейтральными комментариями прошли по телеэкранам образы цветущего альпийского луга с бродящей между телами женщин и детей комиссией ООН. Никакого впечатления у демократической общественности это не вызвало (а западная пресса даже не сочла инцидент заслуживающим упоминания). Какой-то синклит духовных лидеров цивилизации включил армян в число "чистых", а азербайджанцев не включил (или пока не включил). И, послушный сигналам этих лидеров, российский интеллигент пометил у себя в мозгу установленную цену армянской и азербайджанской крови.

Конечно, в момент ломки в разных местах возникают ситуации, когда витает смерть и люди умирают "просто". Но только им, находящимся в эпицентре этой аномалии, позволена временная релятивизация "цены жизни". Мы же видим в современной Демократии утверждение этой цены извне, из кабинетов, чьи обитатели сами не подвергаются никакому риску. Важную вещь сказала одна из видных журналисток перестройки, Ирина Овчинникова: "Ратуя за справедливость, демократию и свободу, скажу со всей откровенностью: не могу принять саму мысль заплатить за эти замечательные вещи хоть одной каплей крови дорогих мне людей". Да, чтобы расплачиваться за эти замечательные вещи кровью есть столько народа, до понимания этих вещей не доросшего, столько отсталых племен в России, Африке, Азии.