Третья консультация

10 апреля 1964 года

Пигля (сейчас ей два года и шесть месяцев), выглядела менее напряженной, чем раньше, и в таком состоянии оставалась постоянно. Казалось, что она удалилась еще на один этап от тех актуальных тревог, о которых говорила. По сути, я теперь понял, как глубоко она была погружена в них раньше, как ребенок-психотик. Я пошел в приемную и нашел ее там с «ребенком» — маленькой куклой, завернутой в пеленку, заколотую булавкой. Она стеснялась войти со мной вместе в кабинет, так что я зашел один. Потом я вышел за ней, и она показала мне мешочек, в который положила немного песка и камень. Это она подобрала на улице. Девочка не хотела заходить, поэтому я сказал: «Папа тоже зайдет» (именно этого она и хотела). С собой она взяла мешочек с песком и камнем, а ребенка оставила. Отец уселся на свое обычное место во «взрослой» части комнаты, и половину всего времени мы с ним были отделены друг от друга занавесом. Она сразу направилась к игрушкам и проделала в точности то же самое, что и в прошлый раз.

Пигля: Для чего это?

Я: Это — то, о чем ты меня в прошлый раз спрашивала и я сказал об этом: «Откуда появился этот ребенок?»

Я спросил о песке и камне: «А это откуда?»

Пигля: С моря.

Она взяла другие предметы и ведерко и, очевидно, все помнила. Заговорила обо всем подробно.

Пигля: Это что? Поезд. Паровоз, железнодорожные выгоны. Грузовики.

Одного она назвала «львенком». Потом взяла маленького мальчика.

Пигля: У тебя есть еще маленький мальчик?

Она нашла маленького человечка и его жену.

Пигля: Мне нравится этот (мальчик).

Мне пришлось помочь ему сесть. Затем взяла другой паровоз.

Пигля: Я приехала на поезде в Лондон к Винникотту. Я хочу знать, почему черная мама и бабака.

Я: Постараемся разузнать об этом.

На этом я остановился. Она продолжала выбирать игрушки, нашла краснокожего индейца (сделанного из синей пластмассы).

Пигля: У меня нет одного из этих вагончиков.

Она вынимала все игрушки, укладывая их рядами.

Пигля: Интересно, что это такое. У тебя есть лодки? Не могу найти ничего такого, на что бы вот этому сесть [о пластмассовой сидящей фигурке]. Винникотту не быть малышкой; быть ему Винникоттом. Да, это меня и напугало. Не будь больше малышкой.

Она явно подумывала о том, чтобы повторить ту игру, в которую играли в прошлый раз.

Пигля: Можно я высыплю все из ведерка?

Я: Да. Так вот малышку тошнило, когда Винникотт был малышкой.

Потом она заговорила о грузовике, в который можно было бы сложить игрушки. Потом о другом поезде. Она взяла два похожих вагончика, сравнила их и поставила рядом.

Я: Не то, что Пигля и малышка, потому что Пигля больше малышки.

Она разложила много игрушек рядышком и продолжала:

Пигля: Что это? Паровоз. Я приехала на такси. Ты ездил на такси? Два такси. К Винникотту. Работать с Винникоттом.

Затем она попыталась заставить меня надуть шарик, который, я думаю, она оставила у меня, когда приезжала первый раз. У меня это не очень получалось. Она потерла шарик в руках, показала мне свою застежку-молнию и сказала: «Вверх и опять вниз». Она опять попросила меня надуть шарик. Сказала, что у нее есть ручка, что, возможно, звучало как намек (хотя и единственный) на то, что я писал карандашом, ведя свои записи. Потом она нашла в одной коробке двух маленьких зверюшек и захотела найти собачку; принялась искать. Игрушки нигде не было видно, но она с прошлого раза помнила о двух больших мягких зверюшках. Она усадила их рядышком, а потом столкнула на пол (она называла их обеих собачками, хотя вторая игрушка была олененком).

Пигля: Одна собачка была сердитая.

Обе собачки собирались встречать поезд, и она безжалостно плюхнула их на пол.

Пигля: У тебя еще есть собачка?

Я: Нет.

Пигля пошла показать папе три вагончика от поезда. Она стала рассказывать ему что-то о разных цветах, а потом бросила игрушки и заявила: «Это поезд бросает». Она показывала, что это было преднамеренное действие, обозначавшее испражнение. Затем Пигля подошла ко мне и попыталась затиснуть маленького человечка и женщину в вагончик.

Пигля: Слишком большие, не влезают. Когда-нибудь надо найти маленького человечка.

Я: Малышку-мальчишку вместо папы?

Она пошла к отцу и принялась донимать его, а я отдернул занавес, который его скрывал, и таким образом он стал более причастен к игровой ситуации. Отец (зная, что ему придется пережить напряженный момент) снял пальто. Пигля забралась прямо ему на голову, а он ее поддерживал (так возобновилась игра прошлого раза).

Пигля: Я буду малышкой. Я хочу быть бр-ы-ы-ых.

Это, как я узнал, означало фекалии. (Отец сказал, что Сусанна играла в такую игру, когда он держал ее над своей головой, Пиглю это очень заинтриговало, и она часто развлекалась, подражая маленькой. Она как бы опровергала тот факт, что для такой игры она все-таки была тяжеловата).

Пигля: Я — Пигля.

Постепенно она стала рождаться, сползая на пол между папиных ног.

Пигля (мне): Ты не можешь быть малышкой, потому что меня это очень пугает.

Каким-то образом ей удавалось владеть ситуацией так, что она была не вовлечена, а играла в нее. В прошлый раз она была вовлечена. В конце концов я сказал: «Мне быть сердитой Пиглей?» Она ответила: «Ну сердись сразу». Я рассердился и опрокинул игрушки. Она подошла и все их подобрала.

Пигля: Ты на что злишься?

Я: Я хотел быть единственным малышкой, поэтому меня тошнило. У мамы малышка-бры-ы-ы-х.

Пигля: У мамы нет бры-ы-ы-х, у нее только пися.

Она заговорила о пиглином ребенке: «Я зову мою детку Гэдди-гэдди-гэдди» (Gaddy-gaddy-gaddy). [Ср. Габриела (Gabrielle), Детка-детка (Baby-baby), Галли-галли-галли (Galli-galli-galli)].

Отец сказал, что, вероятно, это связано с Габриелой. Она говорила о малышке-кукле в приемной. Нам она помогла, сказав: «Девчушка-девчушка-девчушка» (Girlie-girlie-girlie), тем самым придавая дополнительное значение этому слову, и начала волноваться о том, что пора ехать домой (тревога).

Я: Тебя это пугает, потому что я был сердитым малышкой.

Пигля: Очень сердись! [И я сердился, и говорил о малышке-бры-ы-ы-х].

Пигля: Нет, Детка-Сузи!

Я: Я [Я=Пигля=малышка] хотел, чтобы папа дал мне малышку.

Пигля (обращаясь к отцу): Ты дашь Винникотту малышку?

Я говорил о том, что Пигля сердится, закрывает глаза, не видит маму, которая стала черной, потому что она злилась на нее из-за того, что папа дал маме малышку.

Пигля: Ночью в кроватке мне очень страшно.

Я: Сон снится?

Пигля: Да, мне снится сон, что за мной гонятся черная мама и бабака.

В этот момент она подняла колесо с заостренной осью (оно отскочило от одного из поездов) и сунула заостренную ось себе в рот.

Пигля: Что это? [Можно сказать, что она взяла единственную опасную вещь из всех игрушек и направила ее себе в рот].

Я: Если бы черная мама и бабака поймали тебя, они бы тебя съели?

Она все время прибиралась и расстроилась из-за того, что не могла закрыть крышкой одну из коробок, потому что в ней лежало слишком много.

Я: Когда тебе снился сон, что делали папа и мама?

Пигля: Они были внизу с Ренатой, ели брокколи [Рената была новой заморской служанкой]. Рената любит брокколи и ужин.

Все это время Пигля продолжала старательно прибираться.

Я: Так мы поняли насчет черной мамы и бабаки?

Пигля: Нет, мне надо пойти к малышке [кукле]; подождешь немножко?

Она играла с дверью.

Пигля: Будь Винникоттом. Папа о тебе позаботится. Да, пап? Если я закрою дверь, Винникотт испугается.

Я: Я бы испугался черной мамы и бабаки.

Пигля закрыла дверь так плотно, как только могла, и пошла за малышкой. Когда она вернулась, я сказал, что меня напугала черная мама и бабака, но папа обо мне заботился. Вернувшись, она долго играла с этой малышкой (куклой), а слова «открыть» и «закрыть» теперь относились к пеленке куклы и огромной булавке. В этом деле отец ей помогал. Она долго накрывала куклу пеленкой.

Пигля: Тебе нужен малышка-Винникотт? Можешь взять потом моего.

Папа продолжал наблюдать за процессом пеленания и помогать.

Пигля: Не закрывай ее [булавку].

Потом она посекретничала с отцом, давать или не давать малышке кекс и пирог. Сказала: «Она очень бры-ы-ы-хлая малышка» (что означало, что она вся перепачкалась и ее пришлось переодевать). Затем Пигля подошла ко мне и показала почерневший большой палец на руке, который она, видимо, чем-то прищемила. Потом вынула из своего кармашка два игрушечных зонтика и воткнула один мне в волосы. Подняла малышку и воткнула оба зонтика в ее волосы. Попыталась усадить малышку на стульчик, но, как бы позавидовав ей, передумала и уселась сама. Затем захотела показать малышке, какой смешной она выглядела в зеркале.

Я: Малышка — это Винникотт.

Пигля: Нет, Гэдди-гэдди-гэдди.

Теперь она была готова ехать домой, все было прибрано. Она принесла отцу его пальто и собрала мешочек с песком и камнем.

Я: Хорошо, но мы разобрались насчет черной мамы и бабаки?

Она оглядела все игрушки, которые были аккуратно убраны, и сказала: «Бабака вся в порядке». И мне показалось, она говорила о том, что бабака имеет отношение к бр-ы-ы-ы-х и писе, принадлежащей черной маме, которая черна потому, что ее ненавидят, так как папа дал ей малышку.

Я продолжал сидеть на полу, а она, вполне довольная, вышла с отцом через парадную дверь.

Комментарии

В этом сеансе главными были следующие темы:

1. Возврат к теме предыдущей игры, но с задержкой из-за тревоги.

2. Новая способность играть в пугающую фантазию (и тем самым справляться с ней), вместо того чтобы быть в ее власти: (а) освобождение и расширение диапазона действий, (б) утрата непосредственного переживания.

3. Испытывание тревоги из-за всунутой в рот опасной заостренной оси, намекающей на фантазию насчет жадного стремления матери к оральному ощущению пениса отца.

4. Теперь ее ребенок (кукла) дал ей, как девочке, некоторое основание для материнской идентификации = Я.

5. Частичное разрешение на той основе, что черное имеет отношение к ненависти вокруг того, что папа дал маме малышку, хотя несколько излишне интеллектуализированное.

6. Темные силы были убраны прочь, т.е. забыты.

7. Важность непонимания мною тех обстоятельств, ключи для разгадки которых она пока еще не смогла мне дать. Только сама Пигля знала ответы, и когда она сможет постичь значение опасений, она даст и мне возможность тоже понять это.

Письмо от матери

«Я хотела бы послать вам несколько записей о Пигле, хотя мой муж, наверное, кое-что вам уже рассказал по телефону.

После приема у вас она вернулась домой в дурном настроении и в течение нескольких дней закатывала массу сцен, особенно когда надо было ложиться спать. Сейчас она, кажется, опять успокоилась.

Несколько дней она хотела быть ребенком Сусанны — это создавало очень тягостную ситуацию, ведь Сусанна не реагирует; а когда Габриелу спрашивали, почему она этого хочет, она отвечала: „Я стараюсь полюбить детку-Сузи“.

Дня два после приема Пигля вела себя очень агрессивно по отношению к другим детям. У нее есть перчаточная кукла, и она мне сказала про нее: „Сделай, чтобы он стеснялся, тогда я смогу его ударить“.

Вечером того дня, когда она вернулась после приема у вас, Пигля сказала мне: „Я боюсь черной мамы. Мне надо опять ехать к доктору Винникотту, к новому доктору Винникотту“. Она всегда так официально говорит о своих визитах к вам, за исключением того дня, когда она, как раз перед последней поездкой к вам, довольно ласково напевала: „Винникотт, Винникотт“.

Она сейчас несколько раз говорила о том, что должна ехать к доктору В. из-за черной мамы. „Почему ты не сказала доктору В.?“ — „Ну как же, я сказала ему о бабаке“. — „Это оттуда дети появляются? Бабасвечка, при свете свечей“. (The babacandle, by candlelight).

Она жаловалась на то, что у нее болит пися. „Ты что, ее потерла или это из-за подгузника?“ — „Потерла. Она черная. Дай мне белого крема, чтобы она поправилась. Тогда я смогу ее потереть еще“.

Мы наблюдали, как с гор спускались сумерки. „Когда стемнеет, я буду бояться. Доктор В. не знает, что я боюсь темноты“. — „А почему ты ему об этом не сказала?“ — „Я убрала всю темноту“.

Несколько дней после того приема я-таки была очень черной мамой. Пигля не верила ничему из того, что я говорила. Она разбила несколько предметов, в том числе сахарницу, из которой постоянно брала себе „большие сахарины“, хотя это и запрещается. Кажется, она себя ужасно чувствует, когда что-нибудь поломает, если это нельзя сразу же починить, даже если это что-то совсем незначительное. Поскольку с нами сейчас живет моя мама, она, в основном, и оказывается черной мамой. И мы с Пиглей хорошо ладим. Тут уж Пиглей становлюсь я, а она — мамой. Она сейчас не очень внимательная и аккуратная. Вчера были такие два разговора: „Пигля, ты меня любишь?“ — Я: „Да“. Она: „Ты помнишь, когда я разбила тарелку?“ — Она: „Ты меня любишь?“ — Я: „Да, а ты?“ — „Нет, я тебя не люблю. Ты черная и меня потом сделаешь черной“.

Письмо от матери, написанное во время отдыха за границей

„Мы снова хотим вам написать, потому что очень беспокоимся за Пиглю. И мы хотели бы, чтобы вы сказали, не требуется ли ей полный психоанализ, хотя, если это так, мы не очень хорошо представляем, как это сделать.

Больше всего нас тревожит сужение ее мировосприятия; кажется, что она совершенно замкнулась в своем собственном мирке, как бы огражденном от всей остальной жизни. Единственные мысли, которые занимают Пиглю, кроме постоянного требования каких-либо вещей и своей внешности, вращаются вокруг ее воспоминаний (основанных на том, что она от кого-то слышала, или на рассказах из жизни семьи) о том времени, когда она была младенцем и еще не умела говорить.

Она все больше и больше говорит искусственным слабым голосом и становится все более аффектированной и неестественной. Она теперь изо всех сил старается привлечь к себе внимание, зачастую устраивая драматические сцены.

Пигля по-прежнему очень пугается по ночам — хотя теперь меньше говорит об этом, когда ложится спать, — однако ночью несколько раз просыпается, иногда с плачем.

Говорит, будто плачет она потому, что темнота сделает ее черной. (Как-то вошла ко мне в комнату проверить, не черная ли я). Ночью она, кажется, вспоминает все обиды, которые претерпела за день. (У нее теперь склонность к мгновенным агрессивным поступкам, например, может бросить камень мне в голову или ударить Сусанну по руке подносом). „У Сусанны болит рука?“; „У тебя разбита голова?“; „Дай мне иголку зашить одеяло“; „Не хочешь зашить мне голову?“; „Тебе я не могу зашить, ты очень твердая“.

В другой раз ночью она сказала: „Ты помнишь, как доктор меня уколол?“ (сделал инъекцию). „Мне нужно к доктору, я заболела, вот здесь“ (показывает на свою писю).

Письмо от матери по возвращении домой

„Мне хотелось бы сообщить вам еще кое-что о Пигле.

Я чувствую, что за счет чего-то, что я не могу определить, ей стало лучше. Прошел период, когда все ей было скучно, она ко всему была безразлична и всем недовольна, к тому же проявляла безудержную деструктивность — рвала и метала, ломала или пачкала вещи. Сейчас она производит впечатление существа, которое в большей степени живет собственной жизнью, в ней меньше манерности и неестественности.

Раньше я не понимала, как ее преследует чувство вины и ответственности за свою деструктивность. Пигля очень мучается, вспоминая о том, что поломала что-то несколько недель назад, на что я тогда почти не обратила внимания. Я нашлепала ее, когда она настойчиво пыталась поднять мою юбку в магазине, а потом я об этом забыла. Две недели спустя она мне сказала: "Мама, я больше не буду поднимать твою юбку". Или, когда я несла Сусанну, ее маленькую сестренку, и ударила ее о дверь так, что та заплакала, Пигля сказала: "Это ты виновата". Я: "Да, это я виновата". Пигля, очень обеспокоенно: "Тебе теперь это приснится?" Она, как всегда, тревожится ночью из-за того, что черная мама и бабака могут сделать ее черной.

В последнее время особенно часто говорит о мертвых вещах. Прошлой ночью ей очень срочно нужно было сказать мне о черной маме. Начала говорить обычным певучим голосом: "Черная мама говорит: Где мои ням-нямки? Где мои ням-нямки?" Потом: "У черной мамы есть море и качели". (Я возила ее на морской курорт в первый раз, и она любит качели). Я сказала, что мне кажется, будто она не хочет, чтобы у черной мамы были такие хорошие вещи. Она: "Нет, я хочу испортить их. Я хочу испортить твои вещи". Потом она сказала, что у меня большие ням-нямки и она хочет их. Затем, казалось, она запуталась и сказала, что это я хочу ее ням-нямки, при этом выглядела очень растерянной. Я сказала, что у нее маленькие ням-нямки, а когда она подрастет, у нее будут большие. "Да, когда я смогу готовить". (Я сказала ей, когда пришла, что мне некогда, ведь я готовила ужин папе и себе). Я: "Ты уже сама научилась немного готовить; ты же сделала сладкий крем". Она: "Да, я могу готовить только мертвые вещи". Потом она сказала: "Жизнь трудна" (копируя меня); "Мне от нее больно" (собственное добавление).

Время от времени она упоминает Вас, как бы ненароком, например, вдруг говорит, что хочет поехать к доктору В. и поиграть с его игрушками и сказать ему про черную маму, или строит игрушечную деревню, в которой один дом — это дом доктора В.".

Письмо от матери

"Подтверждаю, что Пигля приедет к Вам с отцом.

Вот уже два дня подряд она, ложась вечером спать, просит пососать мои "ням-нямки" (груди). Она так настойчиво об этом просила, что я ей позволила. Я: "Зачем?" — "Я хочу пососать их как леденец". Потом она попросила меня дать ей что-нибудь пососать и пожевать, чтобы это потом попало ей в животик. Затем она снова испугалась черную маму и сказала, что хочет к доктору Винникотту. Когда я назвала ей день такой поездки, она сказала: "И на другой день, и еще на другой". Когда я вышла, то услышала надрывный плач: "Я хочу свою детку, свою детку, свою детку-Галли-Галли" ("Галли-Галли" — это имя ее малышки-куклы, с которой она много играла, но теперь уже играет меньше, и в то же время так она произносит собственное имя "Габриела", правильно выговорить которое она пока еще не может)".