1.1. Классический (фрейдовский) этап изучения бессознательного психического.

Проблема бессознательного интересует человека с давних времен. Попытки описать психические факторы, которые, находясь вне актуального поля сознания, скрытно действуют в нем, предпринимались (с различных позиций и с разной степенью эффективности) в европейской традиции, начиная с ХУП века. Концепции бессознательного, сформулированные в трудах Г.В. Лейбница и И. Канта, противопоставляли это понятие сознательному восприятию и мышлению как источникам осознанных представлений, связывая его с интуицией и другими формами активности, коренящимися в “темных глубинах“ человеческого существа. Одной из первых фундаментальных работ в этой области была вышедшая в 1869 г. “Философия бессознательного“ Эдуарда фон Гартмана. Гартман, испытавший на себе сильное влияние Ф. Шеллинга и А. Шопенгауэра, считал бессознательное главным духовным началом жизни, приравнивая его к воле и божественному промыслу. И хотя идеи Гартмана скорее постулировали важность бессознательной детерминации человеческой активности, нежели вскрывали ее сущность и специфические черты, они, несомненно, повлияли на представления о нерасчленимости непосредственной жизненной реальности на сознательные (познаваемые) и недоступные рефлексивному познанию онтологические аспекты, составившие основу “философии жизни“ (А. Бергсон, В. Дильтей, Г. Зиммель, Л. Клагес, Ф. Ницше, О. Шпенглер и др.). Их работы, в свою очередь, заложили основу нового, неклассического типа рациональности, в рамках которой в середине ХХ столетия были сформулированы основные концепции бессознательного психического (К.Г. Юнг, Ж. Лакан, Ж. Делез, Ф. Гваттари).

Для конца ХІХ столетия характерными были споры о том, существует ли вообще бессознательное, и если существует – то в какой форме бессознательные психические феномены доступны наблюдению и регистрации? Наиболее прямо этот вопрос поставлен в работах Франца Брентано, чьи лекции по истории философии, логике, психологии и метафизике слушали такие видные ученые, как Карл Штумпф, Эдмунд Гуссерль, Алексиус Мейнонг, Зигмунд Фрейд, Христиан фон Эренфельс. Понимая сознание как единство всех одновременно существующих психических феноменов, как сознание об объекте, Брентано задается вопросом о “бессознательном сознании“ и формулирует его так: “Все психические феномены являются сознанием; но все ли психические феномены сознаются, или, быть может, существуют и бессознательные психические акты?“ (13, с. 46).

Обсуждая проблему онтологической реальности бессознательного, Брентано указывает на терминологическую путаницу, вследствие которой термин “неосознаваемые“ (представления, ощущения, психические акты) остается окказиональным у И. Гербарта, Г. Фехнера, Г. Гельмгольца, В. Вундта, А. Маудсли и др. исследователей, и пытается установить его узуальное значение, анализируя существующие в этой области представления вместе с сопровождающими их аргументами. Отметив, что бессознательные психические феномены могут быть причиной, следствием и особым аспектом конкретных фактов, регистрируемых в экспериментах, Брентано (в конце концов) интерпретирует бессознательное как функциональный феномен, опосредующий связь между содержанием сознания (представлением) и его интенцией (суждением). Такое понимание природы бессознательного позволяет философу резко отрицательно ответить на вопрос о возможности существования бессознательной психики: “Мы можем распространить функциональное отношение, найденное нами в случае осознанного представления между его интенсивностью и интенсивностью направленного на него внутреннего представления, на всю область сознательных душевных явлений. Повсюду явления – сопровождающие и сопровождаемые – обладают равной силой, а это доказывает, что в нас не существует ни одного психического феномена, о котором мы не имели бы представления“ (13, с. 76, курсив мой – Н.К.).

Однако, несмотря на присущий ей негативизм, точка зрения Брентано сыграла важную роль в развитии исследований бессознательного. Благодаря его работам (главным образом, цитируемой выше “Психологии с эмпирической точки зрения“ – одному из наиболее популярных европейских учебников начала века), появилась возможность нового, не-метафизического понимания природы и сущности бессознательных явлений. Их трактовка в качестве психических актов, не сопровождающихся сознательными представлениями (осознанием), стала основополагающей в глубинной психологии ХХ столетия. Эмпирические исследования бессознательного психического в Нансийской (И. Бернгейм, А. Льебо) и Сальпетриерской (Ж. Шарко, Ж.Ф. Бабински, П. Жане) школах клинической психологии, работы А. Бинэ, М. Принса, А. Фореля и, наконец, подход З. Фрейда исходили из этого конкретного понимания, оставив в стороне иррационалистические интерпретации бессознательного. Их черед пришел несколько позже, в 30-40 годы ХХ века, а к тому времени феноменология бессознательной психики была описана достаточно подробно. Таким образом, онтологический статус понятия “бессознательное“ с самого начала был связан с возможностью трансцендирования. Я покажу далее, что эта трансцендирующая позиция укоренена в сущностных, фундаментальных человеческих потенциях – системе языка и дискурсе субъекта.

Дальнейшее развитие исследований бессознательного связано прежде всего с психоанализом, чья история, предыстория и даже археология (А.Лоренцер) многократно освещалась его сторонниками и противниками. Существующее ныне разнообразие школ, направлений и течений психотерапевтической мысли является результатом развития как предметного поля, так и теоретической рефлексии этой области психологической практики. Однако процесс становления психологии бессознательного не совпадает с историей развития фрейдовской научной школы, хотя сам основоположник психоанализа видел в нем общепсихологическую теорию, наподобие систем В. Вундта, У. Джемса, П. Жане или Г. Спенсера. Недаром Фрейд называл теоретические аспекты основанного им подхода “метапсихологией“, претендуя, в сущности, на построение особой психологии, предметная область которой располагается “по ту сторону сознания“.

С первых этапов своего возникновения психоаналитический метод утверждал себя не только как терапия, но и как метод научного исследования. Создавая свой подход в рамках традиционной культуры позитивного научного знания, ассимилировавшего интеллектуальные навыки классической науки ХІХ столетия, Фрейд считал исследовательскую работу психоаналитика неотделимой от собственно врачебной деятельности. Он писал: “С самого начала в психоанализе существовала неразрывная связь между лечением и исследованием. Знание приносило терапевтический успех. Было невозможно лечить пациента, не узнав что-то новое; было невозможным достижение нового инсайта без понимания его благотворных результатов. Наша аналитическая процедура является единственной, где гарантировано это ценное соединение. Только благодаря проведению нашей пастырской работы мы можем углубить наше брезжущее понимание человеческого разума. Эта перспектива научных открытий составляет самую величавую и счастливую черту аналитической работы“ (цит. по 58, т.1, с.25).

Сам Фрейд называл психоанализом не только “способ исследования психических процессов, иначе недоступных, и метод лечения невротических расстройств, основанный на этом исследовании“, но также и “ряд возникших в результате этого психологических концепций, постепенно развивающихся и складывающихся в научную дисциплину“ (цит. по 39, с.395-394). Объяснение и лечение душевных болезней в психоаналитическом процессе возможно благодаря особым отношениям, устанавливающимся между аналитиком и пациентом. Эти отношения складываются частично из переноса (трансфера) пациентом прежних, вытесненных и забытых эмоций и влечений на аналитика, частично же являются реальными (терапевтический альянс) отношениями врача с больным, нуждающимся в помощи. Основным лечебным фактором в психоанализе являются интерпретации сопротивлений, психологических защит, трансферентных реакций, возникающих при спонтанном продуцировании ассоциаций, пересказе сновидений и др.

Психоанализ считает процесс вытеснения в бессознательное сексуальных и агрессивных влечений, представлений и переживаний главной причиной возникновения психических заболеваний и невротических расстройств. Специальная инстанция (супер-эго) следит за тем, чтобы недозволенные мысли и чувства не проникали в сознание и не оказывали влияния на поведение личности и ее поступки. Либидинозная (преимущественно сексуальной природы) энергия вытесненных содержаний создает сгущения внутренних напряжений, приводящие к расстройствам, которые можно устранить путем осознания и “выговаривания“ на терапевтическом сеансе. Однако хороший аналитик не должен удовлетворяться только терапевтическим успехом, он стремится высветить генезис психических нарушений и выяснить, как они изменяются в процессе лечения.

Главной задачей психоанализа как метапсихологии было исследование условий становления психологии в качестве научной теории и формализованного языка описания – вплоть до попыток логического исчисления психических феноменов (посредством введения трех планов рассмотрения явлений душевной жизни – их динамики, топики и экономики). Фрейд рассматривал психоанализ в качестве объективного способа научного познания, способного определить долю участия бессознательной проекции в формировании системы представлений об окружающей действительности. “Большая часть мифологического образа мира, – писал он, – есть не что иное как проекция психического на внешний мир. Неясное осознание (внутреннее восприятие) психических факторов и бессознательных процессов отражается в конструировании сверхчувственной реальности, которую научное знание должно преобразовать в психологию бессознательных явлений“ (92, Vol. 22. P. 182).

В одной из первых своих работ обобщающего характера (92, Vol. 1), названной "Проект научной психологии" (1895), Фрейд намечает три основных региона психики (Оно, Я и Сверх-Я), релевантные трем фундаментальным областям человеческого опыта, которые в философии обозначаются как экзистенциальное, феноменологическое и структурное. В системе психики он выделяет три главных подсистемы: перцепцию, сознание и память. Первоначально Фрейд подчиняет систему восприятия закону инерции и связывает с выражением непосредственного возбуждения, обозначая все это символом "Qn" (количество нервной энергии). "Сначала принцип инерции выражает структурную дихотомию моторики и сенсорики как форм нейтрализации восприятия Qn (побуждения) через его разрядку. Рефлекторные действия не осознаются в качестве установившейся формы разрядки... Стремление к разрядке есть основная функция первичного процесса" (92, Vol. 1, р. 296). Таким образом, на примитивном уровне субъект определяется как способный к возбуждению и восприятию, а его психическое функционирование имеет чисто рефлекторную природу (стимул - реакция).

Для Фрейда чувственное ид (оно) – не психологическая или социальная сущность, а, скорее, реальное природное существование. Однако, такой простейший (физиологический) тип реагирования субъекта, исключающий любые формы симуляции, вскоре изменяется под влиянием вторичных принципов, постоянно на него воздействующих. Фрейд утверждает, что примитивный субъект способен рефлекторно "отключить" все внешние воздействия, но не может сделать этого с внутренними побуждениями. Он вынужден поддерживать постоянный уровень активации, чтобы быть готовым к дальнейшим "специфическим действиям".

Возрастание потребностей приводит к блокировке первичного процесса, стремящегося к удовлетворению и разрядке побуждений. "Вторичный процесс, аккумулирующий нервную энергию (Qn), складывается благодаря противодействию разрядке; нервная структура делает его возможным, одновременно постулируя потенциальную ценность способности отсроченного удовлетворения и, следовательно, значимость преград на пути к разрядке побуждения" (92, Vol. 1, р. 298). Вторичный процесс разграничивает дуальные отношения между элементарной формой возбуждения и вторичными процессами сопротивления и подавления. В более поздних работах Фрейда этот псевдо-психологический процесс сопротивления и подавления отнесен к системе защитных механизмов сознания.

Описывая третий уровень психики (память), Фрейд включает в свой "Проект" систему структурных взаимосвязей различения и переопределения. В системе памяти существует возможность восприятия стимулов из бессознательного через ощущение сопротивления, выхода за пределы возможного или допустимого. Фрейд называет такой способ восприятия стимулов "фацилитацией" или "следом" и добавляет, что "память представлена ассоциативными следами, связующими нервные клетки" (91, Vol. 1, р. 300). Вот почему память обусловлена сериями взаимодействий или связей, а не отдельными элементами. Кроме того, Фрейд связывал эти системы отношений с системами различений, указывая, что память представлена также различиями между ассоциативными следами.

Программа метапсихологических исследований, намеченная Фрейдом в “Проекте научной психологии“, так и осталась незавершенной, однако границы и аксиомы этого подхода составили фундамент грандиозной теоретической постройки, направленной на истолкование психической жизни в целом. Метафорическая природа основных фрейдовских понятий (“влечение“, “Я, Оно и сверх-Я“, “вытеснение“, “перенос“, “защита“) не помешала, а, наоборот, способствовала становлению новой и весьма конструктивной области определения природы бессознательного. Ею стал язык, опирающийся на специфическую диспозициональную модель психики, законы функционирования которой определяют правила эффективной терапии.

Проблема бессознательного поставлена у Фрейда прежде всего прагматически. Как врачу и ученому, ему было необходимо каким-то образом объективировать то, что в сознании человека для самого человека не представлено. К тому же он хорошо понимал, что аналитик не имеет привилегированного доступа к содержанию психики клиента, он не может “влезть внутрь“ чужого сознания. Психоанализ, одним из первых использовавший плоды знаменитого в истории философии спора Г. Фреге с Э. Гуссерлем о вкладе “психологизма“ в гносеологию и эпистемологию, опирался на введенное первым различение между значением и смыслом. Смысл бессознательных проявлений (симптомов, оговорок, описок, забывания, парапраксисов) изначально выступал у Фрейда в качестве информации, которая в силу своей аффективной природы оказалась несовместимой с сознательными представлениями личности о себе самой, и потому вытесненной. Психоанализ как метатеория (точнее, метаязык) функционирует в качестве эвристической аналогии для понимания внутренней логики психической деятельности. Как язык-деятельность, он сумел разрешить подмеченное впоследствии Л. Витгенштейном противоречие между универсальным значением психологических понятий и их принадлежностью “индивидуальному“ языку, описывающему внутренние состояния субъекта – сугубо личные, понятные только ему самому. Задача эта была решена посредством обращения к категории символа, способного выражать идеальные содержания в отрыве от их непосредственной, чувственно-телесной природы. Символизм в психоанализе используется в качестве единственной опосредствованной возможности проявления бессознательного начала в индивидуальной психике и – шире – в обществе и культуре.

Бессознательная символика опирается на особую, специфическую структуру значения, где один смысл – прямой, первичный, буквальный (при этом часто негативный, если речь идет о симптоме, или очевидно абсурдный – в случае оговорки, описки, ошибочного действия), означает одновременно и нечто другое, имеет в виду другой смысл, вторичный (косвенный, иносказательный), который может быть понят только через первый. Этот круг значений с двойным смыслом и составляет герменевтическое поле психоанализа в качестве самостоятельного философского проекта, а не только способа наблюдения или рефлексии.

Концептуальный аппарат психоанализа в своих самых существенных моментах и решающих мысленных связках носит символический характер. Именно универсальность символики, основанная на понимании специфической прагмасемантики сексуальности, позволила Фрейду и его последователям научиться выявлять бессознательное значение слов, поступков и продуктов воображения (сновидений и фантазий), понимая, как эти скрытые содержания связаны с болезненными симптомами. В дальнейшем психоаналитическое истолкование охватило и такие результаты человеческой деятельности, где предварительная ассоциативная работа оказалась ненужной (художественные произведения, философские и религиозные идеи, социальные институты, нравы, обычаи, моду, язык и и.п.). Из метода исследования и лечения психических заболеваний психоанализ постепенно превратился в универсальную форму культурной практики, научный статус которой продолжает вызывать острые споры.

Наиболее часто психоанализу ставят в вину отсутствие возможностей верификации (проверки) полученных с его помощью результатов, как практических, так и теоретических. Как замечает один из самых последовательных и упорных критиков фрейдизма, патриарх британской психологии Г.Ю. Айзенк, “тот факт, что пациент Джон Доу поправляется после психоаналитического лечения, вовсе не значит, что он поправляется вследствие такого лечения“. Более того, Айзенк уверен, что пациенты психоаналитиков поправляются гораздо реже и выздоравливают дольше и хуже, нежели те, кто лечится с помощью иных методов (см.3). Эта точка зрения является прямым следствием сложившейся в рамках логического позитивизма точки зрения на психоанализ как форму псевдонаучного (метафизического) знания, соотносимого с принципом фальсификации (опровержимости). Одна из наиболее последовательных и содержательных критических традиций представлена работами К. Поппера, у которого психоанализ является прямо-таки классическим образцом не-науки.

Однако постепенное признание большинством исследователей герменевтической природы психоанализа, акцент на процессах объяснения и понимания вследствие истолкования скрытых, бессознательных аспектов психики в конце концов позволило “вписать“ фрейдовское учение в общий контекст современного гуманитарного знания. Ныне общепринятым можно считать восходящее к работам Э. Гуссерля и П. Рикера мнение о психоанализе как разновидности феноменологии, в которой явления рассматриваются на непосредственно-чувственном и образном уровне и в сознании интуитивно проигрываются процессы, происходившие у других. Сама же терапевтическая процедура есть герменевтический метод, действующий через сознание на процесс становления и расширения содержаний этого последнего.

Соединяя в качестве терапевтического метода строгие критерии научного анализа с принятием интимности признаний пациента, фрейдовский подход вошел в историю как яркий пример герменевтической (истолковывающей) процедуры в противовес традиционным для того времени номотетическим (описательным) техникам. При этом сутью классического фрейдизма является, безусловно, язык, точнее – языковая реальность. Обсуждая смешанную, одновременно лингвистическую и психологическую природу бессознательного, М.К. Мамардашвили пишет: “Психоанализ имеет дело с явлениями, которые даны всегда в языке, вместе с языком их осмысления. И нет никакой точки, из которой мы могли бы посмотреть на предмет и язык отдельно, независимо друг от друга. Мы не можем этого сделать. Это смешанные явления, которые случаются не только во внешнем пространстве, но одновременно во времени смысла и понимания“ (43, с. 348).

Иными словами, специфическая топика бессознательного отнюдь не сводится к итогу предложенного Фрейдом расчленения психики на несколько систем (инстанций), наделенными различными функциями и иерархически упорядоченных. Понятие психической локализации (отдельные топосы – сперва сознание, предсознательное и бессознательное, а потом Оно, Я и сверх-Я – очень скоро стали пониматься как “места“ в психике и описываться как специфические “пространства“) отнюдь не сводится к строгому разделению частей психического аппарата и специализации каждой из них. Это скорее трансцедентальная топика (в кантовском понимании этого термина, включающем также способ определения места понятия, описывающего феномен, посредством суждения), создающая возможность дешифровки бессознательной символики того, что можно, вслед за П. Рикером, назвать семантикой желания. Бессознательный топос есть одновременно и узус, система правил употребления значений, сложившаяся в рамках первичного вытеснения (в раннем детстве) и дополненная последующими вкладами вторичного вытеснения.

Центральная в фрейдовском психоанализе процедура интерпретации, ставшая основным методом работы с бессознательным, восходит своими корнями еще к Аристотелю, к его труду “Об истолковании“. Любое сообщение (речь, дискурс) так или иначе интерпретирует реальность, даже если содержит простое перечисление вещей или их свойств: hermeneia существует постольку, поскольку высказывание является овладением (описанием) реальностью с помощью значащих выражений, а не сущностью впечатлений (эйдосов), исходящих из самих вещей. Классическое определение интерпретации, полностью отвечающее задачам психоанализа, дает П. Рикер: “Интерпретация – это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении... Интерпретация имеет место там, где есть многосложный смысл, и именно в интерпретации обнаруживается множественность смыслов“ (50, с.18).

Психоаналитическая теория в качестве метода интерпретации бессознательного, поначалу (в своем классическом или ортодоксальном варианте) ограниченная, постепенно расширяла свои возможности. Учитывая, что представление о ценности того или иного метода (философского проекта) не может быть отделено от понимания его границ, необходимо проанализировать дальнейшее развитие представлений о бессознательном и выяснить, в каких психологических или философских школах трактовка его природы выходит за пределы таких ограничений, не теряя при этом своего смысла.