ИЛЛЮЗИОНИСТ АМАЯК АКОПЯН

— Что вы чувствуете? Судя по вашему лицу, вы находитесь в кризисе?

— Да скорее всего…

— Это возрастной кризис?

— Это и возрастной кризис, это и кризис психоэмоциональный, психофизический, кризис, душевный кризис, кризис внутри себя, сердечный кризис…

— На ваш взгляд, в чём причина вашего кризиса?

— Всё совпало, совпало с тем, что была глубокая неудовлетворённость с самим собою, я на протяжении многих лет жил с одной мыслью создания своего театра… Ходил к богатым людям, богатым банкирам, толстосумам, рассказывал им про идею. Люди выслушивают с радостью и удовольствием …и открыто говорят, что дескать ваш театр рассчитан на детскую аудиторию, а мы на детях сегодня заработать не можем.

(Видно, что мой пациент чего-то недоговаривает, не вскрыв главную причину своего кризиса.)- Примечания Рамиля Гарифуллина.

— И всё-таки с вами произошло нечто более страшное?

— Да…да… смерть отца, конечно удивительно повлияла на меня… сейчас… сейчас… повлияла… не то слово… это всегда большая потеря… Не думал я что смерть отца на долгое время меня в оцепенение вгонит. У меня такое ощущение… мало того, что я остановился, я остановился в движении, динамики нет никакой, куража нету. Сегодня меня на серьёзные роли как актёра не приглашают потому, что за мной тянется шлейф иллюзионистов, магов, волшебников. Я долго к этому шёл, я в этой маске долго сидел и я этой маской любовался. Худсовет когда смотрит на Амаяка Акопяна в образе Артузова, невольно задаёт вопрос когда же Артузов начнёт показывать фокусы. А я ведь профессиональный актёр, лицедей и кончал ГИТИС. За моей спиной множество сыгранных киноролей…

(Судя по всему смерть отца моего пациента усугубила недовольство своей профессиональной деятельностью, которая итак назревала. Складывается впечатление, что пациент устал от своего архетипа персоны — маски как некоей роли, представленной через телеэкран. Устал настолько, что желает поиграть уже в другие роли.)

— А какая у вас роль преобладает по жизни? Кто вы: отец, сын, сынок, вождь, ученик… Вы же по жизни не фокусник? Ведь есть люди, которые фокусники по жизни…

— И я по сравнению с ними младенец… Не знаю… видимо это такой образ собирательный…

— Может вы всё-таки вечный сын, блудный сын, который так и не возвратился к отцу. Вечный ученик своего отца, который всё время хотел достичь того, что делал его учитель?

— Ну, нет в учениках великих классиков я хожу по жизни… я учился всегда у своего отца.

(Мой пациент не желает осознать, что он в первую очередь ученик своего отца. О конкуренции с отцом мы узнаем позднее.)

— Проблема видимо в том, что все они думают, что вы иллюзионист и по жизни… то есть по жизни возьмёте где-нибудь и сфокусничаете. Ну, как с ним общаться-то? А в жизни вы фокусничаете?

— Вы по карманам лазаете? По сравнению с теми фокусниками, которые нас с вами окружают, я просто младенец.

(По—видимому, моего пациента явно и неявно всегда обижали, отождествляя с мошенниками, но мой пациент толерантен к таким оценкам потому, что это профессиональные издержки.)

— Вы всегда хотели быть иллюзионистом, смотря на отца…

— Нет… нет…с детских лет во мне боролись две страсти. В детстве хотел быть либо художником-живописцем, либо артистом-лицедеем. Детство моё прошло в мастерской Владимира Александровича Серова.

— Истоки ваши были не в иллюзионном искусстве…вы не стали художником-живописцем… и пошли по принципу наименьшего сопротивления?…

— Получается, что так… вы у меня прямо сняли это с уст…Но я стал художником в широком смысле этого слова… я работаю в другой манере как рисовальщик… это да… мои карикатуры до сих пор печатаются в газетах…

— А может быть не общество и среда виноваты, а виноваты вы, со своими личностными особенностями?

— Вы правы, я не осуждаю тех людей, которые не дают мне денег.

— Что вам как личности мешает воплотить свою мечту?

— Человека определяет четверг…

— Что же вам мешает внутри достичь того, что вы желаете?

— Во-первых звёзды не собираются в то красивое созвездие, которое бы мне благоволило, кто-то меня удерживает, что-то меня удерживает на протяжении многих лет, пяти лет. Сегодня не верят видимо в то, что Амаяк Акопян может создать театр, который будет прибыльным…

— Опять двадцать пять… среда виновата…

— Я сегодня должен обладать уникальными способностями продюсера, директора, финансиста, а потом уже режиссёр, художественный руководитель и актёр. Я не являюсь такой уникальной личностью, которая в себе сочетала бы в себе эти качества.

(Мой пациент весьма примитивно свёл причину своих проблем к проблеме способностей, но в действительности всё не так просто. Может быть просто доля теленаркотика маленькая, а мой пациент был подсажен на него. И сейчас у него посттеленаркотическая абстиненция. Резкое лишение телеэфира вызывает депрессию у всех телеведущих.)

— Сейчас теленаркотик принимаете?

— Я появляюсь на других каналах, я даю интервью, но это всё какая-то мелочь пузатая… (Очевидно, что это слабый теленаркотик по сравнению с прайм-таймом первого канала. Мой пациент как бы соглашается со мной. Можно предположить, что мой пациент потерял кураж, как он сам выразился, после смерти отца, как главной опоры жизни. Поэтому, было бы некорректно связать его кризис только с тем, что моего пациента лишили теленаркотика — телеэфира.)

— Расскажите мне свои сны…

— На протяжении многих лет мне снился сон когда меня преследуют какие-то люди, явно не любящие меня и у меня возможность в последние секунды взлетать и лететь, причём определённую часть пути я летел легко, как будто плыл в мягких водах, а потом вторая часть пути была достаточно сложна потому, что в этом воздухе я вяз, вязли руки и ноги и я прикладывал массу усилий, чтобы взлететь на должную высоту, чтоб не смогли меня коснуться ничем там, даже взяв палку и удлинив себе руку… не этого нет…сейчас в последние годы мне не снятся эти сны… я не могу понять почему?

(Анализ сновидения показал, что в этом сне заложена формула поведения и переживания моего пациента. Мой пациент сначала преодолевает преследования, давление и сопротивление выхода в эфир, потом выходит в него, залетает через щёлочку телекамеры в эфир, плавает в этом телеэфире, а потом насыщается. Далее ему постепенно становится трудно плыть по телеэфиру. Мой пациент потреблял телеэфир в прайм-тайме. Об этом он умолчал.)

— Ещё… с абсурдностью, с фокусами что-нибудь снилось?

— Меня преследует другой сон, мне дают возможность выйти на сцену, перед любимой публикой, перед любимой аудиторией и я постоянно тороплюсь в последние секунды я влетаю за кулисы, начинаю собирать свой реквизит реально и я чувствую, что меня уже объявили, а я не зарядился, не собрался, я даже наполовину не оделся не собрался и анализируя, что же я буду делать, я выскакиваю абы как и ловлю себя на мысли, что этот трюк я не собрал, не зарядил, к этому тоже не готов. Больше половины трюков, которые я бы сегодня мог бы продемонстрировать, не могу показать потому, что они находятся в состоянии неготовности… и я просыпаюсь в холодном поту… всегда. Для меня это суровое испытание…

(Этот сон обусловлен профессиональной деятельностью моего пациента. Он основан на архетипе тени — противоположности того, что мой пациент утверждает наяву, то есть этот сон о дисциплинированности и собранности моего пациента, которая основана на вышеприведённом страхе.)

— Почему вы хотите удивлять людей?

— На сцене или в жизни?

— На сцене?

— На сцене мне гораздо проще, чем в жизни. Я часто идентифицируюсь с моими персонажами телевизионными или киношными.

— От этого страдаете?

— Безусловно… потому, что люди ищут продолжения. Они ждут второй серии сегодня и сейчас… Раз до ста в день просят показать фокус. Поэтому можно возненавидеть свою профессию. Был период когда мне это очень нравилось, что меня узнают, чтобы дать автограф и это прекрасно, но раз до ста вдень когда просят показать фокус, то становится очень больно за бесцельно… нет (оговорка по Фрейду)… нет … наоборот ты же к этому шёл (противоречие всей линии жизни), ты же сам себя позиционировал так, ты себя так продавал, теперь люди тебя покупают в этом качестве. Я актёр, я могу сыграть Гамлета

(Это “комплекс Гамлета”, которым страдает среднестатистический актёр.)

— Раньше я кайфовал в полном смысле, я был фанат самого себя… Мне нравился мой взор, которое отражало зеркало.

— Вы были нарциссом?

— Да нарцисс, который видел своё отражение не только в глазах других, но и в своих. Я всюду видел своё отражение. Во всех людях, которые появлялись на его пути.

— Давайте теперь поговорим о вашем детстве…

— Я вырос в семье не просто великого человека, но и в семье великого труженика. Папа тоже был заложником своего трудолюбия и таланта. Он был стопроцентным….(пауза) Да… это был монарх в своей монархической империи.

(Как бы мой пациент не рассказывал об отце — он рассказывает это о себе.)

— А вы были его подчинённым?

— А мы все были свитой этого короля…

— И всё-таки вы были под гнётом этой власти и сейчас короля не стало…

— Король остался королём, но он прекрасно понимал, что во мне трепещет этот мощный талант и ему нужно дать возможность раскрыться. Ему нужно выплеснуться.

— А двойственного отношения к отцу не было? И притяжения, и отталкивания?

— Поскольку отец был велик и не досягаем и я понимал это прекрасно. А для меня это была великая личность и был период когда меня сравнивали с отцом и мне нужно было доказать всем, что я являюсь личностью.

(Можно предположить, что мой пациент всегда страдал комплексом неполноценности как тенью, вызванной светом, идущим от великого таланта своего отца.)

— Вы не страдали комплексом неполноценности?

— Нет … не было такого… я рано заявил о себе… и в кино, и на эстраде… В 80-м году я получил уже массу международных премий. Отец тогда уже понял, что рядом с ним личность. Двум гениям под одной крышей жить нельзя. Маме было сложно, но мама нашла силы и поняла, что она не боец (он сам не боец)

— Комплекс вторичности. Дети известных людей. Страдают от того, что публика видит не их, а их великих родителей.

— Это безталантные дети. Гений должен делать то, что должен делать. Талантливый человек делает то, что может, а остальные им подражают. Это важно, что Амаяк Акопян стал продолжать дело своего великого отца…

— Отец во сне снится?

— Нет… папа не приходит… но потрясающая история была… у нас был в доме пожар, сгорели папины портреты, где он на фоне каких-то старух. Мама говорила всегда, что это смерть, которая постоянно ходила рядом с ним. На фоне его всех фотографий постоянно старухи, размытые старухи… в белом страшном саване… это когда оставались дни перед смертью…

— Эти старухи к нему подходили?

— Не знаю… эти фотографии были огнём спалены…Был чуть-чуть охвачен пламенем его любимый портрет, который висит, когда он молодой… самой интересное за этим портретом мама нашла папин дневник, где он в достаточно мягкой и изящной форме даёт нам с братом точные ценные указания в этой жизни. Мама прочла этот дневник и сказала, что сейчас вам я этот дневник не дам, вы ещё не готовы его читать. Я сегодня сижу и думаю, какое послание оставил мне мой отец.

— Вы продукт своего детства. Продукт своего общения с отцом. Лик отца и его голос всегда с вами. Даже его сейчас нет, но он с вами. Как бы это оценил отец? Он всегда в вашей жизни был оценщиком на расстоянии?

— Нет… вот сейчас он не подаёт своего возгласа, не подаёт звуки никакие и в этой тишине я вслушиваюсь, а чтобы он сказал, а как бы он ответил, а что мне делать, а как мне дальше поступать? Он молчит (хлопает ладонью), хотя я ощущаю его присутствие.

— Когда при жизни его не было рядом, когда вы с ним не общались, его голос всё равно перед вами стоял. Как бы отец оценил? Вы все свои действия соизмеряли с отцом, и когда были успехи, вам не кажется, что вы всегда думали о том, как отец бы это оценил?

— Дело в том, что с папой полноценных мужских, творческих разговоров, никогда не было. Я больше говорил всегда с матерью.

— А конкурентного инстинкта к отцу не было?

— Ну как же нет… рядом со мной с детских лет. Я знал, что передо мной легендарный человек. Я его сын. Фамилию мы получаем в наследство. Имя себе зарабатываем сами.

— Отец радовался вашим успехам?

— Никогда в жизни я не слышал, чтобы он восхищался мною. Никогда. Мама да…

(Не будем говорить об эдиповом комплексе, но признаки конкуренции между отцом и сыном имеют место.)

— А в детстве отец вами не восхищался?

— Когда я учился в театральном у него были радости умиления, отец первый видел мои спектакли. Он говорил мне: “Мне очень понравилось”… Он не разбирал со мной ничего… Мною восхищалась моя мама

— Отца уже нет… Есть нечто, что ты забыл ему сказать…

— Да… Я его редко благодарил при жизни… за всё… за то, что дал возможность мне учиться, я не в чём не нуждался в этой жизни. С детских лет я был хорошо одет. Мне вслед смотрели как я. Я был всегда одет по последней моде.

— Отец бы, что сказал на твоё извинение?

— Он улыбнулся бы… На всех фотографиях мне улыбается. Даже там, где мне казалось, что у него острый, тяжёлый взгляд и мне смотреть трудно ему в глаза. Папин взгляд я не выдерживал. Мне было сложно смотреть глаза в глаза. Сейчас оказывается он мне улыбается.

(А не “виноват” ли мой пациент в том, что он при жизни своего отца, блокировал его известность своей известностью.)

— Как переживал отец, что появился второй Акопян, который затмил первого Акопяна.

— Приходили и ему говорили. Какой у вас талантливый сын!.. Это его и радовало, видимо, и в то же время… не то, что огорчало… раздражало…

— Видимо вы не хотели, чтобы отец тоже появлялся, чтобы не было путаницы Акопянов. Пусть он лучше сидит у себя дома…

— Поэтому я и рвался в живопись, в режиссуру… но..

— Вы бы не хотели путаницы среди Акопянов… в 60-х, 70-х отца ещё помнили, а сейчас ведь не помнят и в этом и ваша заслуга может быть? Амаяка все знают… Арутюна забыли или вообще не знают.

— Нет… это же так естественно. Человек уходит на покой, в силу того, что он устал бороться за себя, за близких… Сейчас ему не нужно бороться за свою семью. Сейчас сын держит высоко его флаг.

(И всё-таки мой пациент чувствует, что виноват перед своим отцом, что затмил его и в знак прощения желает поставить ему памятник. Оправдаться перед отцом. За то, что вы в своё время при жизни памятник ему не поставил.)

— Ведь можно было при жизни ему памятник сделать. А вы этого не сделали… Вы хотите мёртвому отцу ставить памятник…

— Умница… вы говорите правильно…

— Вы это делаете уже после того, как у вас возникла жалость к нему… а тогда при жизни можно было ему это сделать и сказать “Пап я всё для тебя сделал”…

— Я очень сожалею, что именно в тот момент, когда он видимо очень нуждался в нашей помощи, в какой… я был так занят собой, решением своих вопросов… я преподавал в Испании… я был занят фильмом…

— А вы не переживали из-за того, что он не хотел вас видеть?

— Он просто в силу своей болезни перестал нас узнавать… Но как вы хорошо сказали, почему я при жизни не поставил своему отцу памятник… при жизни…

(Мой пациент сильно переживает, вздыхает, на глазах слеза.)

— А почему?

— Я больше думал о том, что не отцу, а мне пора поставить памятник себе. Что-то меня люди как-то мало ценят. Пора уж мне поставить памятник! Вот как я думал…

— Именно тень от вашего памятника, который вы себе всё-таки поставили, падала на отца. Он был в тени вашего памятника. Вы являетесь частью эстрадной, оригинально-жанровой российской культуры. Бесспорно…

— Я это прекрасно понимаю, какой фундамент, мощная энергетическая торнадо…

Да… да… со мной так никто не говорил… я боялся на эти темы говорить… о памятниках… но за то сегодня я маме говорю, мама я плохой сын… я плохой сын…

— Для мамы… и для отца?

— Я был плохим сыном для своего отца… наверное… (сомневается) всё, что я для него сделал, это крохи… он для меня сделал гораздо больше…

Ощущение раскрытого комплекса вины вероятнее и была основой депрессии моего пациента. Катарсис был. Мой пациент осознал сейчас свою вину и поэтому ему будет легче.

Пациент вышел из кабинета. За окном раздался детский смех. Я взглянул в окно и увидел, как дворовая детвора окружила Акопяна. Мой пациент показывал фокусы. Я увидел лица детей… Теперь на моих глазах появилась слеза… Великий иллюзионист-манипулятор Арутюн Акопян был бы в эти секунды очень доволен своим сыном — не менее великим лицедеем, актёром и, конечно, фокусником Амаяком Акопяном.