Глава 29. Надежды и ожидания

Фрейд больше не писал важных статей о теории и практике психоанализа. Его работы до 1926 года в конце концов заполнят первые двадцать томов «Стандартного издания», которое составит Джеймс Стречи с помощниками в пятидесятых годах. На работы после 1926 года хватит трех томов – более чем внушительный результат для старого человека с серьезным заболеванием. Работа в поздний период заключалась либо в новом изложении и объяснении основных принципов, либо в исследовании тем культуры, где с помощью психоанализа Фрейд объяснял человеческое поведение и верования в более широком историческом смысле. В целом эта работа была принята хорошо, хотя фрейдовские «Цивилизация» и «Религия» менее интересны, чем ранние мысли о снах, страсти и памяти.

Если Фрейд был пессимистом, это заключалось в самой природе психоанализа. Он всю жизнь сосредоточивался на зле и ошибках. Небольшая работа «Будущее одной иллюзии» (1927) рассматривает религию в обобщенном виде. Фрейд видит в религиозных убеждениях исполнения детских желаний, которые не дали детям ни счастья, ни более высокой моральности. Факты изложены достаточно четко, но заключение о том, что «наука – это не иллюзия», является не слишком аргументированным. Христианин Т. С. Элиот, дав на книгу отрицательный отзыв в журнале «Критерий», ежеквартальном издании, основанном им в Лондоне за пять лет до того, не придал ей особой важности и заявил: «Так мечтает волшебник мира снов».

Еще одна небольшая книга, «Недовольство культурой» (1930), рассматривала ограничение «инстинктивного поведения», необходимое для создания цивилизованного общества, и непрекращающийся конфликт между желаниями и ограничениями – источник невроза. Коммунизм Фрейд называл заблуждением, поскольку политическая система не может изменить человеческую природу. Если исключить материальное неравенство, оно просто появится в каком-то другом месте, например в сексуальных взаимоотношениях. Этот аргумент был частично направлен против Вильгельма Райха, который стал не только психоаналитиком, но к тому времени и коммунистом.

Фрейд– рационалист начинает книгу с защиты своих идей о религии, выраженных в «Будущем одной иллюзии» и вызвавших переписку с другом, писателем Роменом Ролланом. Роллан тогда говорил ему о внутреннем ощущении «вечности», чего-то безграничного, «как океан», которое Фрейд понял как «ощущение неразрывной связи, единства с внешним миром в целом». По словам Роллана, это «океаническое чувство» было причиной религиозности. Фрейд с ним не согласен. Возможно, оно бывает у других, но он лично его не испытывает. Фрейд предложил психоаналитическое объяснение это «чувство» -всего лишь «съежившийся остаток» самых первых ощущений младенца, когда он еще неспособен различать себя, мать и окружающий мир. Фрейд был суеверен, но не религиозен, и этим все сказано.

Эта работа была написана в «Шнеевинкеле». В письме к Саломе Фрейд говорил, что она содержит «банальные истины» и не вытекает из «внутренней необходимости», как его ранние работы. Она написана потому, что ему нужно что-то делать, кроме как курить и играть целый день в карты, а прогулки даются ему уже с трудом. Но он всегда любил приуменьшать достоинства своих собственных книг. Эта, полная мрачных взглядов, за год была продана в количестве двенадцати тысяч экземпляров читателям, которые осознавали свою неудовлетворенность развитием мира.

Основные концепции Фрейда были известны уже двадцать-тридцать лет. Хотя психоанализ распространился по всему миру (Фрейд с удовольствием узнал, что неврозы среди индийских мусульман такие же, как и в Вене), традиционная психиатрия продолжала действовать так, как будто ничего не произошло. Утверждения, подобные тому, которое сделал до войны Ференци, что «молодежь и интеллигенция» Венгрии уже на их стороне, были слишком оптимистичными, и Фрейд избегал подобных слов.

Идеи проникали в жизнь людей и становились общим достоянием. «Бессознательное», которое появилось задолго до Фрейда, стали считать фрейдовским. На «оговорки по Фрейду» все быстро научились обращать внимание, равно как и на сексуальный символизм во сне, который представил бананы и лестницы в новом свете. Именно секс изначально привлек интерес к психоанализу. Теории, основанные на инстинкте голода, воспринимались бы совсем по-другому.

Проницательные и всеобъемлющие выводы Фрейда оставили свой след в истории. Создать универсальную теорию человеческого поведения ему не удалось, как, впрочем, и всем остальным, но его работы полны образов, в которых все могут узнать себя. Его теории, по словам Чарльза Райкрофта, не единая структура, а «скорее собрание разнородных идей, открытий и догадок… которые выдвигались на протяжении пятидесяти лет». Как Библию, миллионы слов Фрейда можно толковать до бесконечности. Это подтверждают возникшие многочисленные школы фрейдистов.

Многие из идей Фрейда разрушали веру девятнадцатого века в прогресс цивилизации, которая пошатнулась уже в его время. Он шел в ногу с историей, одновременно участвуя в ее создании, и для многих людей, утративших иллюзии после первой мировой войны, его имя стало олицетворять сомнительные современные ценности.

«Я обратил его [Крысиного Человека] внимание на то, – писал Фрейд, – что он не должен согласно логике считать себя ответственным за все эти черты характера, потому что все эти предосудительные импульсы берут начало из раннего детства и являются всего лишь пережитком его детского характера, оставшимся в бессознательном». Собственные моральные ценности Фрейда были строги, его идеалом было развитие моральной ответственности, но его убеждение, что поведение человека неумолимо определяется бессознательным, считали одной из причин отхода людей от старых норм морали.

Британский убийца Рональд Тру, военный летчик, который получил травму головы и стал жертвой морфия, был приговорен в 1923 году к смерти за убийство проститутки, несмотря на свидетельство о его сумасшествии. Министр внутренних дел отсрочил выполнение приговора, и начались споры об опасности снисхождения к психически больным. Газеты жаловались на мрачные психоаналитические доктрины, которые при логическом развитии означали, что никого нельзя ни в чем винить. Роберт Грейвз затронул ту же тему в своих нигилистических мемуарах 1929 года, «Прощание со всем этим», хотя не говорил о психоанализе:

В петрушечном фарсе нашего века… больше нет виновных и нет ответственности. Мы слышим: «Мы ничего не могли поделать» и «Мы не хотели, чтобы это случилось». И действительно, происходят вещи, за которые не отвечает ни один конкретный человек. Все течет, и все мы попадаем в поток событий. Мы виноваты все вместе, все вместе увязли в грехах наших отцов и дедов… Это наша беда, а не наша вина.

Практикующих психоаналитиков было немного. В венском обществе в 1924 году насчитывался всего сорок один член. Европейская медицина по-прежнему относилась к ним с подозрением. Консервативные иерархии медиков, управляющие специальностями в университетах, старались представить «фрейдовскую науку» в минимальном объеме. В их действиях просматривался антисемитизм, скрытая проблема, которой Фрейд и опасался, надеясь, что Юнг изменит национальные характеристики движения.

В Америке все было по-другому. Медики доминировали в психоанализе – после 1923 года каждый аналитик должен был быть доктором медицины, – но там в новой психологии видели новые возможности, а не угрозу. Университетские факультеты, в деятельность которых не вмешивалось ни государство, ни объединения специалистов, практически с самого начала заинтересовались психоанализом с положительной стороны. Отдельные врачи, более спокойно рассуждающие о деньгах, увидели финансовые преимущества, которые мог дать психоанализ. Психоанализ у американцев стал более позитивной доктриной, уделяющей меньше внимания зловредным силам бессознательного.

Эрнест Джонс рассказывал о том, как на Бостонской конференции, где он выступал еще в 1909 году, одна женщина утверждала, что эгоцентризм может быть характерен для снов в Вене, но уж, конечно, не в Америке, где людям снятся альтруистические сны. Фрейд нашел это «прелестным».

В Великобритании психоанализ не имел такого устойчивого положения, несмотря на то что в Лондоне был Джонс, умевший лоббировать и договариваться с людьми. Немногочисленное Британское психоаналитическое общество не имело статуса в медицине и управлялось лично Джонсом, который установил там жесткую дисциплину: однажды он пригрозил исключить племянницу Бертрана Рассела, потому что она давала лекции без его разрешения. Очень немногие вообще знали о существовании общества. Если не считать небольшого круга интеллектуалов, обративших внимание на идеи Фрейда, британцы прониклись по отношению к идеям будущего меньшим энтузиазмом, чем американцы. Более циничные или более реалистичные, они добавили психоанализ к списку странных изобретений, которые могут плохо кончиться.

Психоанализ часто фигурировал в газетных статьях, обычно враждебных, и в презрительных речах судей и епископов. Передовая статья «Таймс» содержала сетования на то, что психоанализ может показать человеку в себе «любителя жестокости или чувственности» и таким образом «заполнить ужасом и отчаянием умы, которые привыкли видеть свои склонности в совершенно другом свете». Автор статьи не видел смысла в таком лечении: «К чему такие озарения?».

Послевоенная неприязнь к Германии и ее союзникам тоже не помогала, если учитывать, где жил основатель теории. Джонс спорил с Ранком по поводу немецких фраз, которые оказывались в гранках статей «Международного журнала», набранных австрийскими типографами. Те часто вместо «Mrs» (миссис) могли поставить «Frau» (фрау), что выглядело оскорбительным для британца. Неприличие – иностранное неприличие – считалось многими из них синонимичным «фрейдизму». Фрейда считали врачом – распространителем грязи, подобным Гавелоку Эллису. Как правило, Фрейд описывал сексуальное поведение в меньших подробностях, чем Эллис, но его работы были более опасны.

Медики, которые, казалось бы, должны были проявить хоть какую-то терпимость, с готовностью взяли на себя роль полиции нравов. Издательство «Кеган Пол» беспокоилось по поводу английского перевода «Леонардо», выходившего в 1922 году, потому что там содержались упоминания о гомосексуальности. Особенно опасной считалась тема детской сексуальности. «Три очерка», которые с 1910 года стали доступны в США, потому что этой темой интересовалось целое множество специалистов, появились в британском издании лишь в 1949 году. Многие врачи в консервативной Британской медицинской ассоциации были бы рады, если бы Джонс лишился своей процветающей частной практики, поскольку его считали дважды виновным он занимался «нечистыми» темами и получал от этого прибыль.

Суссекское отделение Британской медицинской ассоциации в 1925 году слушало дело о «недостойной сексуальной практике», связанной с девочками и психоанализом. Это были неуверенные заявления, которые не публиковались и не доказывались – возможно, отголосок довоенных рассказов о Джонсе, загородный дом которого находился в том же графстве. На следующий год Британская медицинская ассоциация учредила комиссию, в составе которой был и Джонс, для рассмотрения психоанализа. Эта комиссия случайным образом просмотрела данные, собранные за несколько лет. Девочку тринадцати лет в интернате якобы заставили принимать ванну «совершенно нагой» в присутствии директора. «Это была школа, которой управляли по психоаналитическим принципам», – заявил врач, который подавал эту жалобу. «В Англии нет школ, построенных по таким принципам», – улыбнулся Джонс, единственный член комиссии, осведомленный о предмете.

Они выслушивали долгие речи о предполагаемой абсурдности психоанализа. Один «фрейдист» лечил жертву военной воздушной бомбежки. Этот неизвестный аналитик якобы нарисовал на бумаге сосискообразный предмет и спросил пациента, что это по его мнению. «Цеппелин?» – ответил пациент «А разве, – настаивал аналитик, – вам это не напоминает мужской орган?»

Джонс, учтивый и обладающий даром убеждения, спокойно смотрел, как его оппоненты делают из себя дураков, и постепенно настроил комиссию на более позитивный лад. «Это значит постоянно бороться с неуязвимым врагом», – писал он Фрейду в январе 1929 года, но отчет комиссии, сделанный позже в этом же году, не принес вреда. За многими моментами видна рука Джонса – в том числе за параграфом о «бытующем мнении, что [фрейдистский анализ] побуждает пациента потакать порывам, запрещенным обществом, хотя все предполагаемые случаи подобного, представленные комиссии, оказались беспочвенными». Он наконец смог отомстить медикам, когда-то выгнавшим его из Лондона.

Что бы Фрейд там, далеко в Австрийской империи, ни думал об этой деятельности, до него доносилось только эхо конфликтов, от которых он отгородился. Единственное событие в Лондоне, которое вызвало его интерес – и возмущение, – касалось Анны, которую Джонс посмел критиковать. Джонс как будто старался изо всех сил досадить Фрейду – еще один смиренный ученик, наверное, уставший от долгих лет унижения и немного возгордившийся, пока император спит.

За этим спором стоит фигура Мелани Клейн, психоаналитика с подавляющей личностью, которая прославилась благодаря своим противоречиям с коллегами. Австрийка (родившаяся в 1882 году), без академического образования, она была проанализирована Ференци и стала детским аналитиком. У нее развились догматические идеи о силе и сложности детских фантазий. Когда Карл Абрахам, ее учитель, умер в 1925 году, Джонс пригласил ее работать в Лондон, считая, что она принесет с собой свежие идеи и расшевелит британский психоанализ, который, несмотря на всю активность Джонса, больше походил на опереточную армию, состоявшую из десятка практикующих аналитиков. И Клейн расшевелила их на следующие тридцать пять лет. Некоторые члены британского общества до сих пор называют ее «эта сволочь».

Замечания, вызвавшие недовольство Фрейда, содержались в письме, написанном в мае 1927 года. Джонс описывал удачный анализ его двоих маленьких детей и тут же упомянул недавно опубликованную книгу Анны, введение в детский анализ. К сожалению, писал он, в книге есть места, с которыми он не может согласиться, добавляя необоснованно: «Не могу не предположить, что они, видимо, вызваны каким-то несовершенно проанализированным сопротивлением». В письме не говорилось еще кое о чем, что Фрейд наверняка знал: дети Джонса были в руках Клейн, методы которой отличались от методов Анны «Один из детей стал известным писателем Мервином Джонсом. В то время ему было пять лет. Он писал в своей автобиографии, что психоанализ не избавил его от невротических черт. „В любом случае, я забыл – или, вероятно, нужно сказать, подавил в себе – все связанное с моими сеансами с госпожой Клейн, если не считать поездки в ее дом и того, как выглядела ее комната“. Его друзья-аналитики этому удивлялись. Но то же самое произошло с маленьким Гансом.». Клейн решила, что дети гораздо умнее, чем считает Фрейд и все остальные, и лелеют убийственные эдиповы фантазии, когда им не исполнилось и полугода. Без сомнения, на доктрины обеих женщин влияли их противоположные характеры: одна – яркая разведенная женщина с детьми, вторая – страдающая тревожностью и никогда не знавшая мужчин.

Предположение, что Анна была «несовершенно проанализирована», явилось верхом наглости, даже если Джонс не знал, что аналитиком был ее отец. Сначала Фрейд просто напомнил ему, что подобные обвинения обоюдоостры. В сентябре 1927 года он потерял терпение и обвинил валлийца в том, что тот организует против него заговор. «Кто проанализирован достаточно? Я могу тебя заверить, что Анну анализировали дольше и тщательнее, чем, например, тебя самого». Расскажи мне, писал Фрейд, что происходит в Англии и в твоей голове. «Я научился многое выносить и не имею иллюзий о золотом веке, где ягненок пасется рядом с волком».

Джонс заверил его. «Настроение в Англии – абсолютная преданность вам и верность принципам психоанализа». Это было правдой. Джонс и британское общество оставались верными делу. Но Фрейд в пожилом возрасте боялся предательства. Он за глаза осуждал Джонса, называя его нечестным, лишенным оригинального мышления человеком, «применение которым моих идей осталось на школьном уровне», разочарованным ухажером, который мстит Анне за то, что она отвергла его в 1914 году – под влиянием отца, следовало добавить ему, если он сам хотел быть честным.

В каком– то плане жизнь Фрейда в 1920-х годах оказалась приятнее, чем он ожидал. Теперь, когда Австрия стала республикой, а от Габсбургов остались только воспоминания, Веной управляли социалисты. Они видели во Фрейде представителя нового постимперского строя, который принесет трудящимся мир и процветание. Именно они сделали его почетным гражданином города со словами, что чувствуют «особую благодарность и признательность» по отношению к нему за «новые пути, которые он открыл для образования детей и народа». Эта честь не слишком подходила такому человеку, как Фрейд, презрительно относившемуся к простому народу, к «деформированным черепам и носам картошкой» толпы, но ему все же было приятно получить ее, о чем он написал Сэму.

К политическим партиям Фрейд относился скептически, и чем больше они обещали, тем больше вызывали у него подозрений. Трудно было представить, что можно предложить новой Австрии, обессиленной инфляцией и уличными беспорядками, что бы сделало ее заметно счастливее старой. Многие люди всех классов сожалели о славном прошлом, и по улицам ходили диссиденты со злобой на лицах и ножами в карманах.

«Красная Вена», как ее называли, была только частью истории. Правительство страны, равно как и провинциальная Австрия – та небольшая часть, которая осталась после войны, – были католиками и консерваторами, а их возглавляли христианские социалисты. Их поддерживала мощная пронемецкая прослойка, стремившаяся к аншлюсу, союзу с Германией, запрещенному мирным договором. Раздавались речи о том, что нужно защитить немецкие моральные ценности от новой угрозы с востока, безбожников-большевиков, и от старой угрозы, которая всегда легко вызывала бурю эмоций, – «еврейской опасности». Обе стороны использовали военизированные организации.

В 1927 году у венгерской границы произошел инцидент: группа ветеранов войны стреляла в социал-демократов и убила инвалида и ребенка. На суде в Вене обвиняемых оправдали. Рабочие вышли на демонстрацию, штурмовали Дворец правосудия, испугали правительство и подверглись обстрелу тяжеловооруженной государственной полиции. Три часа спустя почти девяносто человек погибли и более тысячи пострадали – Вена не видела худшего насилия с 1848 года. Среди тех, кто был свидетелем этого массового убийства и вынужден был спасать свою жизнь бегством, был Вильгельм Райх. Именно после этого он вступил в коммунистическую партию.

Времена рождали экстремистов. «Неприятнейшее дело», – писал Фрейд Ференци с гор, прочитав об этом в газетах. События летом происходили такие, словно «в небе висит большая комета».

Оставалось только ждать и надеяться. «Вена катится в пропасть и может погибнуть, если мы не добьемся знаменитого аншлюса», – писал Фрейд Сэму в конце 1928 года, видимо, потому, что считал союз с Германией меньшим злом, чем плохо управляемую Австрию, раздираемую внутренними противоречиями. Сама Германия давно перестала быть для Фрейда источником вдохновения. Немецкие психиатры уронили себя в его глазах своим «невежеством» и «грубостью», враждебным отношением к психоанализу. Немецкие политики и генералы доказали в войне, что они не заслуживают доверия. Когда Фрейд написал свою автобиографию в 1924 году. Макс Эйтингон увидел гранки и стал просить его убрать упоминание о немецком «варварстве». Фрейд отказался.

Как и остальная Европа, он знал, что у высокопарного немецкого политика Гитлера и его национал-социалистической партии появились последователи, нацисты. К 1929 году местные организации возникли по всей Германии и Австрии. Их любимым методом были уличные драки. 7 ноября того же года Фрейд сделал в своем лаконичном дневнике запись: «Антисемит[ские] беспорядки». Студенты-нацисты сорвали лекцию еврейского профессора в Анатомическом институте, находившемся в начале улицы Берггассе. Люди спасались прямо через окна. Впрочем, преследование евреев в той или иной форме продолжалось на протяжении всей жизни Фрейда, и ему казалось, что Германия сможет удержать в узде национал-социалистов. Будучи в мае 1930 года в Берлине для подправки протеза, Фрейд встретился с американским дипломатом и журналистом Уильямом Буллиттом «До того Фрейд анализировал его жену в Вене. В 1930 году Фрейд и Буллитт договорились вместе исследовать покойного Вудро Вильсона, бывшего американским президентом после войны, человека непопулярного в Европе. Фрейд сделал психологическую оценку этого человека. Стречи не включил этого в „Стандартное издание“, поскольку Джонс сказал ему, что это „не принесет Фрейду много пользы в глазах беспристрастных историков“.». «Нация, которая родила Гете, – сказал он Буллитту, – не может так испортиться».

Неизвестным фактором стал сам Гитлер, который все послевоенное десятилетие затачивал когти. Его «духовным домом», куда он отправлялся для раздумий над своими апокалиптическими видениями, была та же гористая местность вокруг Берхтесгадена, которую любил Фрейд. Год спустя после того, как Фрейд с семьей побывали там в 1922 году, принимая среди других гостей несчастных Фринков, Гитлер «влюбился в этот пейзаж» и выбрал тот же пансион «Мориц», где расхаживал помахивая кнутиком из кожи носорога, стараясь произвести впечатление на жену владельца пансиона. Его автобиография, «Майн кампф» («Моя борьба»), где на первой странице заявлялось, что Австрия должна вернуться к «великой немецкой матери», была завершена в 1926 году в другом месте под Берхтесгаденом, куда он продолжал ездить. Когда Фрейд проводил там лето 1929 года, они были совсем близко друг от друга.


***

Фрейда ждал еще один переворот в профессиональной области. Шандор Ференци, назойливый венгр, который страдал от проблем со здоровьем, женщинами и самооценкой, расстался с Фрейдом, одобрения которого искал почти всю жизнь и близким другом которого был более двадцати лет.

Если бы Ференци меньше нуждался во Фрейде, он ушел бы еще вместе с Ранком в 1924 году. Джонс утверждает, что вытащил его «насильно из пропасти». Сейчас Ференци разочаровался в психоанализе. После нескольких лет мучительных размышлений он публично высказал, что думает (ему было уже пятьдесят девять), обидел Фрейда и был изгнан. Движение унизило его, подразумевая, что он сошел с ума, и игнорировало его вплоть до последних лет, его реабилитация началась только сейчас.

У Ференци с самого начала были экстравагантные идеи о взаимоотношениях людей, как будто они могли быть очищены правдой. «Ваш жаждущий честности», – так он подписал свое письмо Фрейду в 1910 году. Авторитарность терапии вызывала у него неловкость. Он хотел, чтобы люди общались без ограничений, и однажды ему приснилось, что Фрейд стоит перед ним обнаженный – это символизировало «страстное желание абсолютной взаимной открытости». Телепатия нравилась ему потому, что ему было приятно думать, будто мысли пациента растворяются в мыслях аналитика.

Фрейд, который был на семнадцать лет старше его, с годами стал терпеливее и спокойнее и помогал ему преодолеть то, что он считал инфантильными склонностями. Они написали друг другу тысячу или две писем, больше, чем Фрейд с любым другим коллегой. Теплое отношение и экстравагантность Ференци всегда привлекали к себе. В двадцатых годах они обменивались дружественными письмами о том, как можно было бы усовершенствовать технику анализа. Но начиная с 1927 года Ференци разрабатывал свои собственные методы, которые держал при себе, хотя слухи о том, чем он занимается, уже появлялись.

Он любил пациентов, относился к ним как к равным, и дисциплинированная структура анализа была разрушена и заменена чем-то вроде дружбы. Были поцелуи и даже объятия. Аналитические сеансы могли продолжаться часами, если необходимо, за занавесками в домах пациентов. Люди изумленно рассказывали о танцовщице Элизабет Северн, которая слыла ясновидицей и много лет подвергалась бурному анализу Ференци. Фрейд говорил Джонсу после смерти Ференци, что венгр «считал, будто она влияет на него своими вибрациями через океан», – эта история не улучшила его репутацию, когда появилась в биографии Джонса.

К концу 1931 года Ференци стал открыто говорить о своих новых взглядах, и Фрейд начал возражать. Поцелуи – это все очень хорошо, но мы не в послереволюционной России, где все этим занимаются. Поцелуй – это эротическое интимное действие. Так скоро появятся вечеринки взаимных ласк, и это «вызовет огромное повышение интереса к психоанализу как среди аналитиков, так и у пациентов». Фрейд по-прежнему говорил дружелюбно, но не преминул вставить обидную фразу, не включенную Джонсом в биографию:

Насколько я помню, склонность к сексуальным заигрываниям с пациентами была тебе не чужда и в доаналитические времена, так что возможно, что новая техника связана со старыми проступками.

Другими словами, Фрейд знал, что Ференци, будучи молодым врачом, имел сексуальные отношения со своими пациентками, и намекал, что новая техника – часть того же явления.

Вскоре после этого, в январе 1932 года, Ференци начал вести «клинический дневник», который был опубликован только в восьмидесятых годах. Там он, в частности, осуждал свою профессию за нечестность и говорил, что его больше беспокоит, как облегчить жизнь не пациентам, а аналитикам. Ференци говорил о «совете» – совете Фрейда – «не давать пациентам ничего узнавать о методике» и о «пессимистическом взгляде, которым делятся лишь с немногими, кому доверяют, что невротики – это отбросы, которые годятся только на то, чтобы оказывать нам финансовую поддержку и давать учиться на своих случаях. Психоанализ как терапия может быть бесполезен». У него наконец лопнуло терпение, хотя эти взгляды учителя, которые его теперь так удручали – презрение к некоторым клиентам и нетерпение по отношению ко многим, – не были тайной для его коллег десятки лет.

Раньше, во времена Брейера, говорил Ференци, Фрейд действительно верил в анализ, самозабвенно работая, чтобы вылечить невроз. Он часами лежал на полу, когда у пациентки был истерический срыв. Фрейд ли ему это рассказал, и правда ли это? Неужели молодой врач действительно ложился на пыльный пол рядом с Анной фон Либен и Фанни Мозер, держал их за руки, шептал утешительные слова? В своем стремлении внести сочувствие в психоаналитические отношения Ференци искал золотое время, в котором когда-то жил и работал его герой, где врач и пациент были поглощены друг другом и не звучало никаких электрических звонков, прекращавших это блаженство.

Появился и более мрачный призрак. Ференци решил, что для маленького ребенка имеют значение не только внутренние фантазии, но и внешняя реальность. «Теория совращения» 1896 года восстала из пепла в виде статьи, написанной Ференци для конференции 1932 года в Висбадене «В предыдущем году конференция была отменена перед самым началом, потому что в связи с катастрофой на Уолл-стрит в Европе начался политический и финансовый кризис. Ведущий банк Австрии, „Кредитанштальт“, в мае 1931 года стал первой пострадавшей крупной организацией.». «Смешение языков между взрослыми и ребенком», изрядно разбавленное выражение взглядов Ференци, учило аналитиков прислушиваться к пациентам и детям. В связи с этим снова поднимался вопрос сексуального совращения малолетних. Ференци противопоставлял «языки» страсти взрослых и детскую невинность. Он уже был готов отказаться от концепции детской сексуальности.

До того как представить статью на конференции, Ференци настоял, чтобы Фрейд выслушал его в более тесной обстановке. 30 августа 1932 года он приехал на Берггассе, 19, со своей женой, Гизеллой. «От него веяло ледяным холодом», – говорил Фрейд Анне.

Ференци тут же начал читать, что, видимо, длилось не меньше получаса. Фрейд (и Брилл, который был в то время в Вене и присоединился к ним уже после прихода Ференци) слушал молча. Замечание Ференци о том, что «даже дети респектабельных и благородных пуританских семей оказываются жертвами настоящего изнасилования гораздо чаще, чем кто-либо отваживался предположить», было очень похоже на заявления Фрейда, сделанные в ту пору, когда он был еще никому неизвестным врачом.

Те ранние работы Фрейда по совращению содержали сомнительные доказательства. В работе Ференци реальных свидетельств не приводилось вообще. Он приводит конкретный пример лишь один раз, упоминая «учителя», который недавно рассказал Ференци о «пяти семьях из приличного общества, где гувернантка жила в регулярной половой связи с мальчиками от девяти до одиннадцати лет».

Неизвестно, пытался ли Фрейд его отговорить. Когда супруги Ференци ушли, он рассказал Бриллу один анекдот о старом еврее, который обещает польскому барону, что через три года научит его собаку говорить. «Почему бы нет? – говорит он другу. – Через три года умрет либо барон, либо собака, либо я сам». Фатализм был лучшей защитой Фрейда. Рассказывая Анне, как он был шокирован, он говорил, что Ференци выражался о детских травмах практически теми же словами, которые он использовал тридцать пять лет назад. Он говорил Эйтингону, что статья глупа и несовершенна, хоть и безвредна.

Это не означало, что не стоит пытаться отговорить Ференци от представления статьи на конференции. Но Ференци был слишком важной фигурой, чтобы его можно было заставить замолчать: именно он основал международную ассоциацию, к съезду которой собирался обращаться. Статью приняли холодно – так же, как когда-то рассказ Фрейда о детском совращении приняли венские психиатры. Сам Фрейд при этом не присутствовал. Он уже много лет не посещал публичных собраний. Позже, как редактор «Международного журнала», Джонс исключил эту статью из издания.

Проблема Ференци была решена болезнью. Он уже плохо чувствовал себя во время Висбаденского съезда. Он страдал от злокачественного малокровия, которое в то время было необратимым заболеванием, и умер в мае 1933 года.

В письме Джонсу вскоре после этого Фрейд писал, что «вместе с Ференци уходит часть старой эпохи», которая сменится новой, «когда уйду я… Судьба, решимость, вот и все». Затем Фрейд описывает состояние Ференци:

Его уже давно не было с нами и в действительности даже с самим собой. Теперь легче понять медленный процесс разрушения, жертвой которого он стал. В последние два года он выразился органически в виде злокачественного малокровия… В последние недели жизни… с ужасной последовательностью развилась умственная дегенерация в виде паранойи. Центральное место занимало убеждение, что я недостаточно его люблю… Его технические инновации были связаны с этим, потому что он хотел показать мне, с какой любовью нужно относиться к пациентам, чтобы помочь им… Но давайте хранить этот грустный конец в тайне.

Психическая неустойчивость была известным побочным эффектом малокровия в поздней стадии. Но паранойя была болезнью предателя, и Фрейд, оставив двусмысленности в своем письме, которые получатель мог истолковать по своему усмотрению, сумел представить Ференци как человека психически неустойчивого уже много лет. Знакомый метод.

Джонс проигнорировал приказ ничего не говорить – едва ли Фрейд мог на это рассчитывать. Он должным образом улучшил историю. Когда он написал биографию Фрейда, мир узнал о «демонах, таившихся» в душе Ференци, который годами с ними боролся, пока не был побежден и не стал жертвой психоза. Это искажение истины стало общепринятым мнением. Конечно, Ференци был идеалистом, стариком и невротиком, которого стоило лечить, но если это называть сумасшествием, то среди аналитиков он был не одинок.

Психология bookap

Что касается движения, идеи Ференци были забыты, поскольку они были не только оскорбительными, но и непрактичными. Тот Фрейд, который всегда был готов помочь наиболее интересным пациентам и проводил с ними бесчисленные часы, на полу ли или где-либо еще, едва ли положил бы в основу терапевтического метода такое расточительное использование времени. Нельзя было отказаться и от авторитета аналитика в методике Фрейда, потому что авторитет и дисциплина играли важнейшую роль в его терапии.

Сорок лет спустя психоанализ стал изменяться. Начали придавать больше значения матерям (в отличие от Фрейда). Акцент начал смещаться с детских фантазий на окружение ребенка. Это было, по крайней мере, отдаленно связано с методами Ференци. Структура анализа перестала быть такой неприкосновенной, и люди заговорили о «терапевтическом союзе», как когда-то Ференци говорил об «эмпатии». Даже детское совращение бурно вернулось с начала восьмидесятых годов, когда появилась масса преувеличений, как бы уравновешивающая преуменьшения в прошлом. Такого мира Фрейду было бы не понять.