Гарольд Гринвальд 
Знаменитые случаи из практики психоанализа

     
   БЕСТСЕЛЛЕРЫ ПСИХОЛОГИИ
   
   Г. Гринвальд
   
   ЗНАМЕНИТЫЕ СЛУЧАИ 
   ИЗ ПРАКТИКИ 
   ПСИХОАНАЛИЗА 
   
   Перевод с английского и немецкого
   Москва «REFL-book» 1995
   
   ББК 87.3 3-72
   Перевод под общей редакцией А.Л. Юдина 
   Художественное оформление Людмилы Козеко 
   Издание подготовлено по инициативе издательства «Port-Royal» при содействии ООО «Ирис»
   
   3-72 Знаменитые случаи из практики психоанализа /Сборник. - М.: «REFL-book», 1995. - 288 с. ISBN 5-87983-125-6
   Серию «Бестселлеры психологии» открывает книга, в кото­рой собраны, ставшие хрестоматийными, случаи из практики виднейших представителей различных течений психоанализа - Фрейда, Абрахама, Ференца, Юнга, Адлера, Хорни и многих других.
   Описание скрытых сторон человеческой психики, прояв­ления которых обычно считаются ненормальными или даже из­вращенными, а также их объяснение дадут не только представ­ление о психоанализе, но и помогут читателям с непредвзятостью относиться к «странностям» как окружающих людей, так и самих себя.
   
                   ISBN 5-87983-125-6 	    
       © Перевод, общая редакция, ху­дожественное оформление - издательство «Port-Royal», 1995 
   
   СОДЕРЖАНИЕ  
   Введение ..... 6  
   Часть I  
   Фрейд и его последователи 
   3. Фрейд.  Девушка, которая не могла дышать
   (перевод А.Юдина).......................................... 13 
   3. Фрейд.  Женщина, которой казалось, что ее
   преследуют (перевод А.Юдина) ........................ 26
   К. Абрахам.  Мужчина, который любил корсеты
   (перевод А.Юдина)........................................... 40   
   Ш. Ференци.  Краткий анализ случая ипохондрии
   (перевод Ю.Данько)......................................... 54  
   М. Кляйн.  Ребенок, который не мог спать
   (перевод ЮЛанько)......................................... 63   
   Т. Райк.  Неизвестный убийца (перевод Т.Титовой) . .  97 
   Р. Линднер.  Девушка, которая не могла прекратить
   есть ( перевод А.Юдина).................................... 112  
   Часть II  
   Отклонения от теорий Фрейда 
   (перевод А.Юдина) 
   К.Г. Юнг.  Беспокойная молодая женщина и
   бизнесмен в отставке......................................... 171
   А Адлер. Влечение к превосходству............................ 196
   К. Хорни. Всегда усталый редактор........................... 211
   Г. С. Салливан. Неумелая жена........................... 228 
   К. Роджерс.  Сердитый подросток.......................... 236
   Часть III 
   Специализированные психоаналитические техники 
   (перевод Т.Титовой) 
   Р. Р. Гринкер и Ф. П. Роббинс. Краткая терапия  
   психосоматического случая .............................. 247
   С.Р. Славсон.  Группа сложных девочек................. 255
   Заключение............................................................ 284 
   
   Введение  
   В этой книге собраны описания конкретных случаев из психоаналитической практики, выбранные из работ вид­нейших представителей психоанализа с целью представить историю его развития. Некоторые из этих историй болезней написаны основателями различных течений в психоанализе, а другие - учеными, внесшими наиболее значительный вклад в развитие определенного течения или движения, которое они представляют.
   Я думаю, что это и поучительно, и логично представлять такую историю посредством описаний случаев из психоана­литической практики, поскольку в них, как и во всяком искреннем произведении, отчетливо обнаруживается стрем­ление понять человеческую природу, которое является кор­нем психоанализа как такового. Ибо какие бы изящные теории не ткались психоаналитиками, истинность и цен­ность этих теорий основывается на результатах, добытых в консультационном кабинете.
   Направления психологической мысли и личности их основателей, а также ведущих представителей психоана­литической мысли лучше всего изучать в контексте конк­ретной ситуации лечения. Эти истории болезни непосред­ственно вводят нас в консультативный кабинет великих аналитиков последних пятидесяти лет, позволяя слышать то, что слышали они, и быть свидетелями того, как они работали со своими пациентами.
   Для профессионального терапевта или студента, кото­рый собирается стать психологом, эти случаи будут иллюст­рацией тех терапевтических методов, которые применялись мастерами в этой области. Многим из представленных в этой книге психоаналитиков пришлось быть врачами, и они обнаруживали при этом замечательную проницательность, ибо только так можно было добиться влияния, достаточного для того, чтобы собрать вокруг себя последователей и ут­вердить свое направление. Мой опыт ведения семинара по классическим случаям из психоаналитической практики в Национальной психологической ассоциации психоанализа показал, что внимательное изучение действительных ис­торий болезни дает богатейший учебный материал как для изучающих, так и для практикующих психоанализ.
   Но, возможно, самое важное то, что эти случаи из практики психоанализа, помогая нам научиться понимать других, сумеют помочь нам понять самих себя.
   Такое редко случается, чтобы наука столь многим была обязана одному человеку, сколь многим психоанализ обязан Зигмунду Фрейду,, Неудовлетворенный результатами, получен­ными в ходе лечения невроза физиологическими методами, которые практиковались врачами в его время, Фрейд обратил­ся за возможным решением к психологии, вследствие чего и возникли как теория сознания, так и метод лечения его расстройств. Фрейд рассматривал психическое заболева­ние как результат борьбы между потребностью индивида удовлетворить свои инстинктивные желания и запреще­нием, налагаемым обществом на их удовлетворение. Осуж­дение обществом этих инстинктивных побуждений, по его мнению, было столь сильным, что индивид часто не мог себе позволить даже осознавать их и тем самым пере­водил их в обширную бессознательную часть психической жизни.
   В широком смысле Фрейд дал этой бессознательной животной части нашей природы обозначение «Оно». Другая бессознательная область сознания была названа «Сверх-Я»; это, так-екаэать, скрытое сознание, которое пытается кон­тролировать «Оно». Рациональная же, стремящаяся к само­сохранению, часть сознания получила название «Я», именно она пытается разрешить непрекращающийся конфликт меж­ду «Оно» и «Сверх-Я». Психическое заболевание и есть, согласно Фрейду, результат неудачи стремлений «Я» раз­решить этот конфликт.
   Разработке теории предшествовала практика. Лечение заключалось в том, что Фрейд пытался довести до сознания пациента ту подчас страшную борьбу, которая неистовст­вовала между «Оно» и «Сверх-Я», и тем самым усиливал способность «Я» разрешить конфликт. Его метод перене­сения массивов бессознательного в сознание заключался в исследовании бессознательного путем использования свобод­ных ассоциаций, толкования сновидений и интерпретации отношений между аналитиком и пациентом по мере их развития в процессе анализа. С некоторыми отклонениями все аналитики до сих пор используют этот основной метод интерпретации бессознательного, хотя многие из них не согласны с фрейдовской теорией структуры сознания.
   Фрейда поддерживал Карл Абрахам, изучавший стадии развития индивида в поисках удовлетворения. Другой близ­кий соратник Фрейда Шандор Ференци пытался найти ме­тоды сокращения времени психотерапии и применения ее к лечению заболеваний, считавшихся неизлечимыми. Ме- лани Кляйн способствовала модификации психоаналитичес­кой техники для того, чтобы сделать возможным лечение маленьких детей. Теодору Райку принадлежит честь при­менения методов Фрейда к проблемам преступления и вины. Продолжателем Райка стал Роберт Линднер, который, в драматичной форме описывая случаи из своей практики, провоцировал интерес к психоанализу у широкой публики, до этого с ним незнакомой. Все эти аналитики, являющиеся прямыми последователями Фрейда, так же, как и он, особо подчеркивали роль сексуальных и либидозных влечений в бессознательном индивида.
   Альфред Адлер был первым из ранних последователей Фрейда, порвавших с ним. По представлению Адлера, клю­чом к пониманию человеческой личности является усилие индивида добиться компенсации своего чувства неполно­ценности. Несколько позднее о своей неудовлетворенности тем, что основной акцент в психоанализе приходился на сексуальность, заявил также Карл Густав Юнг, который вместо этого всячески подчеркивал важность воспоминаний, унаследованных индивидом как представителем расы. По­добно Адлеру, Карен Хорни и Гарри Стэк Салливан уделяли больше внимания социальным, а не инстинктивным фак­торам. Карл Роджерс, хотя и не развил своей теории лич­ности, разработал упрощенную технику лечения сравнитель­но легких невротических нарушений.
   В книгу также включены описания форм развития пси­хоанализа в последнее время: применение модифицирован­ной психоаналитической техники к лечению психосомати­ческих расстройств и групповой психоанализ. И то, и другое направления позволили психоанализу охватить тех, кто рань­ше оставался за пределами психоаналитической терапии, а также обнаружили ценную способность проникать в те ас­пекты личности, которые были скрыты от индивидуального аналитика.
   При организации этого материала я столкнулся с рядом трудностей и вовсе не претендую на то, что мне удалось разрешить их единственно возможным способом. Поскольку роль Фрейда как основателя психоанализа несомненна, он и его последователи занимают большую часть книги: первый раздел отведен Фрейду и фрейдистам. Второй раздел книги посвящен случаям, взятым из практики нефрейдистов Юнга и Адлера, а также неофрейдистов Салливана и Хорни. Эти люди открыто выражали свое несогласие с теми или иными важными гипотезами Фрейда, но тем не менее никогда не отрицали их влияния.
   Последний и самый короткий раздел состоит из двух примеров новых важнейших применений психоаналитичес­кой теории - в психосоматической медицине и в новой и быстро прогрессирующей форме терапии - групповом пси­хоанализе.
   Наконец, следует упомянуть о некоторых неизбежных упущениях. К сожалению, мне не удалось получить истории болезней, написанные Отто Ранком, который полагал, что за эмоциональные трудности индивида несут ответствен­ность превратности рождения, а также истории болезней, написанные Эрихом Фроммом, важнейшее значение работ которого заключается в исследовании средствами психоа­нализа социальных проблем.
   Гарольд Гринвальд (Ph. D.) 
   Нью-Йорк, 1959. 
   
   ФРЕЙД 
   И ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛИ 
   
   ЗИГМУНД ФРЕЙД 
   
   Зигмунд Фрейд (1856 - 1939) явился открывателем психоанализа, так сказать, вопреки своим собственным стремлениям. Его исследова­тельские интересы были сосредоточены на области физиологии, - конкретно, на мозге и нервной системе. И только материальные труд­ности заставили его обратиться к изучению заболеваний центральной нервной системы человека и заняться терапией. 
   В поисках путей познания и лечения нервных расстройств Фрейд покинул почву физиологии и пришел к выводу об их чисто психической природе. Некоторое время он изучал гипноз, но отказался от него, убедившись, что терапия, основанная на гипнозе, дает лишь временное облегчение. Вместе с Брейером, занимавшимся лечебной практикой психических заболеваний, он наблюдал случаи, когда пациентку уда­валось излечить от истерического паралича в процессе воспоминания и рассказа о важных эпизодах ее жизни, которые она считала забытыми.' 
   Но если Брейер пользовался гипнозом для того, чтобы оказать помощь в припоминании забытых переживаний, то Фрейд отказался от этой техники и,перешел к новому, революционному методу, который он назвал психоанализом. Он просил своих пациентов улечься на кушетку, а сам занимал место за нею так, чтобы его нельзя было видеть. Сначала он просил пациентов сосредоточиться на припоми­нании ситуаций, связанных с первым проявлением симптомов, на которые они жаловались; несколько позднее он просил их рассказать историю их жизни или просто что-нибудь, что им приходило в голову, независимо от того, насколько это могло показаться тривиальным или предосудительным. В основном практикующие классический психоа­нализ до сих пор следуют этому фундаментальному правилу. 
   Случай с «Девушкой, которая не могла дышать» едва ли может считаться полностью проведенным анализом. Сам Фрейд сказал, что не стал бы возражать, если бы кто-нибудь расценил историю поиска решения в данном случае скорее как отгадку, чем как анализ. Однако поскольку Фрейд дал в данном случае почти дословный отчет обо всем, что он услышал и что сказал сам, это описание может служить хорошей иллюстрацией первых попыток психотерапии. 
   Это первый опубликованный Фрейдом случай[1], в котором он отказался от гипноза. Поскольку не был также использован метод свободных ассоциаций, этот случай показывает применение Фрейдом различных техник беседы, которые с того времени стали распростра­ненными инструментами психологов. Многие студенты тратят годы на то, чтобы научиться делать то, что Фрейд в данном случае делает интуитивно. 
   
   Девушка, которая не могла дышать 
   (1895)
   Во время отпуска в 189... г. я предпринял путешествие в Хай Тауэрн (Восточные Альпы) для того, чтобы на не­которое время забыть о медицине и в особенности о не­врозах. Я почти преуспел в этом, когда однажды отклонился от главной улицы, намереваясь взобраться на удаленную гору, которая славилась чудесным видом, с нее откры­вавшимся, и небольшой, но уютной гостиницей. После утомительного путешествия я достиг вершины и, перекусив и передохнув, погрузился в созерцание очаровательного пей­зажа. Я настолько забылся, что сначала не догадался отнести к себе вопрос: «Господин - врач?» С вопросом обратилась ко мне девушка приблизительно восемнадцати лет, которая с угрюмым выражением лица прислуживала за столом и которую хозяйка называла Катариной. Судя по ее платью и тому, как она держалась, она не могла быть служанкой. Вероятно, она приходилась хозяйке дочерью или дальней родственницей.
   Вернувшись из некоторого забытья, я сказал:
   - Да, я - врач. А откуда вы знаете?
   - Вы зарегистрировались в книге для гостей, и я поду­мала, что если у господина доктора есть немного времени... Видите ли, я - нервная. Я уже консультировалась у врача из Л. ... и он тоже что-то мне прописал, но это не помогло.
   
   Итак, я снова вернулся в мир неврозов, ибо что же еще могло быть у этой крупной и крепкой девушки с угрюмостью на лице. Мне показалось интересным то, что неврозы могут успешно развиваться на высоте более двух тысяч метров, и поэтому я продолжил опрос.
   Разговор, который затем состоялся между нами, я попы­таюсь воспроизвести здесь так, как он сохранился в моей памяти, и приведу конкретные высказывания этой де­вушки.
   - На что вы жалуетесь?
   - Мне очень трудно дышать. Это не всегда так, но иногда оно так сильно хватает, что я чувствую себя так, будто я задыхаюсь.
   Сначала это не было похоже на нервозность, но я подумал, что это могло бы быть замещающим обозначением приступа тревоги. Из всего комплекса ощущений она вы­делила один из факторов, принизив значение остальных, - затрудненность дыхания.
   - Садитесь и опишите мне это состояние, когда вам трудно дышать.
   - Оно приходит неожиданно.. Сначала появляется дав­ление в глазах. Голова становится такой тяжелой и так гудит, что это едва можно вытерпеть, а после этого так сильно кружится голова, что мне кажется, будто я падаю, и потом начинает давить на грудь так, что я едва могу дышать.
   - А что вы чувствуете в горле?
   - Горло сдавливает так, будто меня душат.
   - Нет ли еще каких-нибудь ощущений в голове?
   - В ней так колотится, что, кажется, она сейчас рас­колется.
   - Ага, а вы не чувствуете при этом страха?
   - У меня всегда такое чувство, будто я должна умереть, но от этого я, наоборот, даже становлюсь храброй. Я повсюду хожу одна, в подвал, в горы, но в тот день, когда у меня приступ, я боюсь идти куда-нибудь, потому что не доверяю себе. Мне всегда кажется, что кто-то стоит у меня за спиной и вот-вот схватит меня.
   Это действительно был приступ тревоги, вызванный, без сомнения, признаками истерического состояния, или, если выразиться точнее, это был приступ истерии, содер­жание которого составляла тревога. Но не мог ли он иметь дополнительного содержания?
   - Когда у вас приступ, вы всегда думаете об одном и том же или, может быть, вы видите что-нибудь перед собой?
   Может быть, именно здесь мы нашли путь, чтобы быс­тро продвинуться к сути ситуации.
   - А может быть, вы узнаете лицо? Я имею в виду, что это - лицо, которое вы однажды видели?
   - Нет.
   - Вы знаете, отчего у вас появились такие приступы?
   - Нет.
   - А когда они начались?
   - В первый раз это случилось два года назад, когда мы с тетей еще жили на другой горе. У нее там раньше была гостиница. А теперь мы уже полтора года живем здесь, но это повторяется снова и снова.
   Не следует ли начать анализ здесь? Разумеется, я бы не решился заниматься гипнозом на этой высоте, но, может быть, и простой разговор принесет успех. Должно быть, я оказался прав в своих догадках. Мне часто приходилось встречать приступы тревоги у молодых девушек, возни­кающие в результате страха, который поражал девичье соз­нание, когда перед ними впервые открывался мир сексу­альности*.
   *Приведу здесь в качестве примера случай, когда мне впервые удалось распознать эту причинную связь. Я лечил от осложненного невроза молодую женщину, которая всякий раз отказывалась признать, что тревога у нее возникла во время супружеской жизни. Она утвер­ждала, что уже девочкой страдала от приступов тревоги, которые заканчивались обмороком. Но я был убежден в своей правоте. Спустя  некоторое время, когда мы уже лучше знали друг друга, она однажды неожиданно сказала: «Теперь я вам также скажу, отчего начались эти состояния тревоги, когда я была девочкой. В то время я спала в комнате рядом с комнатой моих родителей. Дверь была открыта, и от лампы на столе шел свет. Я много раз видела, как мой отец ложился в постель к моей матери, и то, что я слышала, меня очень волновало. Тогда-то и начались у меня приступы.  *
   Поэтому я сказал:
   - Если вы не знаете, то я скажу вам, что, как мне кажется, является причиной ваших приступов. Тогда, два года назад, вы увидели или услышали чтр-то, что вас очень обеспокоило и смутило, что-то, чего бы вы не хотели видеть.
   После этих слов она воскликнула:
   - Господи! Да, я застала моего дядю с моей кузиной Франциской!
   - Что это за история с этой девушкой? Вы можете мне рассказать?
   - Доктору ведь все можно рассказывать, поэтому я вам расскажу.
   В то время мой дядя, муж моей тети, которую вы видели, держал с моей тетей гостиницу на горе. Теперь они развелись, и все из-за меня, потому что из-за меня стало известно, что у него что-то было с Франциской.
   - Хорошо. А как вы узнали об этом?
   - Это было так. Однажды два года назад в гостиницу пришли два господина и заказали обед. Моей тети в это время не было дома, а Франциску, которая обычно занима­лась приготовлением еды, нигде нельзя было найти. Мы также не могли найти моего дядю. Мы везде искали, пока мальчик, мой кузен Алуа, не сказал: «В конце концов мы найдем Франциску вместе с отцом». Тогда мы посмеялись, но не думали ничего плохого об этом. Мы пошли в комнату, где жил мой дядя, но она была закрыта. Нам это показалось странным. Тогда Алуа сказал: «Если мы выйдем, то с тропинки сможем заглянуть в комнату через окно». 
    Но когда мы вышли на тропинку, Алуа сказал, что он боится загля­дывать в окно. Тогда я сказала: «Ты просто глупый. А я пойду, потому что я ничего не боюсь». Я не думала ни о чем плохом. Когда я заглянула в комнату, там было очень темно, но потом я увидела Франциску и моего дядю, ко­торый лежал на ней.
   - Так.
   - Я быстро отскочила от окна и прижалась к стене, и вот тогда мне стало трудно дышать. С тех пор это стало повторяться. Я лишилась чувств. Глаза закрылись, а в голове колотилось и гудело.
   - И вы рассказали об этом своей тете в этот же день?
   - Нет, я ей ничего не сказала.
   - Но чего же вы испугались, когда нашли их вместе? Вы что-нибудь поняли из этого?
   - Нет. Тогда я ничего не поняла. Мне было только шестнадцать лет. Не знаю, что меня так испугало.
   - Фройляйн Катарина, если бы вы сейчас смогли при­помнить, что у вас промелькнуло в голове в тот момент, когда с вами приключился первый приступ, и что вы поду­мали об этом, это вам поможет.
   - Да, если бы я могла. Но я была так напугана, что все забыла.
   (В переводе на язык нашего «предварительного обще­ния» это означает: аффект создал гипноидное состояние, продукты которого остались в сознании «Я», лишенными каких-либо ассоциативных связей.)
   - Скажите мне, Катарина, та голова, которая вам явля­ется тогда, когда вам трудно дышать, - голова Франциски, j   как вы увидели ее в тот момент?
   - Нет, нет, ее голова не выглядела так страшно. Это голова мужчины.
   - Тогда, может быть, это голова вашего дяди? 
   - Но я ведь даже не рассмотрела тогда его лица. В комнате было слишком темно, да и почему у него должно было быть такое страшное лицо?
   - Вы правы. (Похоже, ниточка оборвалась. Но, может быть, продолжение рассказа поможет вновь обрести ее.) И что же случилось потом?
   - Наверное, они услышали шум. Через некоторое время они вышли. Я все время чувствовала себя очень плохо. Я просто не могла не думать об этом. Через два дня было воскресенье, у меня было много дел, и я целый день рабо­тала, а в понедельник с утра у меня снова начала кружиться голова, меня тошнило, и я осталась в постели. Целых три дня у меня не проходила рвота.
   Мы часто сравнивали симптоматологию истерии с ис­толкованием картины, которую мы начинаем понимать толь­ко тогда, когда находим некоторые моменты, относящиеся к двум языкам. В соответствии с такой азбукой рвота озна­чает отравление. Поэтому я спросил ее:
   - Мне кажется, что вы почувствовали отвращение, когда заглянули в окно, раз через три дня у вас началась рвота.
   - Да, конечно, я чувствовала отвращение, - сказала она задумчиво. - Но к чему?
   Может быть, вы видели какие-то обнаженные части тела. Как выглядели эти два человека в комнате?
   - Было слишком темно, чтобы что-то увидеть, да и оба были одеты. Да, если бы я знала, что вызвало у меня отвра­щение...
   Не знал этого и я, но просил ее продолжать сообщать мне все, что приходило ей в голову, в надежде, что она, наконец, упомянет о чем-то необходимом мне для объяснения этого случая.
   Затем она сообщила мне, что, в конце концов, расска­зала тете о своем открытии, потому что ей показалось, что за этим кроется какая-то тайна; потом последовали скандальные сцены между дядей и тетей, и детям довелось услышать такое, что открыло им глаза на некоторые вещи, о которых им лучше было бы не знать. Наконец, тетя решила уйти от дяди и Франциски, которая к тому времени уже была беременна, и, забрав с собой детей и племянницу, она уехала, чтобы принять на себя управление другой гос­тиницей. Но потом, к моему удивлению, Катарина вдруг отклонилась от этого хода событий и начала рассказывать о других, более старых происшествиях, которые произошли за два или три года до травматического события. Первый ряд происшествий содержал случаи попыток сексуального заигрывания с ней того же дяди, когда ей было четырнадцать лет. Она рассказала мне, как однажды зимой поехала с ним в деревню, где они остались на ночь в гостинице. Он находился в столовой, пил и играл в карты, а она, почув­ствовав себя уставшей, рано ушла в свою комнату, которую они занимали вместе. Сквозь сон она услышала, как он вошел, но затем уснула и проснулась вдруг от того, что «почувствовала его тело» в кровати рядом с собой. Она вскочила со словами: «Что вы делаете, дядя? Почему вы не в своей кровати?» Он попытался пошутить по этому поводу, сказав: «Успокойся, глупышка. Ты даже не знаешь, как это хорошо». «Мне от вас не нужно ничего такого хорошего. Вы не даете мне спать». Она стояла все это время у двери готовая к тому, чтобы убежать, пока он не перестал ее уговаривать и не уснул. Затем она вернулась в кровать и проспала до утра. Из ее поведения кажется, что она не усмотрела в этих действиях их сексуальной подкладки. Когда я спросил ее, знала ли она, чего хотел ее дядя, она ответила: «В то время нет». Она поняла это только позже. Она просто рассер­дилась, потому что ей помешали спать и потому что она никогда раньше не слышала о таких вещах.
   Я должен был подробно рассказать об этом событии, так как это имело большое значение для всего, что должно было еще произойти. Потом она сообщила о других, более поздних переживаниях, как ей приходилось защищаться от приставаний дяди в гостинице, когда он бывал пьян и т.п. Но на мой вопрос, не приходилось ли ей испытывать подоб­ную затрудненность дыхания в этих случаях, она уверенно ответила, что каждый раз появлялось давление в глазах и в груди, но не такое сильное, как во время ее открытия.
   Сразу же вслед за этим она начала рассказывать о другом ряде событий, касающемся тех случаев, в которых ее внимание привлекло нечто, что происходило между дядей и Франциской. Она сообщила, как однажды вся семья про­вела целую ночь на стоге сена в одежде. Ее разбудил какой-то шум, и она видела, как дядя, который лежал между ней и Франциской, отодвинулся от нее, а Франциска тоже как-то изменила свое положение. Еще она рассказала, как в другой раз провела ночь в деревне N. Она и ее дядя в одной ком­нате, а Франциска - в другой. Ночью она проснулась и уви­дела длинную белую фигуру, державшуюся за дверную ручку:
   - Господи, дядя, это вы? Что вы делаете у двери?
   - Тише. Я просто ищу одну вещь.
   - Но вы могли бы выйти через другую дверь.
   - Я просто ошибся, - и т.д.
   Я спросил, не было ли у нее каких-либо подозрений в то время.
   - Нет, ни о чем таком я не думала. Просто мне это показалось странным, но я ничего не поняла. - Может быть, этот случай вызвал у нее тревогу? - Кажется, да. Но сейчас она не была в этом уверена.
   После того как она закончила эти два рассказа, она остановилась. Казалось, ее вид переменился. Угрюмые, пол­ные страдания черты стали более живыми, она выглядела жизнерадостной и явно была в более светлом и приподнятом настроении. Между тем на меня сошло понимание того, что с ней произошло; рассказанное ею в последнюю очередь и, по-видимому, без всякого плана прекрасно объясняет ее поведение в сцене, которая нанесла ей травму. В то время в ней жили как бы две группы переживаний, которые она не могла понять и относительно которых не могла прийти ни к какому выводу. При виде пары, выполняющей акт коитуса, она немедленно связала новое впечатление с этими двумя группами воспоминаний, придя, наконец, к пони­манию их и в то же время их отвергая. За этим последовал короткий период переработки, «инкубации», после чего по­явились преобразованные симптомы - рвота как замена мо­рального и физического отвращения. Тем самым загадка была разрешена. Не зрелище двоих вызвало у нее отвра­щение, но те воспоминания, которые оно пробудило в ней и все ей объяснило. Это могла быть только память о ночных приставаниях, когда она почувствовала тело своего дяди.
   После этого признания я сказал ей:
   —Теперь вы знаете, что вы подумали в тот момент, когда заглянули в комнату. Вы думали: «Теперь он делает с ней то, что он хотел сделать со мной в ту ночь и еще в другое время». Это вызвало у вас отвращение, потому что напомнило вам то чувство, которое вы испытали ночью по пробуждении, когда почувствовали его тело.
   Она ответила:
   — Да, скорее всего, что именно это и вызвало у меня отвращение и что об этом я подумала в тот момент.
   — Ну, а теперь, когда вы уже взрослая девушка и все знаете...
   — Теперь, конечно, я думаю так.
   — Попробуйте теперь точно припомнить и сказать мне, что вы чувствовали в ту ночь при прикосновении его тела.
   Но она не смогла дать никакого определенного ответа. Она только смущенно улыбалась, как если бы была убеждена в том, что мы уже добрались до конца истории и к этому уже нечего добавить. Я могу представить себе то тактильное ощущение, которое она позднее научилась описывать. И мне казалось, что ее черты выражали согласие с моим предположением. Но я не мог ни на шаг проникнуть глубже в ее переживания. Во всяком случае я был благодарен ей за то, что говорить с ней было намного легче, чем с пури­тански настроенными дамами, с которыми мне доводилось сталкиваться во время моей практики в городе и для которых всякое naturalia непременно означало turpia[2].
   Можно было бы считать случай объясненным, но откуда взялась галлюцинация головы, которая повторялась при каждом приступе и которая вызывала страх? Я спросил ее об этом. Она тут же ответила так, словно бы наш разговор расширил ее способность понимания:
   — Да, теперь я знаю откуда. Это голова моего дяди. Теперь я узнаю ее. Позже, когда начались все эти ссоры, дядя страшно сердился на меня, хотя в этом не было ника­кого смысла. Он часто говорил, что это все случилось из-за меня. Если бы я не болтала, дело бы не дошло до развода. Он всегда угрожал, что что-нибудь сделает со мной, и когда он видел меня издалека, его лицо искажалось от гнева и он подбегал ко мне с поднятой рукой. Я всегда убегала от него и всегда мучалась тревогой, боясь, что он может схва­тить меня, когда я не буду его видеть. Так что лицо, которое я всегда видела, было его лицом, искаженным яростью.
   Эта информация напомнила мне о том, что первый симптом истерии -рвота - исчез, но приступ тревоги остался и наполнился новым содержанием. Это значило, что мы имели дело с истерией, которая была большей частью отре- агирована. Поскольку вскоре она сообщила тете о том, что узнала.
   - Рассказывали ли вы тете и другие истории так, как вы их понимали?
   - Да, но не сразу, а немного позже, когда речь уже шла о разводе. Моя тетя тогда сказала: «Пусть это останется между нами. А если он станет чинить какие-то препятствия при разводе, тогда мы припомним ему все это».
   Как я понимаю, с того времени один скандал в доме громоздился на другой, и недомогание Катарины перестало привлекать интерес ее тети, которая была теперь полностью поглощена своими ссорами — именно с того времени на­копления и сохранения и закрепился в памяти этот символ.
   Надеюсь, что наш разговор принес пользу этой девушке, сексуальная чувствительность которой была столь преждев­ременно травмирована. Больше мне не приходилось ее видеть. Я не буду возражать, если кто-нибудь усмотрит в разрешении этого случая истерии, как он здесь описан, скорее разгадывание, чем анализ. Разумеется, пациентка принимала как вероятные все те вставки, которые я сделал в ее рассказ, но, тем не менее, ей не удалось идентифицировать их со своими прошлыми переживаниями. Случай Катарины ти­пичен в этом отношении, так как во всякой истерии, вы­званной сексуальными травмами, можно обнаружить те пе­реживания предсексуального периода, которые на ребенка не оказали никакого воздействия, но позднее, когда к де­вушке или молодой женщине пришло понимание ее сек­суальной жизни, приобрели травмирующую силу в качестве воспоминаний. Таким образом, отщепление групп психи­ческих переживаний представляет собой нормальный про­цесс в развитии подростка, и вполне понятно, что их пос­ледующее соприкосновение с «Я» создает благоприятные условия для психологических нарушений. Более того, мне кажется уместным выразить в данном случае определенное сомнение: действительно ли расщепление сознания вследст- вие незнания отличается от того, которое вызвано созна­тельным неприятием, и не обладают ли подростки более обширными познаниями в сексуальной сфере, чем им при­писывают или чем они сами в себе предполагают.
   Дальнейшее отклонение в развитии психического меха­низма в данном случае определяет тот факт, что сцена открытия, которую мы обозначили как «вспомогательную», заслуживает также названия «травматической». Ее воздейст­вие определяется не только пробуждением предшествующего травматического опыта, но и собственным содержанием; поэтому ей можно приписывать характер и «вспомогатель­ного», и «травматического» фактора. Однако я не вижу причины, по которой следовало бы отказаться от этого абстрактного различения (хотя в данном случае эти факторы совпадают), поскольку в других случаях этому различению может соответствовать расхождение во времени. Другая осо­бенность случая Катарины, которая, однако, некоторое вре­мя уже была известна, обнаруживается в том, что в процессе конверсии образование феномена истерии не следует не­посредственно во времени за травмой, но проявляется толь­ко после короткого периода инкубации. Шарко считает подходящим для этого отрезка времени название «период психической переработки».
   Тревога, проявлявшаяся у Катарины во время присту­пов, имела истерическое происхождение, т.е. она воспроиз­водила то чувство тревоги, которое возникало при каждой сексуально-психической травме. Я также воздержусь здесь от освещения процесса, который мне регулярно приходилось наблюдать в большом числе случаев; я имею в виду то, что уже простое наблюдение сексуальных отношений вызывает у девственниц аффект тревоги.
   
   ЗИГМУНД ФРЕЙД 
   В данном случае ярко проявились тонкость Фрейда в толковании характерных деталей, умение проследить их происхождение, а также его осторожность в том, что касается некритического принятия каких бы то ни было элементов поведения или рассказа пациента. Мы находим здесь блестящий пример применения Фрейдом своего метода исследования и неутомимого поиска психических механизмов, детер­минирующих установки и поведение пациента. 
   Хотя процесс лечения как таковой в данном случае не происходил, в описании представлен проницательный анализ одного из наиболее загадочных и разрушительных человеческих недугов - паранойи, пси­хического заболевания, для которого характерны устойчивые мании навязчивой подозрительности. Этот случай представлял особый интерес для Фрейда как ученого, поскольку казалось, что происходящее про­тиворечит психоаналитической теории, а именно, тому положению, что паранойя является результатом борьбы пациента с усилением его гомосексуальных наклонностей. Не отваживаясь на любовные отно­шения с человеком своего же пола, параноик преобразует любовь в ненависть и подозрительность. В данном случае молодая женщина, как это очевидно, перешла от любви к ненависти в своем отношении к молодому человеку. Задача, которую поставил Фрейд, сводилась к тому, чтобы выяснить, не скрывал ли за собой этот по видимости гетеросексуальный конфликт гомосексуальную проблему. 
   Многие описываемые в газетах случаи вспышек агрессивного на­строения у вполне миролюбивых до этого людей представляют собой проявления параноидных маний. Если бы паранойя была так же легко различима для некомпетентного в области психологии человека, как, скажем, обыкновенная простуда, это избавило бы от ненужных стра­даний множество людей. 
   Одной из характеристик параноидальной личности является склонность к сутяжничеству, т. е. использование судебных разбира­тельств для того, чтобы отомстить за воображаемый ущерб. Именно такой случай* приведен здесь. К сожалению, не все адвокаты обладают такой проницательностью, как тот адвокат, который прибег к консуль­тации Фрейда в данном случае. 
   "«Описание случая паранойи, противоречащего психоаналитичес­кой теории». Для данного издания текст переведен с немецкого языка по изданию: S. Freud, Studienausgabe, S. Fischer Verlag, Fr. a. M., Bd. VII, 1973, s. 207 - 216.  - Прим. перев. 
   
   Женщина, которой казалось, что ее преследуют 
   (1915)
   Несколько лет назад один адвокат консультировался у меня по поводу случая, который вызвал у него определенные сомнения. Молодая женщина обратилась к нему с просьбой защитить от преследований мужчины, который втянул ее в любовную связь. Она сказала, что этот мужчина злоупот­ребил ее доверием тем, что с помощью тайных свидетелей сделал их фотографии, когда они занимались любовью, и что теперь в его власти опозорить ее посредством этих фотографий и принудить ее оставить свою работу. Ее адвокат был достаточно опытным для того, чтобы распознать пато­логическую подоплеку этого обвинения; однако, как он заметил, то, что часто происходит в действительности, ка­жется невероятным, и поэтому для него было бы ценным мнение психиатра по этому вопросу. Он обещал еще раз посетить меня вместе со своей подопечной.
   (Прежде чем продолжить свой отчет, я должен признать­ся, что изменил обстоятельства  данной истории для того, чтобы сохранить инкогнито ее участников. Я  считаю пороч­ной практикой изменять какие бы то ни было детали при описании случая, не зависимо от мотивов рассказывающего. Никогда нельзя утверждать, какой аспект болезни привлечет читателя, обладающего самостоятельным мнением, а значит, автор рискует ввести его в заблуждение.)
   Некоторое время спустя я лично встретился с паци­енткой. Это была весьма привлекательная, даже красивая девушка тридцати лет, которая выглядела значительно мо­ложе своего возраста и обладала ярко выраженной женст­венностью. Она явно отрицательно относилась к вмеша­тельству врача и даже не пыталась скрыть свое недоверие. Было ясно, что только под влиянием своего адвоката, при­сутствующего здесь же, она согласилась рассказать мне ис­торию, поставившую передо мной проблему, на которую я укажу позднее. Ни своими манерами, ни проявлением чувств она не обнаружила ни малейшей стыдливости или робости, которых следовало бы ожидать от нее в присутствии не­знакомого. Она была полностью во власти предчувствия, внушенного ей ее переживаниями.
   Много лет она служила в большом концерне, занимая ответственный пост. Работа приносила ей удовлетворение и ценилась ее начальством. Она никогда не стремилась войти в любовную связь с мужчиной и всегда спокойно жила со своей старой матерью, для которой была единствен­ной опорой. У нее не было ни братьев, ни сестер, а ее отец умер много лет назад. Не так давно служащий этого кон­церна, высококультурный и привлекательный человек обра­тил на нее внимание, и она, в свою очередь, также проявила к нему некоторую склонность. По независящим от них причинам о женитьбе не могло быть речи, но мужчина и слышать не хотел о том, чтобы из-за этого прекращались их отношения. Он убеждал ее в том, что бессмысленно жертвовать в угоду общественным условностям тем, что они чувствовали друг к другу, к чему оба стремились и на­сладиться чем имели бесспорное право, - тем, что могло обогатить их жизнь как ничто иное. Так как он обещал не подвергать ее никакому риску, она согласилась посетить его в его холостяцкой квартире днем. Они обнимались, целовались, он восхищался ее достоинствами, которые были теперь частично приоткрыты. Во время этой идиллической сцены она была неожиданно напугана шумом, который ей показался стуком или щелканьем. Этот звук исходил от письменного стола, стоящего рядом с окном, наполовину прикрытым тяжелым занавесом. Она сразу же спросила своего друга, что означает этот шум, и, по ее словам, полу­чила ответ, 'fro шум произвели, вероятно, небольшие часы, стоявшие на письменном столе. Чуть позднее я попытаюсь сделать некоторые комментарии к этой части рассказа.
   Когда она покидала дом, на лестнице ей встретились двое мужчин, о чем-то друг с другом шептавшиеся. Один из них держал нечто завернутое, выглядевшее, как малень­кий ящик. Она была очень возбуждена встречей, и по пути домой у нее сами собой сложились некоторые мысли: ящик вполне мог быть камерой, а человек - фотографом, который скрывался за занавеской, когда она была в комнате; щел­канье в этом случае было вызвано затвором; и значит, снимок был сделан тогда, когда она была в наиболее ком­прометирующем положении, которое и хотели заснять. С этого момента ничто не могло отвести ее подозрения от любовника. Она преследовала его упреками и докучала, требуя объяснений и разуверений, не только при встречах, но и в письмах. Напрасно он пытался уверить ее, что его чувства искренни и что для ее подозрений нет ни малейших оснований. Наконец, она пришла к адвокату, рассказала ему о случившемся и передала письма, написанные подоз­реваемым по поводу этого происшествия. Позже у меня была возможность взглянуть на некоторые из этих писем. Они произвели на меня благоприятное впечатление и со­стояли в основном из сожалений о том, что такие прек­расные и нежные отношения должны были быть разрушены этой «злосчастной нездоровой идеей».
   Вряд ли мне нужно объяснять, почему я согласен с этим мнением. Однако данный случай вызывает у меня особый интерес не только в плане диагностики. В психо­аналитической литературе было выдвинуто мнение о том, что пациенты, страдающие паранойей, борются с интенси­фикацией своих гомосексуальных наклонностей - факт, ука­зывающий на нарциссический выбор объекта. Эта интерп­ретация получила дальнейшее развитие: преследователь в сущности есть некто, кого пациент любил в прошлом. Син­тез этих двух положений необходимо привел бы нас к заключению, что преследователь должен обладать тем же полом, что и преследуемый. Правда, мы не настаиваем на тезисе о том, что паранойя определяется гомосексуальной склонностью как на имеющем универсальную значимость, не допускающую никаких исключений, но только потому, что мы наблюдали не достаточно большое число таких случаев; однако ввиду определенных соображений этот тезис получает важное значение, только если ему приписывать универсальную приложимость. Разумеется, в психиатричес­кой литературе нет недостатка в случаях, когда пациент воображает себя преследуемым человеком другого пола. Но одно дело читать о таких случаях и другое — войти в личный контакт с ними. Мои собственные наблюдения и анализы, а также наблюдения моих друзей до сих пор без особых трудностей поддерживали связь между паранойей и гомо­сексуальной склонностью. Но данный случай решительно этому противоречил. Казалось, что девушка стремится защи­тить себя от любви к мужчине путем трансформации воз­любленного в преследователя: в самом деле, трудно уловить какие-либо следы влияния женщины и борьбы с гомосек­суальной привязанностью.
   В этих обстоятельствах проще всего было бы отказаться от теории о том, что мания преследования неизменно за­висит от наклонности к гомосексуализму и в то же время отказаться от всего, что вытекало из этой теории. Либо теория не права, либо ввиду того, что наши ожидания не оправдались, следует принять сторону адвоката и предпо­ложить, что в данном случае речь идет не о паранойе, а о реальном опыте, который был правильно истолкован. Но я увидел другой выход, благодаря которому окончательный вердикт на некоторое время можно было отложить. Мне вспомнилось, что слишком часто неправильное представ­ление о людях, которые физически нездоровы, формирова­лось только потому, что врач не уделял достаточно внимания их обследованию и, таким образом, не успевал достаточно узнать о них. Поэтому я сказал, что не могу сразу же составить законченное мнение, и попросил пациентку зайти ко мне во второй раз тогда, когда она смогла бы рассказать мне эту историю еще раз более пространно, с различными мелкими деталями, которые могли быть упущены. Паци­ентка явно не испытывала желания к этому, но мне удалось Добиться ее обещания, благодаря влиянию адвоката, кото­рый помог мне еще и тем, что сказал, что при следующей встрече в его присутствии нет необходимости.
   Рассказ пациентки при втором посещении не обнаружил противоречия с тем, что я услышал в первый раз, но те дополнительные детали, которые в нем содержались, раз­решили все сомнения и трудности. Начнем с того, что она посетила молодого человека в его квартире не один раз, а дважды. И именно во второй раз ее потревожил подозритель­ный шум: в первоначальном изложении она умолчала или забыла упомянуть о своем первом визите, потому что не придавала ему значения. Во время него не случилось ничего, достойного внимания, но этого нельзя сказать о следующем дне. Руководство отделом, где она работала, осуществляла пожилая женщина, которую она описывала следующим об­разом: «У нее седые волосы, как у моей матери». Эта пожилая начальница явно симпатизировала девушке и выказывала ей свою привязанность, хотя иногда поддразнивала ее; де­вушка понимала, что она как бы является фавориткой. На следующий день после ее первого визита к молодому че­ловеку он появился на работе и зашел к пожилой даме, чтобы обсудить с ней какой-то деловой вопрос. Они не­громко разговаривали, и в какой-то момент пациентка вне­запно почувствовала уверенность, что он рассказывает ей о приключении предыдущего дня, и в том, что между ними двумя раньше существовала любовная связь, о которой она не догадывалась. И теперь седовласая пожилая женщина, похожая на ее мать, все знала, а ее слова и поведение в течение дня только подтвердили подозрения пациентки. При первой же возможности она высказала упрек своему любовнику в измене. Разумеется, он энергично протестовал против того, что он назвал бессмысленным обвинением. На некоторое время ему все-таки удалось избавить ее от заблуждения и вселить в нее достаточное к нему доверие, чтобы она снова пришла (полагаю, что это произошло через несколько недель). Остальное мы уже знаем из ее первого рассказа.
   
   Во-первых, эта новая информация устраняет всякие сомнения относительно патологического характера ее подоз­рения. Легко видеть, что седовласая пожилая начальница стала как бы замещением ее матери, что, несмотря на свою молодость, любовник пациентки занял место ее отца и что именно сила этого комплекса матери заставила пациентку подозревать любовные отношения между этими плохо друг другу подходящими партнерами, какими бы невероятными эти отношения не казались. Более того, это устраняет ка­жущееся противоречие с нашими основывающимися на пси­хоаналитической теории ожиданиями того, что развитие мании преследования должно определяться непреодолимой гомосексуальной привязанностью. Первоначальным  пресле­дователем, т. е. фактором, влияния которого стремится избе­жать пациентка, здесь опять-таки является не мужчина, а женщина. Начальница знала о любовной связи девушки, порицала ее и обнаруживала свое порицание таинственными намеками. Привязанность пациентки к своему полу препятствовала ее попыткам принять в качестве объекта любви человека противоположного пола. Ее любовь к матери стала средоточием всех тех тенденций, которые, играя роль «со­вести», становились на пути девушки, пытающейся совер­шить первый шаг по дороге к нормальному сексуальному удовлетворению — во многих отношениях довольно опас­ному. Именно благодаря этой любви отношения девушки с мужчинами оказались под угрозой.
   Когда мать препятствует сексуальной активности до­чери, она выполняет свою нормальную функцию, которая, будучи основанной на могучих бессознательных мотивах, определяется событиями детства и которая получила санк­цию общества. И уже дело самой дочери эмансипироваться от этого влияния и решить для себя, исходя из рациональных доводов, в какой степени она может позволить себе сексу­альное удовольствие или должна отказаться от него. Если при попытках эмансипироваться она становится жертвой невроза, то следует предположить у нее наличие комплекса матери, который, как правило, трудно преодолим и не под­дается контролю с ее стороны. Конфликт между этим ком­плексом и новым направлением, в котором устремилось либидо, принимает форму того или иного невроза в зави­симости от склонностей субъекта. Однако проявление не­вротической реакции всегда будет определяться не ее ак­туальным отношением к действительной матери, но ее ин­фантильным отношением к ее раннему образу матери.
   Мы знаем, что наша пациентка много лет не имела отца: мы можем также предположить, что ей вряд ли бы удавалось уклоняться от общения с мужчинами до возраста тридцати лет, если бы у нее не было поддержки со стороны сильной эмоциональной привязанности к матери. Когда же ее либидо обратилось на мужчину в ответ на его на­стойчивое ухаживание, эта поддержка превратилась в тяже­лое ярмо/ Девушка попыталась освободить себя от своей гомосексуальной привязанности, и ее наклонности позво­лили ей сделать это в форме параноической мании. Таким образом, мать превратилась во враждебного и злобного над­зирателя и преследователя. С этим можно было бы спра­виться, если бы комплекс матери не сохранил достаточно силы для того, чтобы выполнять свою цель - удерживать пациентку на расстоянии от мужчин. Как следствие, в конце первой фазы конфликта пациентка отстранилась от своей матери, но в то же время не сумела уйти от нее к мужчине. Не удивительно, что обоих она видела вовлеченными в заговор против нее. Затем энергичные усилия мужчины решительно привлекли ее к нему. Она как бы поборола в сознании сопротивление матери и с готовностью пришла на вторую встречу со своим любовником. В дальнейшем мы не видим повторного появления матери, но можно с уверенностью настаивать на том, что в этой первой фазе любовник превратился в преследователя не непосредствен­но, но через  мать и в силу своих взаимоотношений с матерью, которая играла ведущую роль в первой мании.
   Можно было бы думать, что сопротивление наконец-то преодолено и что девушке, которая до сих пор была привя­зана к матери, удалось полюбить мужчину. Но после вто­рого посещения появляется другая мания, которая, изоб­ретательно воспользовавшись некоторыми случайными об­стоятельствами, разрушила эту любовь и, таким образом, ус­пешно выполнила цель комплекса матери. Может все же показаться странным, что женщина защищается от любви к мужчине с помощью параноической мании; но прежде чем рассмотреть это положение дел более внимательно, остано­вимся на случайных обстоятельствах, которые стали основой этой второй мании, направленной исключительно против мужчины.
   Лежа, частично раздевшись, на диване возле своего любовника, она услышала шум, напоминающий щелканье или удар. Не зная его причины, она пришла к определенному истолкованию его после того, как повстречала на лестнице двух мужчин, один из которых нес нечто, выглядевшее как закрытый ящик. Она убедила себя, что кто-то, действуя по указанию ее любовника, наблюдал за ней и сделал ее фотог­рафии во время интимногоtet-a-tet.  Разумеется, нелепо ут­верждать, что если бы не этот злосчастный шум, то мания бы не образовалась; напротив, в этом случайном обстоя­тельстве следует видеть нечто неизбежное, нечто, что должно было непременно утвердить себя в пациентке, точно так же, как она предположила связь  между ее любовником и пожилой начальницей, замещающей ее мать. Среди бессо­знательных фантазий всех невротиков и, вероятно, всех людей почти всегда присутствует одна, которую можно обна­ружить с помощью анализа: это фантазия наблюдения сек­суального взаимодействия родителей. Такие фантазии - на­блюдение за сексуальным взаимодействием родителей, соб­лазнение, кастрация и т. п. — я называю первобытными фантазиями и как-нибудь постараюсь детально рассмотреть их происхождение и отношение к индивидуальному опыту. Случайный шум, таким образом, просто сыграл роль про­воцирующего фактора, который активизировал типичную фантазию нечаянного подслушивания, являющуюся компо­нентом родительского комплекса. Более того, следует усом­ниться в том, что мы можем назвать с полной уверенностью этот шум «случайным». Как заметил однажды в разговоре со мной Отто Ранк, такие шумы, наоборот, составляют необходимую часть фантазии подслушивания, и они вос­производят либо звуки, которые указывают на взаимодейст­вие родителей, либо звуки, которыми подслушивающий ре­бенок боится выдать себя. Но в данном случае мы можем с достаточной уверенностью утверждать следующее: лю­бовник пациентки по-прежнему воспринимался как отец, место же матери заняла сама пациентка. Роль подслушива- ющего должна тогда достаться кому-то третьему. Мы можем видеть, каким способом девушка освободилась от гомосек­суальной зависимости от своей матери. Посредством неко­торой регрессии: вместо того, чтобы выбрать в качестве объекта любви свою мать, она идентифицировала себя с ней - она сама стала  своей матерью. Возможность этой регрессии указывает на нарциссическое происхождение ее гомосексуального выбора объекта и, следовательно, на ее параноическую последовательность. Можно в общем виде проследить тот ход мысли, который бы привел к тому же результату, что и эта идентификация: «Если моя мать делает это, я тоже могу это делать; я имею на это такое же право, как и она». 
   
   Мы можем сделать еще один шаг, оспаривая случайную природу этого шума. Однако мы не требуем от наших чита­телей безусловно следовать за нами, поскольку отсутствие более глубокого аналитического исследования не позволяет нам в данном случае выходить за пределы вероятного. В нашем первом разговоре пациентка упомянула о том, что она немедленно потребовала объяснения шума и получила ответ, что это, по-видимому, тиканье часов на письменном столе. Однако я рискну объяснить то, что она мне сказала, как ошибку памяти. Мне кажется гораздо более вероятным, что поначалу она вообще не реагировала на шум и что шум получил свое значение только после того, как она встретила двух мужчин на лестнице. Ее любовник, который, по-ви­димому, даже не слышал шума, вполне мог позднее, когда она атаковала его своими подозрениями, объяснить это таким образом: «Не знаю, какой шум ты могла слышать. Может быть,это были небольшие часы; они иногда довольно громко тикают». Такое отсроченное использование впечат­лений и смещение воспоминаний часто происходит именно при паранойе и характерно для нее. Но поскольку я никогда не встречался с этим мужчиной и не имел возможности продолжить анализ женщины, моя гипотеза не может быть доказана.
   Можно пойти еще дальше в анализе этой якобы реаль­ной «случайности». Не думаю, что это было тиканье часов или вообще был какой-либо шум. Женщина могла испытать ощущение удара или стука в клиторе, а впоследствии спро­ецировать его как восприятие внешнего объекта. Такого рода ощущения могут появляться в сновидениях. Одна моя пациентка, страдавшая истерией, как-то рассказала мне ко­роткое пробуждающее сновидение, к которому она не могла подобрать никакой ассоциации. Ей просто приснилось, что кто-то постучал в дверь, и она проснулась. Никто не стучал, но предыдущие несколько ночей она просыпалась от тре­вожащих ощущений поллюций: таким образом, у нее по­явился мотив просыпаться, как только она чувствовала пер­вый признак полового возбуждения. Таким был «стук» в ее клиторе. В случае с нашей параноической пациенткой я бы предположил за случайным шумом подобный процесс про­ецирования. Разумеется, я не могу ручаться, что за время нашего короткого знакомства пациентка, которая довольно неохотно уступила принуждению, правдиво поведала мне обо всем, что произошло во время двух встреч любовников. Но изолированное сжатие клитора не противоречило бы ее словам о том, что не было никакого контакта гениталий. В том, что она впоследствии отвергла мужчину, наряду с «совестью» несомненно сыграло свою роль и то, что она не получила достаточного удовлетворения.
   Давайте снова рассмотрим тот примечательный факт, что пациентка защищалась от своей любви к мужчине с помощью параноической мании. Ключ к пониманию этого может быть найден в истории развития мании. Как мы и ожидали, поначалу эта мания была направлена против жен­щин. Но теперь на этой параноической основе был совершен переход от женского к мужскому объекту.  Такое движение необычно для паранойи; как правило, мы находим, что жертва преследования остается фиксированной на том же человеке и, следовательно, привязанной к тому же полу, к которому принадлежали объекты ее любви до того, как произошла параноическая трансформация. Но невротичес­кое расстройство не может препятствовать движению такого рода, и возможно, наше наблюдение типично для многих случаев. Не только при паранойе может происходить мно­жество подобных процессов, которые еще не рассматри­вались с этой точки зрения, - и среди них хорошо известные. Например, так называемая бессознательная привязанность неврастеника к инцестуозному объекту любви препятствует ему в выборе незнакомой женщины в качестве объекта и ограничивает его сексуальную активность фантазией. Но в пределах фантазии он достигает прогресса, который заказан ему в реальности, и преуспевает в замещении матери или сестры внешними объектами. Поскольку вето цензуры не включается в действие по отношению к этим объектам, он может осознать свой выбор в фантазиях этих замещающих образов.
   В таком случае эти феномены представляют собой по­пытку продвижения, исходя из нового основания, которое, как правило, было приобретено в порядке регрессии; мы вполне можем поставить рядом с ними прилагаемые при некоторых неврозах усилия возвратить позицию либидо, некогда им занимаемую, но затем потерянную. Разумеется, вряд ли можно провести концептуальную черту, разделяю­щую эти два класса феноменов. Мы слишком склонны думать, что конфликт, который лежит в основе невроза, приходит к своему завершению с формированием симптома. В действительности, борьба может продолжаться различ­ными путями и после этого. Все новые и новые компоненты инстинктов могут исходить от обеих сторон, тем самым продлевая эту борьбу. Ее объектом становится сам симптом; определенные тенденции, стремящиеся сохранить его, на­ходятся в конфликте с другими, которые добиваются его устранения и восстановления status quo ante[3].  Нередко наряду с другими направлениями работы обращаются к поиску методов сделать симптом ненужным посредством попытки обрести вновь то, что было утрачено и что теперь захвачено симптомом. Эти факты проливают свет на высказывание К. Г. Юнга по поводу того эффекта, что «психическая инерция», противостоящая изменениям и прогрессу, явля­ется фундаментальной предпосылкой невроза. Эта инерция поистине в высшей степени своеобразна; она является не общим, но весьма специализированным свойством психики; она не всемогуща даже в пределах своей собственной сферы, но борется против тенденций к прогрессу и выздоровлению, которые сохраняют активность даже после формирования невротических симптомов. Если мы попытаемся найти ис­ходный пункт этой инерции, то обнаружим, что она является проявлением довольно ранних сцеплений — разложить ко­торые очень трудная задача — между инстинктами и впе­чатлениями и объектами, связанными с этими впечатле­ниями. Эффект этих сцеплений заключается в том, что они приводят развитие соответствующих инстинктов к состо­янию покоя. Или, иными словами, эта специализированная «психическая инерция» всего лишь другое название (хотя вряд ли лучшее) для того, что в психоанализе мы привыкли называть «фиксацией».
   
   КАРЛ АБРАХАМ 
   Карл Абрахам (1877 - 1925) был одним из наиболее ранних последователей Фрейда. В 1907 г. Абрахам приехал в Вену в качестве гостя Общества психоаналитических сред, небольшой группы тех, кто встречался для обсуждения проблем психоанализа, из которой впос­ледствии образовалась разветвленная структура психоаналитических организаций. Среди членов этого общества и его первых гостей были Адлер, Юнг, Ранк и Ференци. 
   Практикуя психоанализ в Берлине, где он был лидером небольшой группы немецких психоаналитиков, Абрахам одновременно входил в круг наиболее близких к Фрейду психоаналитиков. Одним из первых он применил психоанализ к изучению психозов, в особенности к лечению депрессивных состояний. 
   Главный вклад Абрахама в развитие психоаналитической теории был результатом его интереса к стадиям детского развития: оральной, когда ребенок получает удовольствие от сосания или покусывания; анальной, когда удовольствие протекает от экскреторной деятельности, и, наконец, генитальной, или сексуальной стадий. 
   В данном случае, связанном с определенными формами фети­шизма, мы видим интерес Абрахама к эротическим зонам. Заметим, между прочим, что с тех пор, как психоаналитические знания стали достоянием широкой публики, симптомы фетишизма стали редкостью. В этом случае, описанном в 1910 г., объясняется важная роль, которую играет фетишизм в определенных типах эмоциональных затруднений. Абрахам также указывает на то, что при перверсиях возможно зна­чительное ослабление сексуальной активности вопреки тому общему представлению об извращенцах как о представляющих опасность ввиду своей чрезмерно активной сексуальной жизни. 
   Этот случай* также помогает уяснить механизмы вытеснения и частичного вытеснения. Под термином вытеснение психоаналитики обычно подразумевают исключение из сознания чувств или мыслей, которые сознательный разум находит неприемлемыми. 
   
   Мужчина, который любил корсеты 
   (1910)
   Лишь недавно психоанализ стал уделять пристальное внимание проблемам фетишизма. Наблюдение показало, что во многих случаях фетишизм и невроз присутствуют у одного и того же индивида. Фрейд коротко затронул этот факт и проследил связь феноменов с определенными и разнообразными формами вытеснения, которое он назвал «частичным вытеснением». Вследствие этого с противопос­тавлением невроза и фетишизма, некогда настойчиво ут­верждаемым, было покончено.
   Анализ случая фетишизма туфли и корсета, который я собираюсь рассмотреть, привел меня к определенным вы­водам в отношении психогенезиса этой формы фетишиз­ма; это воззрение было подтверждено также и другими случаями.
   Мы должны принять в качестве основания такой ано­малии специфическую сексуальную конституцию, которая характеризуется необычной силой определенных частичных влечений. При таком условии комплекс фетишистских фе­номенов формируется при сотрудничестве двух факторов, а именно: уже упомянутого частичного вытеснения и про­цесса смещения, который мы детально рассмотрим.
   
   Описание случая будет максимально кратким. Во время проведения анализа пациенту было двадцать два года, и он был студентом технического колледжа. В начале лечения он передал мне автобиографию, в которой подробно описы- валась его сексуальная жизнь. Первое, что обращало на себя внимание, было то, что в зрелом возрасте он в отличие от своих сверстников не разделял их сексуального интереса к женщинам. Но он не испытывал также никаких любовных в обычном смысле чувств по отношению к представителям мужского пола. Сознательное знание о наиболее важных факторах сексуальной жизни было приобретено им очень поздно. И как только он получил такое знание, у него - возникла мысль, что он окажется импотентом. Кроме этого, он питал сильную антипатию к способу удовлетворения собственными руками, который столь обычен в его воз­расте.
   Его сексуальные интересы повернулись в другом на­правлении. В возрасте четырнадцати лет он начал связывать себя, повторяя это всяческий раз, когда его никто не бес­покоил дома. Ему доставляли удовольствие книги, в кото­рых шла речь о приковывании или привязывании: напри­мер, истории о краснокожих индейцах, в которых плен­ников привязывали к столбу и подвергали пыткам. Но он никогда не пытался связать другого человека, как и не испытывал влечения к такому обращению со стороны дру­гого.
   Когда ему было около пятнадцати лет, во время пре­бывания на курорте он увидел мальчика восьми или десяти лет, который немедленно привлек его внимание своими элегантными туфлями. В своей автобиографии он писал: «Всякий раз, когда я смотрел на эти туфли, я испытывал огромное удовольствие и хотел, чтобы это повторялось вновь и вновь». По возвращении домой он начал интересоваться элегантными туфлями, в особенности теми, которые носили его товарищи в школе. Этот интерес вскоре перешел на женские туфли и перерос в страсть. «Мои глаза приковы­вались к женским туфлям как будто под влиянием какой-то волшебной силы... Но уродливые туфли отталкивали меня и наполняли меня отвращением». Поэтому созерцание изящ­ных туфель на женщинах вызывало в нем «внутреннее ли­кование». Часто это чувство удовольствия переходило в силь­нейшее возбуждение, особенно при виде лакированных бо­тинок на высоком каблуке наподобие тех, которые носят дамы полусвета. Однако не внешность этих туфель являлась при­чиной этого возбуждения, но яркая мысленная картина того неудобства, которое они должны были причинять человеку, их носящему. Для того чтобы самому непосредственно испы­тать это чувство жмущих туфель, он часто надевал собственную обувь не на ту ногу, втискивая правую ногу в левый ботинок и наоборот.
   Интерес к корсетам появился у него вскоре после про­буждения интереса к обуви. Когда ему было шестнадцать, он завладел старым корсетом матери, иногда тесно зашну­ровывал себя в нем и даже носил его под обычной одеждой вне дома. Очень характерно следующее описание в его автобиографии: «Если я вижу туго затянутых женщин или девушек и мысленно представляю то давление, которое должен оказывать корсет на грудь и тело, у меня может появиться эрекция. В таких случаях мне часто хотелось быть женщиной, потому что тогда я мог бы туго затягиваться в корсет, носить женские ботинки на высоком каблуке и стоять перед магазинами, где продаются корсеты, не привле­кая внимания. Это невозможно, но мне часто хотелось носить женскую одежду, корсеты или туфли». Высматри­вание туго затянутых талий или элегантных туфель стало наиболее важной формой его сексуальной активности. Этот интерес занимал главное место в его мечтах. Ночью он часто видел эротические сновидения о корсетах, плотном зашнуровании и т.п. И как мы уже сказали, у него было пристрастие к чтению историй садистского характера. Все, что касалось этих наклонностей, он хранил в строгом сек­рете, пока не обратился за советом к специалисту, а тот направил его ко мне для психоанализа. С самого начала я скептически относился к результату терапии.
   В данном случае нельзя обнаружить случайных причин, которым в более ранней литературе по этому предмету приписывается большое значение в этиологии фетишист­ских тенденций. Тот факт, что пациент, будучи мальчиком, видел, как его мать надевала свой корсет, не мог оказать воздействие в качестве психической травмы. Его интерес к корсетам матери или, позднее, к туфлям мальчика, без сомнения, являлся выражением перверсии, которая уже су­ществовала. Этим обстоятельствам никак нельзя приписать этиологическое значение.
   Что явно обращает на себя внимание в этом и всяком другом случае подобного рода, так это чрезвычайное ослаб­ление сексуальной активности индивида. Фактически трудно говорить о сексуальной активности в случае этого пациента, кроме его ранних попыток зашнуровывать и связывать себя. Он никогда не осуществлял никаких садистских или других желаний по отношению к людям; свои желания этого рода он полностью удовлетворял с помощью фантазии. Прак­тически он никогда не выходил за пределы автоэротизма.
   Но если, с одной стороны, мы обнаружили слишком мало свидетельств сексуальной активности пациента, то, с другой стороны, мы видели отчетливо проявлявшееся у него сексуальное влечение к созерцанию. Однако даже это вле­чение отклонилось от действительной сферы своего инте­реса. Он был направлен не на тела других людей в их целом, не на их первичные или вторичные половые при­знаки, но на определенные предметы их одежды. Т.е. он был направлен не на обнаженное тело, а на то, что его скрывает. И здесь снова-таки пациент «специализировался» на обуви и на стягивающей части одеяния верхней части женского тела. Сексуальное желание не выходило за пределы созерцания этих объектов.
   Следовательно, это вопрос фиксации на предваритель­ной сексуальной цели. Тем не менее вид женских туфель доставлял ему удовольствие, только если они элегантно выглядели; неуклюжая и уродливая обувь вызывала у него чувство отвращения. Следовательно, бок о бок с сексуальной переоценкой фетиша мы находим отчетливую тенденцию к его эмоциональному отталкиванию точно так же, как и в случаях с невротиками. Требование высокой эстетичности, которое фетишист туфель предъявляет своему сексуальному объекту, указывает на сильную потребность в идеализации последнего.
   Хотя сексуальная активность пациента была значитель­но ослаблена и хотя его влечения находили удовлетворение в достижении предварительных сексуальных целей, из этого никоим образом не следует, что ему была свойственна фун­даментальная, первичная ослабленность либидо. Анализ не­врозов ясно показал, что чрезвычайно сильные поначалу влечения могли быть парализованы вытеснением. И анализ настоящего случая обнаружил подобное же положение ве­щей. Многочисленные факты, только некоторые из которых можно привести, показали, что активные садистские час­тичные влечения пациента и его сексуальное удовольствие от созерцания первоначально были ненормально сильными. Но оба влечения, которые действовали в теснейшем «сли­янии» (Адлер) друг с другом, были захвачены вытеснением.
   Казалось, однако, что и другие частичные влечения были включены в процесс вытеснения. Особая потребность фетишиста в эстетической ценности его сексуального объек­та указывает на то, что либидо первоначально было направ­лено на определенные сексуальные цели, которые боль­шинству нормальных взрослых людей кажутся особенно неэстетичными и вызывают у них отвращение. Перед тем как я взялся за этот анализ, мое внимание было привлечено к определенной сфере жизни влечений. В частной беседе профессор Фрейд сообщил мне, основываясь на собствен­ном опыте, что вытеснение копрофильного удовольствия от запаха играло особую роль в психогенезисе фетишизма ног. Мои собственные исследования полностью подтверж­дают это воззрение. В данном случае фетишизма я обна­ружил, что пациент первоначально испытывал необычно сильное удовольствие от обоняния «внушающих отвраще­ние» запахов тела. Вытеснение его копрофильного удо­вольствия от запаха, его скопофилия* и его сексуальная деятельность привели к формированию компромиссных об­разований. И именно эти компромиссные образования кон­ституируют характерные особенности фетишизма ног.
   Встречаются случаи фетишизма, в которых сексуальная аномалия проявляется в невытесненном, т.е. совершенно сознательном наслаждении от вызывающих отвращение за­пахов. При этом так называемом фетишизме запаха удо­вольствие часто получают от запаха потных и нечистых ног; последние же в свою очередь пробуждают скопофильные влечения пациента. В данном случае оказалось, что пациент прошел через ступень, соответствующую фетишизму запаха, после чего произошла своеобразная модификация, посред­ством которой осфресиолагния[4] подверглась вытеснению, и его удовольствие от смотрения сублимировалось в удо­вольствие от созерцания обуви, наделенной эстетической ценностью.
   Но по какой причине скопофильные и осфресиолагни- ческие влечения пациента могли столь явно обратиться на ноги вместо того, чтобы быть направленными на половые органы и их секреции? Некоторые наблюдения заставили меня подозревать, что поначалу оба влечения были связаны с зонами гениталий, но в спор с ними преждевременно вступили другие эрогенные зоны. Преобладание эрогенных зон этого рода (рот, анус и т.д.) нам хорошо известно из теории сексуальных аберраций, а также из многочисленных анализов неврозов и сновидений.
   И действительно, анализ пациента показал, что дово­льно рано генитальная зона натолкнулась на соперничество со стороны анальной зоны. В период детства чисто сексу­альный интерес уступил место интересу к процессам экс­креции, и уже в возрасте половой зрелости пациента за­хватила другая волна вытеснения с подобной же (женской) целью. Необычно долгое время он сохранял инфантильные представления о том, что процессы экскреции имеют зна­чение сексуальной функции. Соответствующий характер был присущ и символизму его сновидений. Его скопофилия и осфресиолагния - в той мере, в какой они не были смещены на ноги, - были направлены на функцию и продукты мо­чеиспускания и испражнения.
   Воспоминания пациента о раннем детстве были связаны главным образом с впечатлениями запаха и уже только во вторую очередь с впечатлениями созерцания. При всяком его мысленном обращении к тому времени у него часто возникали некоторые навязчивые представления. Одним из них был запах йодоформа и пироксилиновой кислоты - веществ, использовавшихся его матерью в период его дет­ства. Другой - сцена на морском курорте, когда он видел свою мать заходящей в воду. Действительно, значение этой сцены удалось объяснить только с помощью его ас­социации, и оно заключалось в следующем: один или два раза он запачкался, и тогда мать относила его в море, чтобы помыть.
   Множество воспоминаний, связанных с запахом, воз­никли у него о позднем периоде детства. Например, ему вспомнилось, как в комнате своей матери он нашел пакет с волосами, запах которых был ему приятен; он вспомнил также о том, что обнимал свою мать для того, чтобы обонять запах из подмышек. В еще одном воспоминании из раннего детства его мать держала у одной груди его младшую сестру, а он сам касался ртом другой груди, и ему нравился запах материнского тела.
   Такая любовь пациента к своей матери продолжалась до десяти лет, и вплоть до этого возраста он довольно часто спал в ее кровати. Но в возрасте десяти лет его нежное чувство уступило место неприязни. Он просто терпеть не мог запах женского тела. И тогда же, когда его удовольствие от запахов подвергалось вытеснению, его сексуальный инте­рес отвратился от женщин и перешел на ближайший муж­ской объект — его отца. В связи с этим переносом и вышел на передний план его интерес к выделениям тела. Несо­мненно, его интерес был направлен на эти процессы бла­годаря некоторым привычкам его отца, который, например, нередко справлял нужду, не стесняясь своих детей. Фантазии мальчика в значительной степени занимало все, что касалось этой функции у него самого и у его отца.
   С этим переносом сексуального интереса пациента на своего отца было тесно связано его желание быть женщиной, которое, как мы знаем, активно проявилось по достижении половой зрелости. В его сознании, однако, это желание никак не соотносилось с выполнением сексуальной функции женщины. Оно было направлено на то, чтобы «носить плот­но зашнурованные женские туфли и корсеты, как это делают женщины, и иметь возможность смотреть на них в витринах магазинов, не привлекая внимания». Как уже было сказано, он пару раз действительно надевал корсет под одежду в этом возрасте. Его желание быть женщиной проявлялось бессознательно многообразными способами, о которых мы еще будем говорить.
   
   Его инфантильные побуждения протеста и ревности необходимо обращались то против отца, то против матери, что, в свою очередь, ассоциировалось с фантазиями о смерти 
   и кастрации, в которых пациент исполнял то активную, то пассивную роль. Объектом его активных фантазий о каст­рации была его мать, которой его инфантильное вообра­жение приписывало мужской половой орган, в то время как пассивные фантазии о кастрации соответствовали его желанию быть женщиной. Эти фантазии восходили к тому времени, когда он полагал, что женский пол первона­чально обладал пенисом, но лишился его вследствие кас­трации. Все эти представления занимали много места в его сновидениях. Иногда ему снилось, что он должен ампу­тировать палец у женщины или сделать операцию своему отцу, а потом мать помогала ему зашить рану. В других сновидениях появлялся мотив обезглавливания ребенка. В одном из повторяющихся сновидений, о которых стоит упомянуть, за ним гнался человек с ножом в руке. Это исключительное развитие кастрационного комплекса свиде­тельствует о первоначальной силе его садо-мазохистских побуждений.
   Кастрация в фантазиях пациента не только имела зна­чение оскопления, но также была связана с той всегда особенно интересовавшей его мыслью, что кастрация делает невозможным мочеиспускание. Отсюда тянутся связи к дру­гому комплексу представлений.
   Все невротики, у которых особенно выраженными эро­генными зонами являются анальная и уретральная области, обнаруживают тенденцию к задерживанию испражнений. У нашего пациента эта тенденция была необычайно сильной. Его многочисленные детские воспоминания касаются того удовольствия, которое он получал, предаваясь этому за­нятию. С этим же был связан и имеющийся у него не­вротический симптом - «прерывистое мочеиспускание».
   На протяжении всей своей жизни пациент предавался фантазиям, в которых он был вынужден воздерживаться от того, чтобы справлять нужду. Например, ему нравилось воображать, что он был привязан к столбу индейцами и был принужден удерживать в себе содержание мочевого пузыря и кишок. В этой фантазии присутствовал сильный элемент мазохизма. Другим из его любимых представлений было то, как он был исследователем Арктики и жуткий холод не давал ему даже ненадолго открыть одежду для того, чтобы удовлетворить зов Природы. Эти же мотивы наряду с некоторыми другими лежали в основе его эк­спериментов по привязыванию себя; и немаловажно, что это все происходило в туалете. В данном случае это свя­зывание, которое играет значительную роль в фантазиях садистов и мазохистов, получило свое значение вследствие связи с функциями испражнения. Тугое зашнуровывание создавало давление на кишки и мочевой пузырь, что до­ставляло пациенту удовольствие; а когда он в первый раз надел корсет, у него появилась эрекция, и он, так сказать, спустил воду. Важная составляющая мотива  зашнуровы­вания была найдена в некоторых его автоэротических при­вычках, связанных со сжатием гениталии.
   Доминирующей у нашего пациента была анальная зона. В детстве это способствовало определенной автоэротической практике, а именно: он старался садиться так, чтобы каблуки прижимались к анальной области. А в его воспоминаниях мы находим прямую связь между ногой и анусом, где каблук более или менее соответствовал мужскому органу, а анус - женскому. Эта связь еще усиливалась его копрофильным удовольствием от запаха. А его автоэротизм находил неог­раниченное удовлетворение в обонянии его собственных экскреций и секреций. В раннем возрасте ему доставляли удовольствие запахи, исходящие от кожи, области гени­талии, ног. Таким образом, ноги вполне могли получить значение гениталии в его бессознательных фантазиях. Мож­но добавить также в отношении его копрофильного удо­вольствия от запаха, что множество из его сновидений разворачивались в туалете или выполняли анально-эротические желания посредством прозрачной символики. Одним из ха­рактерных было для него сновидение, в котором он вкладывал свой нос меж двух больших полушарий.
   Уже было сказано, что скопофильное влечение пациента было также направлено главным образом на экскременты. Ему часто снились его отец и брат в ситуациях этого рода; также вода встречалась в качестве символа в большинстве его сновидений, чему ярким примером может быть следующее. Он был в лодке со своим братом, и они проплывали через гавань. Для того, чтобы выйти из гавани, им нужно было миновать странное сооружение, которое выглядело как дом на воде. Затем они вышли на открытый простор, но неожиданно оказались на сухой земле, причем лодка двигалась по улице, не касаясь земли. Затем они летели по воздуху, и на них смотрел полицейский. Попробую в не­скольких словах изложить толкование этого сновидения. Слово «гавань»(Haffen) имеет двойное значение, поскольку в некоторых диалектах Haffen  означает горшок. Слово «лод­ка» (Schiff ) очень похоже на слово, которое в грубом упот­реблении имеет значение «мочиться» (Schiffen ). Строение в гавани напоминает конусообразные колонны храма, а другая ассоциация - Колосс Родосский. Колосс представляет че­ловека с широко расставленными ногами над входом в гавань Родоса. Это напоминало пациенту отца, которого он видел в подобном положении, когда тот мочился. После­дующее путешествие в лодке в компании своего брата, которое частью проходило по воздуху, было связано с дет­скими воспоминаниями о нередких среди мальчиков соревнованиях, касающихся процесса мочеиспускания. Некоторое значение в этом сновидении имеет также экс­гибиционистский фактор, поскольку мочеиспускание проис­ходило перед полицейским, а из опыта известно, что предс­тавители власти в сновидениях означают отца. 
   Необычайно богатый сновидческий материал, предос­тавленный пациентом в ходе его анализа, содержал большое количество сновидений на подобную тему. Из поражающего разнообразия этих сновидений можно заключить, что в его фантазиях необычайно много места занимало копрофильное удовольствие от созерцания. Следует упомянуть, что он проявлял черты характера, связанные с сублимированным анальным эротизмом; особенно выпукло проявлялись такие черты, как педантичная бережливость и любовь к порядку.
   То, в какой степени нога вытеснила пенис в сознании пациента, ясно видно в его сновидениях, два из которых я кратко перескажу. В одном из них он носил тапочки, изношенные сзади настолько, что видны были пятки. Это сновидение оказалось эксгибиционистским. Пятка служила замещением полового органа, как это часто бывает в экс­гибиционистских сновидениях. Типичным был и аффект тревоги. В другом сновидении пациент касался ногой жен­щины и таким образом запачкал ее. Здесь все понятно без дальнейших комментариев.
   Теперь ясно, почему пациента так интересовали высо­кие каблуки на женских туфлях. Каблук туфли соотносится с пяткой ноги - частью тела, которая в силу вытеснения приняла значение мужского полового органа. Таким обра­зом, склонность пациента к женским ногам и тому, что их скрывает, и в частности к каблукам, явилась продолжением его инфантильного сексуального интереса к предполагае­мому пенису у женщин.
   Приведенные здесь факты представляют лишь неболь­шую часть выявленного в ходе анализа материала, но мне это кажется достаточным для того, чтобы показать, что нога может выступать как замещение гениталий. Скопофильные и осфресиофильные влечения пациента, которые были с самого начала направлены преимущественно на экскреции, претерпели далеко идущие, хотя, разумеется, очень разно- родные изменения. Если осфресиофильное влечение было у него в значительной степени подавлено, то скопофильное влечение заметно усилилось, но в то же время отклонилось от первоначальной сферы своего интереса и идеализирова­лось. Именно к этому последнему процессу, который за­тронул второе из двух рассматриваемых влечений, вполне применим термин Фрейда «частичное вытеснение».
   Уже после этого случая я неоднократно имел возмож­ность анализировать фетишистские черты у невротиков, у которых эти черты формировали вторичные симптомы; и всякий раз я приходил к тем же самым заключениям от­носительно важности этих влечений, составляющих основу фетишистских симптомов в данном случае. Вследствие этого однообразия результатов я не привожу новый материал из этих более поздних случаев.
   Следует сказать несколько слов о терапевтическом эф­фекте психоанализа в этом и других случаях фетишизма. Мне не удалось устранить фетишистские симптомы в этом конкретном случае; но благодаря аналитическому истолко­ванию власть сексуальной аномалии над пациентом значи­тельно уменьшилась, и в то же время значительно усилилось его сопротивление влечению к женским туфлям и т.п., и уже в процессе анализа появились нормальные сексуальные влечения. Я думаю, что если бы лечение продолжалось с неослабевающей настойчивостью, то вполне возможно, что постепенно удалось бы достичь нормального либидо.
   Терапевтический исход кажется более благоприятным в тех случаях, когда черты фетишизма не так отчетливо выражены, например, когда они сочетаются с неврозом. Случай, подвергавшийся мной анализу не так давно, пока­зывает, что психоанализ, по-видимому, может устранить как невротические, так и фетишистские симптомы и при­вести в норму сексуальное влечение у пациента.
   
   ШАНДОР ФЕРЕНЦИ 
   Шандор Ференди (1873 - 1933), венгерский врач, один из первых учеников Фрейда, присоединился к «Обществу психологических сред» в 1908 г. и стал одним из ближайших личных друзей Фрейда. 
   Основной вклад Ференци в психоанализ заключается в развитии более активной техники, давшей возможность сократить курс психо­анализа и позволившей работать со случаями, неподдававшимися изле­чению более ортодоксальными или пассивными методами психоана­лиза. 
   В данном случае истерической ипохондрии, описанном в 1919 году, Ференци демонстрирует некоторые из своих активных методов, он также показывает значение подавленных эмоций как причины эмо­ционального расстройства; примером может служить вытесненное жела­ние смерти своего ребенка у его пациентки и ее тщетные попытки найти выход в «безумии». Кроме того, в данном случае проявилось желание многих женщин обладать пенисом, чтобы либо сравняться с мужчинами, либо (как у пациентки Ференци) иметь возможность полу­чать сексуальное удовлетворение без участия мужчины. Нам кажется, этот случай* показывает еще и то, что вытесненное бессознательное желание смерти может быть столь Же патогенным, сколь и вытесненная сексуальность. 
   "«Психоанализ одного случая истерической ипохондрии». Из кн.: Новые разработки по теории и технике психоанализа. 
   
   Краткий анализ случая ипохондрии  
   (1919)
   Вследствие того, что метод психоаналитической техники предполагает довольно медленный и утомительный прогресс в лечени, общее впечатление в каждом отдельном случае смазывается, и поэтому сложные взаимосвязи индивидуаль­ных факторов заболевания лишь время от времени привле­кают к себе внимание.
   Ниже я опишу случай, в котором лечение проходило очень быстро, а клиническая картина (и по форме, и по содержанию очень интересная и разнообразная) развора­чивалась крайне драматично, почти без перерывов, подобно кинематографической ленте.
   Пациентку, молодую привлекательную иностранку, на­правили ко мне на лечение ее родственники после того, как уже были испробованы различные другие методы. Она производила довольно неблагоприятное впечатление. Наи­более ярко у нее был выражен симптом чрезмерной тревоги.  Ее заболевание не было агорафобией в точном смысле (страх открытого пространства [Ред.]): несколько месяцев она не могла находиться без постоянного присутствия другого че­ловека; стоило ей остаться одной, как ее приступы тревоги усиливались, даже ночью она вынуждена была будить своего мужа или любого, кто оказывался рядом, и часами без перерыва рассказывала им о своих тревожных мыслях и ощущениях. Она жаловалась на ипохондрические ощущения в теле и связанный с ними страх смерти, на ком в горле, на «покалывание» изнутри черепа (эти ощущения вынуж­дали ее все время трогать свое горло и кожу лица); она чувствовала, что у нее удлиняются уши или раскалывается голова спереди; ее мучили сердцебиения и т.п. В каждом таком ощущении, в состоянии предчувствия которых она находилась постоянно, она видела признаки приближаю­щейся смерти; кроме того, ее нередко посещали мысли о самоубийстве. Ее отец умер от атеросклероза, и ей все время чудилось, что это ждет и ее; еще ей казалось, будто она сходит с ума (как ее отец) и должна будет умереть в су­масшедшем доме. Когда на первом осмотре я обследовал ее горло на предмет возможной анестезии (нечувствитель­ности [Ред.]) или гиперестезии (сверхчувствительности [Ред.]), она сразу же сконструировала себе из этого новый симптом. Часто она становилась перед зеркалом и начинала рассматривать свой язык, желая узнать, не произошли ли с ним какие-то изменения. После наших первых бесед, которые прошли в продолжительных и монотонных жалобах на эти ощущения, эти симптомы показались мне неподда­ющимися изменению, ипохондрическим типом помешатель­ства, напоминающим несколько подобных случаев в то вре­мя, свежих в моей памяти.
   Через некоторое время в ее внешности произошли не­которые изменения. Она казалась несколько истощенной. Может быть, дело в том, что я ни разу не попытался успокоить ее или как-либо еще повлиять на нее, но позволял ей беспрепятственно изливать свои жалобы. Проявились также едва заметные признаки переноса; после каждой бе­седы она чувствовала себя спокойнее и с нетерпением ожи­дала следующего сеанса и т.д. Она очень быстро схватила, как работать со «свободными ассоциациями», но при самой первой попытке эти ассоциации привели ее в безумное и болезненное возбуждение. «Я - N.N. - промышленник». (Здесь она называла имя своего отца, и в ее манере появлялось явное самомнение.) После этого она вела себя так, будто она действительно была своим отцом, выдавала заказы для складов и магазинов, ругалась (довольно грубо и не стесняясь, как это делают обычно в том районе), потом повторяла сцены, разыгрывавшиеся ее отцом, когда он со­шел с ума, перед его отправлением в сумасшедший дом. В конце этого сеанса, однако, она вполне нормально ориен­тировалась, мило попрощалась и спокойно позволила про­водить себя домой.
   Следующий сеанс она начала с продолжения той же сцены; она снова и снова повторяла: «Я - N.N. У меня есть пенис». В промежутках она разыгрывала детские сцены, в которых уродливая няня грозила поставить ей клизму, потому что сама она не хотела испражняться. Последующие сеансы состояли либо из ипохондрических жалоб, либо из эпизодов отцовского безумия, а вскоре к этому добавились страстные фантазии на основе переноса. Она требовала — откровенным крестьянским языком - чтобы ее сексуально удовлетворили, и напыщенно обращалась к своему мужу, который не мог сделать этого как следует (и который, однако, с этим не соглашался). Ее муж впоследствии говорил мне, что с этого времени пациентка действительно часто просила его о сексуальном удовлетворении, хотя перед тем длительный период отказывала ему.
   После этих эмоциональных разгрузок ее маниакальное возбуждение успокаивалось, и мы могли изучать предыс­торию ее болезни. Когда разразилась война, ее муж был призван, и ей пришлось заменить его в делах; она, однако, не могла справиться с этим, потому что все время должна была думать о своей старшей дочери (в то время той было около шести лет), ей все время мешали мысли, что с дочерью что-нибудь может случиться, пока ее нет дома, так что она при первой же возможности бежала домой. Ее старшая дочь родилась с рахитом и крестцовым менингоцеле, который был прооперирован, благодаря чему малышка осталась жить, но ее нижние конечности и мочевой пузырь были не­излечимо парализованы. Она могла лишь ползать на чет­вереньках, а ее недержание давало о себе знать «сто раз на день». «Это не имеет значения, все равно я люблю ее в тысячу раз больше, чем вторую (здоровую!) дочь». Это под­тверждали и все окружающие; пациентка баловала своего больного ребенка за счет второго, здорового; она не призна­вала, что чувствует себя несчастной из-за больного ребен­ка - «она такая хорошая, такая умная, у нее такое милое личико».
   Для меня было совершенно очевидным, что это явилось следствием частичного вытеснения у пациентки того, что в действительности она бессознательно ожидает смерти сво­его несчастного ребенка. Именно из-за этого бремени она была не способна справиться с возросшими в связи с войной нагрузками, и поэтому она нашла себе убежище от всего этого в болезни.
   Тщательно подготовив пациентку, я разъяснил ей свое понимание болезни, после чего — после тщетных попыток вновь укрыться в безумии или в переживании переноса - она постепенно сумела частично впустить в свое сознание ту огромную боль и тот стыд, которые ей доставлял ее ребенок.
   Теперь я смог прибегнуть к одному из методов «ак­тивной техники». Я отослал пациентку на один день домой, чтобы она после только что пережитого ею прозрения по­лучила возможность оживить те чувства, которые вызывали у нее ее дети. Будучи дома, она вновь бурно отдалась любви и заботе о больном ребенке, а при следующей беседе с видом триумфа заявила: «Вот видите, все это неправда! Я на самом деле люблю только мою старшую девочку!» и т.д. Но тут же ей пришлось с горькими слезами признать про­тивоположное; вследствие ее импульсивной, страстной на- туры у нее появились навязчивые идеи: ей казалось, что она душит, или вешает свою дочь, или проклинает ее сло­вами «Божий гром разрази тебя». (Это проклятие было знакомо ей из фольклора на ее родине.)
   В дальнейшем лечение двигалось по пути, пролагаемом переносом любви. Пациентка почувствовала себя серьезно задетой чисто медицинским подходом к ее повторяющимся заявлениям о любви, что невольно указывало на ее необычно развитый нарциссизм. Из-за сопротивления, вызванного бо­лезненным самомнением и самолюбием, мы потеряли не­сколько сеансов, но это позволило нам воспроизвести «ос­корбления», подобные тем, которых ей немало пришлось перенести. Я смог показать ей, что каждый раз, когда одна из ее многочисленных сестер выходила замуж (она была младшей), она чувствовала себя обиженной пренебрежением к себе. Ее ревность и жажда реванша заходили так далеко, что вне себя от зависти она донесла на родственницу, ко­торую застала с молодым человеком. Несмотря на свою заметную сдержанность и замкнутость, она была очень за­стенчива и обладала высоким мнением относительно своих физических и умственных качеств. Чтобы уберечься от риска слишком болезненных разочарований, она предпочитала все время оставаться в стороне от возможных соперниц. Теперь я вполне осознал ту удивительную фантазию, которой она дала выход в одной из своих лжесумасшедших выходок; она снова представляла себя своим (сумасшедшим) отцом и заявляла, что она хотела бы вступить в сексуальные отно­шения с самой собой. 
   Болезнь ее ребенка так сильно повлияла на нее только из-за ее (вполне объяснимой) идентификации  с собой; в прошлом ей самой пришлось испытать болезненные нару­шения ее собственной телесной целостности. В этот мир она также вошла с физическим изъяном: она страдала ко­соглазием, и в юности ей пришлось перенести операцию, которая доставила ей ужасные страдания, так как сходила с ума от мысли, что может ослепнуть. А кроме того, из-за своего косоглазия она постоянно была предметом насмешек других детей.
   Постепенно мы пришли к пониманию этих индивиду­альных ипохондрических переживаний. Ощущения в горле служили замещением ее желания того, чтобы все слушали ее и восхищались ее прекрасным голосом. «Покалывания» изнутри кожи головы оказались маленькими паразитами, которые однажды - к ее большому стыду - были у нее обнаружены; «удлинение ушей» было связано с тем, что однажды в школе учитель назвал ее «ослом» и т.д.
   Наиболее удаленным по времени воспоминанием, до которого нам удалось проникнуть, оказалось взаимное обна­жение с ее сверстником, происшедшее на чердаке его дома, и я не сомневаюсь, что эта сцена произвела сильнейшее впечатление на мою пациентку. Возможно, что именно посе­янная в тот момент зависть к пенису  сделала возможным ее удивительно точное отождествление со своим отцом в приступах бреда. («У меня есть пенис» и т.п.) Наконец, не нуждается в пространном объяснении то, что врожденная ненормальность ее старшего ребенка дала начало ее болезни, принимая во внимание, что она дала жизнь не мальчику, а двум девочкам (существам без пениса, которые не мо­гут - в отличие от мальчиков - правильно мочиться). Отсю­да тот бессознательный ужас, который она испытывала перед недержанием своей дочери. Более того, похоже, что болезнь ее первой девочки стала оказывать губительное влияние на нее именно тогда, когда оказалось, что второй ребенок тоже девочка.
   После второго посещения дома пациентка вернулась совершенно изменившейся. Она примирилась с мыслью, что предпочитает младшую девочку и что она желает смерти своей больной дочери; она перестала причитать по поводу своих ипохондрических ощущений и занялась планирова­нием того, чтобы как можно скорее вернуться домой. За этим внезапным улучшением я обнаружил сопротивление продолжению лечения. Из анализа ее сновидений я вынуж­ден был заключить, что у нее присутствует параноидальное недоверие к своему врачу; она думала, что я стремлюсь продолжать лечение с целью получить от нее побольше денег. С этой точки зрения я попытался найти подход к ее анальному эротизму, связанному с нарциссизмом (ср.  инфан­тильный страх перед клизмой), но добился успеха лишь отчасти. Пациентка предпочитала сохранить часть своих невротичес­ких аномалий и отправилась домой практически здоровой[5].
   Кроме необычно быстрого течения этой болезни, эпи- кризис (epicrisis, итог [Ред.]) этого случая представляет боль­шой интерес. Здесь мы имеем дело со смесью чисто ипо­хондрических и истерических симптомов, причем в начале анализа клиническая картина болезни была неотличима от шизофрении, в то время как в конце проявились (хотя и слабые) признаки паранойи.
   Механизм индивидуальных ипохондрических paresthe­sias (беспорядочные чувства, такие как зуд, чесотка и т.д.) весьма примечателен. Они восходят к нарциссическому пред­почтению пациенткой собственного тела, но впоследствии стали - что-то вроде «физической предрасположенности» - средством выражения истерических процессов (первоначаль­но воображаемых), например, ощущение удлинения ушей стало напоминанием о физической травме.
   Тем самым становится возможным наблюдение проблем (пока еще не решенных) органических основ взаимного перехода истерии и ипохондрии. Вероятно, на первый взгляд, один и тот же застой органического либидо - в соответствии с сексуальной конституцией пациента - может иметь или чисто ипохондрическую, или превращенную истерическую «суперструктуру». В нашем случае мы имели дело, несо­мненно, с комбинацией обеих возможностей, и истерическая сторона невроза сделала возможным перенос и психоана­литическую разрядку ипохондрических ощущений. Там, где такой возможности разрядки не существует, ипохондрик остается недоступным для лечения и фиксируется - часто до безумия - на ощущениях и наблюдении своей паресте­зии.
   Ипохондрия в чистом виде неизлечима; только там, где - как здесь - присутствуют невротические компоненты переноса, психотерапевтическое вмешательство может обе­щать некоторую надежду на успех.
   
   МЕЛАНИ КЛЯЙН 
   Мелани Кляйн, психолог, обучавшаяся у Ференци и у Абрахама (Abraham), начала применять психоанализ в Германии в 1919 году. В 1926 году переехала в Англию и здесь стала лидером одной из двух групп, на которые разделились британские психоаналитики. Другую группу возглавляла Анна Фрейд, дочь Зигмунда Фрейда. 
   Мелани Кляйн и члены ее группы считали, что даже при работе с очень маленькими детьми аналитику следует стремиться к исследо­ванию конфликтов влечений и после этого истолковывать их детям. Анна Фрейд занимала противоположную позицию, считая, что более целесообразный путь — понимание и уважение терапевтом инстинк­тивных влечений и психологической защиты ребенка, а также изме­нение их в нужном направлении. 
   После того, как Фрейд впервые провозгласил свои психоана­литические теории, одной из главных причин несогласия с его по­ложениями было неверие в теорию детской сексуальности. Фрейд попытался доказать большинству существование сексуальных фанта­зий у детей с помощью анализа неврозов у взрослых. Однако имелась значительная оппозиция взглядам Фрейда на сущест­вование сексуальных чувств у очень маленьких детей со стороны тех, кто заявлял, что взрослые неврозы нельзя считать аутентич­ным источником информации о ранних ощущениях, а следова­тельно, и о детской истории сексуальности. Поэтому они утверждали, что Фрейд, работая со взрослыми невротическими пациентами, мог просто иметь дело с фантазиями, развившимися у них в более поздний период. Так продолжалось до тех пор, пока не были разработаны техники для лечения детей, что позволило исследовать сексуальные чувства и фантазии у маленьких детей посредством прямого наблю­дения. 
   В то время как Фрейд пытался лечить ребенка, беседуя с отцом одного мальчика, а д-р Термина фон Хуг-Хельмут лечила детей старше шести лет, возможно, именно Мелани Кляйн была первой, кто изобрел метод лечения детей, начиная с трехлетнего возраста. Поскольку она обнаружила, что такие маленькие дети не способны работать с тера­певтом по методу словесных свободных ассоциаций, она предлагала им игрушки и наблюдала детские игры, находя в них пути для выра­жения того, чем были заняты бессознательные силы. Например, ребенку разрешалось играть с куклами, изображающими отца, мать, сестру или брата, и то, как ребенок манипулировал этими игрушками, принималось за показатели его инстинктивных чувств к членам его семьи. Следуя стилю Ференци, госпожа Кляйн и ее последователи интерпретировали поведение ребенка непосредственно ребенку или взрослому, не ожидая того, что пациент придет к своему собственному пониманию, как это делали более «пассивные» психоаналитики. 
   В предлагаемой статье Мелани Кляйн иллюстрирует, как про­водится анализ с ребенком при использовании техники игровой тера­пии. Детская игра, видимо, символизирует многие из его семейных проблем. 
   Этот случай* показывает, кроме того, значение раннего анализа для предотвращения развития серьезных психических расстройств у взрослых. 
   *«Обсессивный невроз шестилетней девочки». Из кн.: Психоанализ детей.  
   
   Ребенок, который не мог спать 
   (1924)
   У семилетней Эрны присутствовало множество серьезных симптомов. Она страдала от бессонницы, вызванной отчасти тревогой (обычно в форме страха перед грабителями) и отчасти рядом навязчивых действий. Последние состояли в том, что она лежала лицом вниз и билась головой о подушку, делала покачивающиеся движения, сидя или лежа на спине, а также в навязчивом сосании пальца и чрезмерной мастурбации. Все эти навязчивые действия, мешавшие ей спать ночью, продолжались и в дневное время. Особенно обращала на себя внимание мастурбация, которой она за­нималась даже при посторонних, например, в детском саду и причем уже продолжительное время. Она страдала серь­езными депрессиями, которые описывала такими слова­ми: «Что-то мне не нравится в жизни». В отношениях с матерью она была очень нежной, но временами ее поведение становилось враждебным. Она полностью закабалила свою мать, не давая ей свободы передвижения и надоедая ей постоянными выражениями своей любви и ненависти. Как выразилась однажды ее мать: «Она меня как будто прогла­тывает». Этого ребенка справедливо можно было бы назвать трудновоспитуемым. В страдающем выражении лица этой маленькой девочки можно было прочесть навязчивую грусть и странную недетскую серьезность. Кроме того, она прои­зводила впечатление необычайно преждевременно развитой сексуально. Первым симптомом, бросившимся в глаза во 
   время анализа, было ее сильное отставание в учебе. Она пошла в школу через несколько месяцев после того, как я занялась ее анализом, и сразу же стало ясно, что она не могла приспособиться ни к школьным занятиям, ни к своим школьным товарищам. То, что она чувствовала себя больной (с самого начала лечения она умоляла меня помочь ей), очень помогло мне в анализе.
   Эрна начала игру с того, что взяла маленький экипаж, стоявший на небольшом столе среди других игрушек, и толкнула его ко мне. Она объяснила, что собирается поехать ко мне. Но потом вместо этого она посадила в экипаж игрушечную женщину и игрушечного мужчину. Эти двое любили и целовали друг друга и двигались все время вниз и вверх. Игрушечный мужчина в другой коляске сталкивался с ними, переезжал и убивал их, а потом зажаривал и съедал. В другой раз борьба заканчивалась по-другому, и повер­женным оказывался нападавший; но женщина помогала ему и утешала его. Она разводилась со своим первым мужем и выходила за нового. Этот третий человек присутствовал в играх Эрны в самых различных ролях. Например, первый мужчина и его жена были в доме, который они защищали от грабителя, третий был грабителем и прокрадывался внутрь. Дом загорался, муж и жена сгорали в огне, оставался в живых только третий человек. Потом третий человек был братом, приходившим в гости; но когда он обнимал жен­щину, то бил ее по носу. Этим третьим маленьким человеком была сама Эрна. В ряде подобных игр она показывала, что желает оттеснить своего отца от матери. С другой стороны, в других ифах она прямо демонстрировала Эдипов комплекс - стремление избавиться от матери и завладеть своим отцом. Так, она заставляла игрушечного учителя давать детям уроки игры на скрипке, ударяя его головой[6] о скрипку, или стоять на голове, читая книгу. Потом она могла заставлять его бросать книгу или скрипку и танцевать со своей ученицей. Две другие ученицы целовались и обнимались. Здесь Эрна неожиданно спросила меня, разрешила ли бы я учителю жениться на ученице. В другой раз учитель и учительница — представленные игрушечными мужчиной и женщиной - давали детям уроки хороших манер, показывая им, как делать поклоны и реверансы, и т.д. Вначале дети были послушными и вежливыми (точно так же, как и Эрна всегда старалась быть послушной и хорошо себя вести), потом они внезапно нападали на учителя и учительницу, топтали их ногами, убивали и поджаривали их. Теперь они превра­щались в чертей и наслаждались мучениями своих жертв. Но тут неожиданно учитель и учительница оказывались на небе, а бывшие черти превращались в ангелов, которые, по словам Эрны, не знали о том, что были когда-то чертями - просто «они никогда не были  чертями». Бог-отец, бывший учитель, начинал страстно целовать и обнимать женщину, ангелы поклоняться им, и все снова были довольны - хотя вскоре так или иначе вновь происходила перемена к худшему.
   Очень часто в игре Эрна исполняла роль своей матери. При этом я была ребенком, а одним из самых больших моих недостатков было сосание пальца. Первым, что мне полагалось засунуть в рот, был паровозик. Перед этим она долго любовалась его позолоченными фарами, говоря: «Ка­кие они хорошенькие, такие красные и горящие», и потом засовывала их в рот и сосала. Они представляли собой ее грудь и грудь ее матери, а также отцовский пенис. За этими играми неизменно следовали вспышки ярости, зависти и агрессии против ее матери, сопровождаемые раскаянием и попытками исправиться и умиротворить ее. Играя кубиками, например, она делила их между нами так, чтобы ей доста­валось больше; потом она отдавала мне несколько штук, оставив себе меньше, но в конце все равно все сводилось к тому, что у нее оставалось больше. Если я должна была строить из этих кубиков, то она всегда могла доказать, что ее сооружение намного красивее моего, или устраивала так, чтобы мой дом разваливался как будто от несчастного случая. Из деталей игры было очевидно, что в этом занятии она дает выход давнему соперничеству с матерью. Позднее в ходе анализа она стала выражать свое соперничество в более прямой форме.
   Помимо игр она начала вырезать из бумаги разные фигурки. Однажды она сказала мне, что это она «рубит» мясо и что из бумаги идет кровь; после чего у нее началась дрожь и она сказала, что плохо себя чувствует. В одном случае она говорила о «глазном салате» (eye-salad), а в другом - о том, что она отрезает «бахрому» у меня в носу. Этим она повторила свое желание откусить мой нос, кото­рое она выразила при нашей первой встрече. (И дейст­вительно, она делала несколько попыток осуществить это желание.) Таким образом она демонстрировала свою тож­дественность с «третьим человеком», игрушечным мужчи­ной, разрушавшим и поджигавшим дом и откусывавшим носы. В данном случае, как и с другими детьми, резание бума­ги оказалось связанным с самыми разными факторами. Оно да­вало выход садистским и каннибальским импульсам и озна­чало разрушение родительских гениталий и всего тела ее матери. В то же время, однако, оно выражало и обратные им­пульсы, поскольку то, что она резала - красивая ткань, ска­жем - то, что бывало разрушено, затем восстанавливалось.
   От резания бумаги Эрна перешла к играм с водой. Небольшой кусочек бумаги, плавающий в бассейне, был капитаном утонувшего корабля. Он мог спастись, потому что - как заявила Эрна - у него было что-то «золотое и длинное», что поддерживало его в воде. Потом она отрывала ему голову и объявляла: «Его голова пропала; теперь он утонул». Эти игры с водой вели к анализу ее глубоких орально-садистских, уретрально-садистских и анально-садистских фантазий. Так, например, она играла в прачку, используя несколько кусочков бумаги вместо грязного дет­ского белья. Я была ребенком и должна была снова и снова пачкать свою одежду. (По ходу дела Эрна обнаружила свои копрофильские и каннибальские импульсы, жуя кусочки бумаги, заменявшие экскременты и детей наряду с грязным бельем.) Будучи прачкой, Эрна имела массу возможностей наказывать и унижать ребенка и играла роль жестокой ма­тери. Но и тогда, когда она идентифицировала себя с ребен­ком, она также удовлетворяла свои мазохистские стрем­ления. Часто она притворялась, что мать заставляет отца наказывать ребенка и бить его по попке. Такое наказание было рекомендовано Эрной, когда та была в роли прачки, как средство излечения ребенка от любви к грязи. Один раз вместо отца приходил волшебник. Он бил ребенка пал­кой по анусу, потом по голове, и когда он это делал, из волшебной палочки лилась желтоватая жидкость. В другом случае ребенку - довольно маленькому на этот раз - давали принять порошок, в котором было смешано «красное и белое». Такое лечение делало его совершенно чистым, и он вдруг начинал говорить, и становился таким же умным, как его мать*. Волшебник обозначал пенис, а удары палкой заменяли коитус. Жидкость и порошок представляли мочу, фекалии, семя и кровь, все то, что, согласно фантазиям Эрны, ее мать впускает в себя при совокуплении через рот, анус и гениталии.
   В другой раз Эрна неожиданно превратилась из прачки в торговку рыбой и стала громко сзывать покупателей. В ходе этой игры она открывала кран (который она обычно называла «кран со взбитыми сливками»), обернув его ку­сочком бумаги. Когда бумага промокала и падала в бассейн, Эрна разрывала ее и предлагала продавать, как будто это рыба. Неестественная жадность, с которой Эрна во время этой игры пила воду из крана и жевала воображаемую рыбу, совершенно ясно указывала на оральную зависть, которую она чувствовала во время начальной едены и в своих на­чальных фантазиях. Эта жадность очень глубоко повлияла на ее характер и стала центральной особенностью ее не­вроза[7]. Соответствие рыбы - отцовскому пенису, а также фекалий - детям очевидно вытекало из ее ассоциаций. У Эрны были различные виды рыбы для продажи, и среди них одна называлась «кокель-рыба»  (Kokelfish) или, как она неожиданно оговорилась кака-рыба  (Kakelfish). В то время, когда она резала их, она вдруг захотела испражняться, и это еще раз показало, что рыба для нее была равнозначна фекалиям, а резать рыбу соответствовало акту испражнения. Будучи торговкой рыбой, Эрна всячески старалась обмануть меня. Она получала от меня большое количество денег, но не давала взамен рыбы, и я ничего не могла сделать, потому что ей помогал полицейский; вместе они «вспенивали» день­ги, которые обозначали также и рыбу, и которые она по­лучила от меня. Этот полицейский представлял ее отца, с которым она совершала коитус и который был ее союзником против матери. Я должна была смотреть, как она «вспе­нивала» деньги или рыбу с полицейским, а потом должна была вернуть деньги с помощью воровства. Фактически я должна была делать то, что она сама хотела сделать по отношению к своей матери, когда была свидетельницей сексуальных отношений между отцом и матерью. Эти са­дистские импульсы и фантазии были основанием ее му­чительного беспокойства, которое она испытывала по отно­шению к своей матери. Она снова и снова выражала страх перед «грабительницей», которая будто бы «вынимала из нее все внутренности».
   Анализ этого театра и всех разыгранных сцен ясно указывал на их символический смысл - коитус между ро­дителями. Многочисленные сцены, в которых она была актрисой или танцором, которыми восхищаются зрители, указывало на огромное восхищение (смешанное с завистью), которое она испытывала к матери. Кроме того, часто при идентификации со своей матерью она изображала королеву, перед которой все кланяются. Во всех этих представлениях худшая участь доставалась именно ребенку. Все, что Эрна делала в роли своей матери - нежность, которую она испы­тывала к своему мужу, манера одеваться и позволять восхи­щаться собой - имело одну цель: возбудить детскую зависть. Так, например, когда она, будучи королевой, праздновала свадьбу с королем, она ложилась на диван и требовала, чтобы я, в качестве короля, легла рядом. Поскольку я отка­зывалась это делать, я должна была сидеть на маленьком стуле сбоку от нее и бить по дивану кулаком. Она называла это «взбивание», и это обозначало половой акт. Сразу же после этого она заявила, что из нее выползает ребенок, и она разыгрывала вполне реалистическую сцену, корчась от боли и издавая стоны. Ее воображаемый ребенок впос­ледствии делил спальню со своими родителями и вынужден был быть свидетелем сексуальных отношений между ними. Если он мешал им, они его били, а мать все время жало­валась на него отцу. Когда она в роли матери клала ребенка в кровать, она делала это только для того, чтобы избавиться от него и поскорее вернуться к отцу. С ребенком все время плохо обращались и мучили его. Его заставляли есть кашу, что было настолько противно, что он заболевал, в то время как его отец и мать наслаждались прекрасными кушаньями из взбитых сливок или из специального молока, приготовленного доктором, в имени которого соединялись слова «взбивать» и «наливать». Эта специальная еда, приготавлива­емая только для отца и матери, использовалась в бесконеч­ных вариациях, обозначая смешение веществ при коитусе. Фантазии Эрны по поводу того, что во время сношения ее мать принимает в себя пенис и семя ее отца, а ее отец принимает в себя грудь и молоко ее матери, возникли из ее ненависти и зависти по отношению к обоим родителям.
   В одной из ее игр «представление» давал священник. Он открывал кран, и его партнерша, танцовщица, пила из него, в то время как девочка по имени Золушка должна была смотреть на это, не двигаясь. В этом месте Эрна неожиданно испытала сильную вспышку страха, которая показала, каким сильным чувством ненависти сопровожда­лись ее фантазии и как далеко она зашла в таких чувствах. Они оказывали сильное искажающее влияние на ее отно­шения с матерью в целом. Каждая воспитательная мера, каждое наказание, каждая неизбежная фрустрация пере­живалась ею как чисто садистский акт со стороны ее матери, предпринимаемый с целью унизить и обидеть ее.
   Тем не менее, играя в мать, Эрна обнаружила привя­занность к своему воображаемому ребенку, поскольку он все же оставался ребенком. Потом она стала няней и мыла его и была ласковой с ним, и даже прощала ему, когда он был грязным. Так было потому, что, по ее мнению, когда она была еще грудным ребенком, с ней самой обращались ласково. К своему старшему «ребенку» она была более жес­тока и допускала, чтобы его всеми способами мучили черти, которые в конце концов его убивали[8]. То же, что ребенок был также и матерью, превратившейся в ребенка, про­яснилось благодаря следующей фантазии. Эрна играла в ребенка, который запачкался, и я, как ее мать, вынуждена была выбранить ее, после чего она обнаглела и, выйдя из повиновения, пачкала себя еще и еще. Чтобы досадить матери еще больше, она вырвала ту плохую еду, которую я давала ей. После этого мать позвала отца, но он принял сторону ребенка. Затем мать внезапно заболела, причем болезнь называлась «С ней говорил Бог»; в свою очередь и ребенок заболел болезнью под названием «материнское волнение» и умер от нее, а мать была в наказание убита отцом. Потом девочка снова ожила и вышла замуж за отца, который не переставал хвалить ее в пику матери. Мать после этого тоже была возвращена к жизни, но в наказание превращена отцом в ребенка с помощью волшебной палоч­ки; и теперь она, в свою очередь, должна была переносить всеобщее презрение и обиды, которым раньше подвергался ребенок. В своих бесчисленных фантазиях такого рода о матери и ребенке Эрна повторяла свои собственные пере­живания, испытанные ранее, и в то же время выражала садистские устремления, которые она хотела бы осуществить по отношению к матери, если бы они поменялись ролями.
   Умственная жизнь Эрны была подавлена анально-садистскими фантазиями. На дальнейшей стадии анализа, на­чиная еще раз с игр, связанных с водой, у нее появились фантазии, в которых приготавливались и съедались «испеченные» фекалии. Другая игра заключалась в том, что она делала вид, будто сидит в уборной и ест то, что извергает из себя, или будто мы даем это есть друг другу. Ее фантазии по поводу нашего постоянного пачкания друг друга мочой и фекалиями все более явно всплывали в ходе анализа. В одной из игр она демонстрировала, как ее мать пачкает себя все больше и больше и как все в комнате становится перемазанным фекалиями по вине матери. Ее мать, соответственно, бросают в тюрьму, и там она умирает с голоду. Потом она сама берется за уборку после своей матери и в этой связи называет себя «госпожа Парад Грязи», потому что она устраивала шествие с грязью. Благодаря своей любви к опрятности, она завоевывает восхищение и признание своего отца, который ставит ее выше ее матери и женится на ней. Она готовит для него. Питьем и едой, которые они дают друг другу, опять служат моча и фекалии, но на этот раз хорошего качества в отличие от прежних. Все это может служить примером многочисленных и экстравагантных аналь- но-садистских фантазий, которые в ходе этого анализа ста­новились осознанными.
   Эрна была единственным ребенком, и поэтому ее фан­тазии часто занимало появление братьев и сестер. Эти фан­тазии заслуживают особого внимания, поскольку, как пока­зывают мои наблюдения, они имеют общее значение. Судя по ним и таким же фантазиям у других детей, находящихся в подобной ситуации, единственный ребенок, видимо, в большей степени, чем другие дети, страдает от тревоги в связи с братом или сестрой, чьего появления он постоянно ждет, и от чувства вины, которое он переживает по отно­шению к ним из-за бессознательных импульсов агрессии против их воображаемого существования внутри материн­ского тела, поскольку у него нет возможности развить к ним положительное отношение в реальности. Это часто ус­ложняет социальную адаптацию единственного ребенка. Долгое время Эрна испытывала приступы раздражения и тревоги в начале и конце аналитического сеанса со мной, и это было отчасти вызвано ее встречей с ребенком, который приходил ко мне на лечение непосредственно до или после нее и который замещал для нее ее брата или сестру, чьего появления она все время ожидала*. С другой стороны, хотя она плохо ладила с другими детьми, временами она все же испытывала сильную потребность в их обществе. Редкое жела­ние иметь брата или сестру определялось, как я поняла, несколькими мотивами. (1) Братья и сестры, появления ко­торых она хотела, обозначали ее собственных детей. Это же­лание, однако, было вскоре искажено серьезным чувством вины, потому что это означало бы, что она украла ребенка у своей матери. (2) Их существование как будто убеждало ее, что проявления враждебности в ее фантазиях к детям, нахо­дящимся, по ее мнению, внутри ее матери, не повредили ни им, ни матери, и что, следовательно, ее собственные внут­ренности остались нетронутыми. (3) Они могли бы предос­тавить ей сексуальное удовлетворение, которого она была лишена своими отцом и матерью; и, самое важное, (4) они мог­ли бы быть ее союзниками не только в сексуальных занятиях, но и в борьбе против ее ужасных родителей. Вместе с ними она могла бы покончить с матерью и захватить пенис отца[9].
   Но на смену этим фантазиям Эрны вскоре пришли чувства ненависти к воображаемым братьям и сестрам - по­скольку они были, в конце концов, всего лишь заместителями ее отца и матери — и вины из-за тех деструктивных поступков против родителей, которые связывали их с ней в ее фан­тазиях. И после этого она обычно впадала в депрессию.
   Эти фантазии были отчасти причиной того, что Эрна не могла установить хорошие отношения с другими детьми. Она избегала их, потому что идентифицировала их со своими воображаемыми братьями и сестрами, так что, с одной стороны, она рассматривала их как соучастников своих враж­дебных действий против родителей, а с другой - боялась их как врагов из-за собственных агрессивных импульсов, направленных против этих братьев и сестер.
   Случай с Эрной проливает свет на другой фактор, имеющий, по моему мнению, всеобщее значение. В первой главе я обращала внимание на своеобразное отношение детей к реальности. Я указывала, что неудачную адаптацию к дейст­вительности можно с помощью игры распознать у довольно маленьких детей и что необходимо даже самых маленьких из них в ходе анализа постепенно приводить в полное соприкосновение с действительностью. С Эрной, даже после длительного периода анализа, мне не удалось собрать под­робной информации о ее реальной жизни. Большую часть материала я получила благодаря ее экстравагантным са­дистским импульсам против ее матери, но я никогда не слышала от нее ни малейшей жалобы или упрека по отно­шению к ее реальной  матери и того, что она на самом деле делала. Хотя Эрна приближалась к пониманию, что ее фан­тазии были направлены против ее собственной матери - становилось все яснее, что она подражает своей матери в преувеличенной и завистливой манере, все же было сложно установить связь между ее фантазиями и действительностью. Все мои попытки более вовлечь в анализ ее действительную жизнь оставались безрезультатными до тех пор, пока я не добилась определенного успеха в анализе глубинных моти­вов ее желания отгородиться от действительности. Отношение Эрны к действительности оказалось фасадом, при­чем в гораздо большей степени, чем это позволяло ожидать ее поведение. В действительности, она пыталась любыми средствами сохранить в неприкосновенности мир своих грез и защитить их от действительности[10]. Например, она обычно воображала, что игрушечные экипажи и кучеры находятся в ее распоряжении, что они приезжают по ее команде и делают то, что она пожелает, что игрушечная женщина была ее служанкой и т.п. Даже по ходу этих фантазий она часто впадала в ярость и депрессию. После этого она отправлялась в уборную и там, справляя нужду, продолжала фантазировать в одиночестве. Когда она приходила из уборной, она бро­салась на диван и начинала ожесточенно сосать палец, мастурбировать и ковырять в носу. Мне удалось заставить ее рассказывать свои фантазии, сопровождавшие дефека­цию, сосание пальца, мастурбацию и ковыряние в носу. С помощью этих физических отправлений и фантазий, свя­занных с ними, она пыталась произвольно продлить ту ситуацию грезы, в которой она пребывала во время игры. Депрессия, страх и беспокойство, которые охватывали ее во время игры, происходили из-за вторжения реальности в ее фантазии, что разрушало их. Она также вспоминала, какое сильное неудобство ей причиняло чье-нибудь появ­ление возле ее кроватки утром, когда она сосала палец или мастурбировала. Дело не только в том, что она боялась быть захваченной врасплох, но и в том, что хотела убежать от действительности. Псевдология,  которая проявилась во время ее анализа и вырастала до фантастических пропорций, служила для воссоздания по ее желанию реальности, для нее невыносимой. Это странное отгораживание от действи­тельности - которое доходило у нее до мегаломании (мании величия [Ред.]),—имело одной из причин, по моему мнению, чрезмерный страх перед родителями, особенно перед ма­терью. Именно для того, чтобы уменьшить этот страх, Эрна стремилась представлять себя сильной и строгой хозяйкой своей матери, что в свою очередь вело к значительной интенсификации ее садизма.
   Фантазии Эрны, в которых она жестоко преследовала свою мать, все более отчетливо обнаруживали свой пара­ноидальный характер. Как я уже говорила, она рассмат­ривала любое действие, направленное на ее воспитание, даже если это касалось незначительных деталей ее одежды, как акт преследования со стороны матери. Не только это, но и все, что бы ее мать ни делала - то, как она вела себя с отцом, ее развлечения и т.д. — воспринимались Эрной как направленное против нее. Более того, она чувствовала, что за ней непрерывно следят. Одной из причин ее чрез­мерной фиксации на матери было то, что она вынуждена была все время находиться под присмотром. Анализ показал, что Эрна чувствовала себя виновной в любой болезни матери и ожидала соответствующего наказания за свои собственные агрессивные фантазии. Действие сверхстрогого и жестокого «Сверх-Я» прослеживалось во многих деталях ее игр и фан­тазий, так как в них постоянно чередовались строгая, репрес­сивная мать и исполненный ненависти ребенок. Требовался углубленный анализ, чтобы прояснить эти фантазии, соот­ветствовавшие тому, что у взрослых параноиков называется манией. Опыт, приобретенный мной с того времени, когда я впервые описывала этот случай, привел меня к мнению, что странный характер тревоги Эрны, ее фантазий и ее отношения к действительности является типичным в слу­чаях с ярко выраженными чертами параноидальной ак­тивности.
   В связи с этим я обратила внимание на гомосексуальные склонности Эрны, которые были необычайно сильными уже в раннем детстве. После того, как была проанализирова­на ее сильная ненависть к отцу, вытекающая из Эдипова комплекса, эти склонности, хотя и в несомненно ослаблен­ном виде, оставались по-прежнему довольно сильными, и на первый взгляд казалось, что вряд ли удастся от них избавиться в дальнейшем. Только после преодоления до­лгого и упрямого сопротивления в полную силу обозначился истинный характер ее мании преследования, связанной с ее гомосексуальностью. Теперь стремление к анальной люб­ви проявлялось более отчетливо в его позитивной  форме, чередуясь с фантазиями преследования. Эрна снова играла в торговку (при этом было очевидно, что она продавала фекалии, так в самом начале она прервала игру, чтобы пойти в уборную). Я была в роли покупателя и должна была отдавать ей и ее товарам предпочтение перед всеми другими лавочниками. Потом она была покупателем и де­монстрировала свою любовь ко мне, изображая таким спо­собом отношения анальной любви между нею и ее матерью. Эти анальные фантазии вскоре были прерваны приступом депрессии и ненависти, направлявшимися главным образом против меня, хотя на самом деле они были адресованы ее матери. В связи с этим у Эрны появились фантазии, в которых присутствовала «черно-желтая» муха, в которой она сама узнала кусок фекалий - как оказалось, опасных и ядовитых фекалий. Эта муха, как сказала девочка, вышла из моего ануса, проникла в ее анус и нанесла ей повреж­дение.
   В случае с Эрной, без сомнения, можно было утверждать наличие явлений, известных в качестве основы мании прес­ледования, т.е.  трансформации любви к родителю того же пола в ненависть и необычайно развитый механизм про­екции. Дальнейший анализ, однако, обнаружил, что гомо­сексуальная склонность Эрны наслаивается на еще более глубокое исключительно сильное чувство ненависти по от- ношению к своей матери, укорененное в ее раннем Эди­повом комплексе и оральном садизме. Результатом этой ненависти стала чрезмерная тревога, которая, в свою оче­редь, была определяющим фактором ее фантазий с манией преследования вплоть до их мельчайших деталей. Здесь мы пришли к новому слою садистских фантазий, которые по своей силе превосходили все, через что я до сих пор проб­ралась в своем анализе Эрны. Это была самая сложная часть работы, подвергшая суровому испытанию готовность Эрны к сотрудничеству в нашем деле, поскольку она была сопряжена с чрезвычайно сильным чувством тревоги. Ее оральная зависть к генитальному и оральному удовлетво­рению, испытываемому ее родителями, по ее мнению, во время сношения, оказалась самой глубокой почвой ее не­нависти. Вновь и вновь она выражала эту ненависть в своих фантазиях, направленных против родителей, соединяющих­ся в половом акте. В этих фантазиях она нападала на них, особенно на мать, с помощью своих экскрементов и других предметов; на самом деле, в глубине ее страха перед моими фекалиями (мухой), которые, как ей казалось, вталкивают в нее, скрывались фантазии о том, как она сама разрушала свою мать с помощью своих опасных и отравленных фека­лий[11].
   После того, как эти садистские фантазии и импульсы, относившиеся к очень ранней стадии исследования, были проанализированы, гомосексуальная фиксация Эрны на своей матери уменьшилась, а ее гетеросексуальные импульсы стали сильнее. До этих пор основной детерминантой ее фантазий были проявления ненависти и любви по отношению к ма­тери. Ее отец фигурировал главным образом как простой инструмент коитуса; его значение, по-видимому, было про­изводным от отношений мать — дочь.  В ее воображении каждый знак внимания к нему не служил никакой иной цели, кроме желания обмануть ее, Эрну, возбудить ее рев­ность и настроить ее отца против нее. Точно так же в тех фантазиях, где она отбирает отца у своей матери и завла­девает им, основной акцент приходился на ненависть к матери и желание умертвить ее. Если в играх этого типа Эрна выражала любовь к своему мужу, тут же оказывалось, что эта нежность была только предлогом, обозначавшим ее чувство соперничества. Но по мере того, как она делала эти важные шаги в своем анализе, она продвинулась также в своих отношениях с отцом: у нее появились к нему подлинные чувства положительного характера. Теперь, когда уже не ненависть и страх безраздельно управляли ситуацией, смогли непосредственно проявиться отношения Эдипова комплекса. В то же время уменьшилась фиксация Эрны на своей матери, и их отношения, столь двойственные до сих пор, стали улучшаться. Эта перемена в отношении девочки к обоим родителям основывалась на сильных изменениях в характере ее фантазий. Ее садизм стал слабее, а мания преследования теперь проявлялась у нее значительно реже и менее интенсивно. Кроме того, важные изменения про­изошли и в ее отношении к действительности, и это можно было почувствовать, среди прочего, по возросшему втор­жению реальности в ее фантазии.
   В этот период анализа, после того, как в играх были выявлены идеи преследования, Эрна часто с удивлением говорила: «Но Мама не может на самом деле  так делать? Она на самом деле  очень любит меня». Однако, по мере того, как ее связь с действительностью становилась более прочной, а ее бессознательная ненависть к своей матери — более осознанной, она начинала со все большей откры­тостью критически оценивать мать как реального человека. В то же время ее отношения с матерью улучшились, и наряду с этим улучшением в ее поведении стала заметной подлинная материнская нежность по отношению к ее во­ображаемому ребенку. Однажды, после того, как она была очень жестока с ним, она спросила глубоко взволнованным голосом: «Неужели  я могла бы так обращаться со своим ребенком?» Таким образом, анализ ее мании преследования и ослабление тревоги не только укрепили ее гетеросексу­альную позицию, но и улучшили ее отношения с матерью и позволили ей самой развить материнские чувства. По моему мнению, удовлетворительная регуляция этих фундаменталь­ных отношений, определяющих для ребенка будущий выбор объекта любви и все течение его дальнейшей жизни, является одним из главных критериев успешного анализа.
   Невроз Эрны очень рано проявился в ее жизни. Приз­наки болезни стали заметны уже в возрасте примерно одного года. (В умственном плане она была необычайно развитым ребенком.) С того времени ее трудности постоянно возрас­тали, и когда ей было от двух до трех лет, ее воспитание превратилось в неразрешимую проблему: ее характер уже был ненормальным, и она уже страдала от ярко выраженного навязчивого невроза. Ей еще не исполнилось четырех лет, когда обнаружилась необычная привычка к мастурбации и сосанию пальца. Впоследствии, к шести годам, стало ясно, что ее навязчивый невроз уже находился в хронической стадии. Ее лицо на фотографиях, где ей около трех, имеет то же самое невротическое, озабоченное выражение, что и в шесть лет.
   Я хотела бы подчеркнуть необычайную серьезность это­го случая. Навязчивые симптомы, среди всего прочего полностью лишившие ребенка сна, депрессия и другие признаки болезни, а также ненормальное развитие ее характера были лишь слабым отражением лежавшей за всем этим полностью нарушенной и неуправляемой жизни влечений. Дальнейшая перспектива в связи с развитием навязчивого невроза, ко­торый, как в этом случае, прогрессирует с годами, должна была быть совершенно мрачной. Можно с уверенностью сказать, что единственным средством в подобных случаях является своевременное применение психоанализа.
   Теперь мы более подробно рассмотрим структуру этого случая. Приучение Эрны к чистоплотности не было трудной задачей и завершилось необычайно рано, когда ей был всего год. Не было необходимости в какой-либо строгости: стрем­ления рано развившегося ребенка стимулировали быстрое привыкание к общепринятым стандартам чистоты[12]. Но этот внешний успех сопровождался полной внутренней неудачей. Ужасающие анально-садистские фантазии Эрны продемонст­рировали, до какой степени она застряла на этой стадии и к какой ненависти и двойственности это привело. Одной из причин этой неудачи послужила сильная органическая анально-садистская предрасположенность; но важную роль сыграл и другой фактор, на который указывал Фрейд как на предрасполагающий к навязчивым неврозам, а именно: слишком быстрое развитие «Я» по сравнению с либидо. Кроме этого, анализ показал, что и другая критическая фаза в развитии Эрны прошла успешно лишь внешне. Она все еще не оправилась после отнятия от груди. Наконец, вслед за этим она подверглась еще и третьему лишению. Когда она была в возрасте между шестью и девятью месяцами, ее мать заметила, какое очевидное сексуальное удовольствие доставляет ей забота об ее теле и в особенности мытье ее гениталий и ануса. Поэтому мать старалась мыть эти части тела очень осторожно, и чем старше и чистоплотнее ста­новился ребенок, тем, конечно, легче было это делать. Но для ребенка, который воспринял более раннее и более вни­мательное отношение как форму совращения, эта поздней­шая сдержанность стала фрустрацией. Это ощущение сов­ращения, за которым лежало желание быть совращенной, впоследствии постоянно повторялось на протяжении ее жиз­ни. В любых отношениях, например, со своей няней и с другими людьми, воспитывавшими ее, а также в ходе ана­лиза, она пыталась повторять ситуации, в которых ее сов­ращали или, наоборот, она выдвигала обвинение, что ее совращали. Анализ этой ситуации переноса позволил прос­ледить эту установку через более ранние ситуации к самым ранним - к переживанию ласки в младенчестве.
   Таким образом, мы можем видеть, какую роль в каждом из этих трех событий, которые повлекли за собой развитие невроза у Эрны, играли конституциональные факторы*.
   После этого случая мне удалось исследовать также и другой конституциональный фактор, приводящий к невро­зу. Он заключается в неспособности части «Я» переносить тревогу. Во многих случаях - один из них и был случай Эрны - детский садизм очень скоро вызывает повышенную тревогу, с которой «Я» не может справиться. Вообще следует сказать, что способность «Я» справиться даже с обычной тревогой у разных людей неодинакова, этот факт имеет этиологическое значение для возникновения неврозов. Оста­ется отметить, что пережитая ею сцена в то время, когда ей было два с половиной, в сочетании с этими консти­туциональными факторами и вызвала развитие невроза на­вязчивых состояний в его полной форме. В возрасте двух с половиной лет и позже, когда ей было три с половиной*, она спала в одной комнате со своими родителями во время летнего отпуска. В этих случаях она могла видеть проис­ходивший между ними коитус. Последствия этого легко было установить с помощью простого внешнего наблю­дения, даже не прибегая к анализу. Летом, во время которого она имела первый опыт такого наблюдения, в ней про­изошли заметные перемены в неблагоприятную сторону. Анализ показал, что именно картина полового акта ее ро­дителей способствовала возникновению у нее невроза в его развитой форме. Он необычайно усилил ее чувства фруст­рации и зависти по отношению к родителям и дал сильный толчок ее садистским фантазиям и враждебным побуж­дениям, направленным против их сексуального удовлетво­рения [13].
   Навязчивые симптомы у Эрны объясняются следующим образом*.Навязчивый характер сосания пальца происходил от фантазий, в которых она сосала, била и пожирала отцов­ский пенис и материнские груди. Пенис заменял собой всего отца, а груди всю мать**. Кроме того, как мы видели, голова представляла в ее бессознательном пенис и, соответственно, битье головой об подушку - движения ее отца во вре­мя коитуса. Она говорила мне, что ночью она начинает бояться грабителей и воров сразу же, как только перестает «стучаться» головой. Таким образом, она освобождалась от страха с по­мощью отождествления себя с объектом этого страха.
   Структура ее навязчивой мастурбации была очень слож­ной. Она различала разные ее формы: стискивание своих бедер, которое она называла «выравниванием»; качающиеся движения, о чем я уже упоминала, называемые «лепкой», и вытягивание клитора, называемое («буфетная игра»), когда она «хотела вытащить что-то очень длинное». В дальнейшем она осуществляла давление на свою вагину с помощью протягивания уголка простыни между бедрами. В этих раз­личных формах мастурбации проявлялись разные формы идентификации в зависимости от того, играла ли она в сопутствующих фантазиях активную роль своего отца или пассивную - матери, или обе сразу. Эти фантазии Эрны, имевшие сильную садо-мазохистскую окраску, обнаружива­ли прямую связь с той сценой, которая положила этому начало, а также с ее первоначальными фантазиями. Ее садизм был направлен против полового акта родителей, а в качестве реакции на садизм у нее появлялись соответствующие фан­тазии мазохистского характера.
   На всем протяжении анализа Эрна мастурбировала эти­ми различными способами. Благодаря успешному переносу, однако, удалось побудить ее к описыванию в промежутках своих фантазий. Таким образом, мне удалось найти причины этой навязчивой мастурбации и тем самым избавить от нее Эрну. Вращательные движения, которые возникли у нее во второй половине ее первого года, происходили от ее желания быть мастурбируемой и возвращали к манипуляциям, свя­занным с ее отправлениями в младенчестве. Был период в анализе, во время которого она в своих играх самыми разными способами изображала соитие своих родителей и потом давала выход всей своей ярости, вытекающей из пережитой фрустрации. По ходу этих сцен она ни разу не пропустила ситуации, в которой она укачивала себя в полу­лежачем или сидячем положении, показывала свои гени­талии и со временем даже стала просить меня дотронуться до них и понюхать что-нибудь из них. В это же время она как-то удивила свою мать, попросив ее после ванны поднять одну из ее ног и похлопать или потрогать ее промежность, а сама она при этом приняла позу ребенка, которому при­пудривают гениталии - позу, давно уже ей забытую. Разъ­яснение ее качающихся движений привело к полному прек­ращению этого симптома.
   Наиболее устойчивый симптом Эрны - задержка в уче­бе - был настолько труднопреодолимым, что, несмотря на все свои старания, ей понадобилось два года, чтобы овладеть тем, чему обычно дети учатся за несколько месяцев. Лишь в заключительной фазе анализа удалось существенно по­влиять на эту задержку, так что когда я закончила лечение, она значительно, уменьшилась, хотя полностью преодолеть ее не удалось.
   Мы уже говорили о благоприятных переменах, имевших место в результате анализа, в отношениях Эрны со своими родителями и в ориентации ее либидо в целом и видели, что это стало возможным только потому, что она оказалась способной сделать первые шаги в сторону социальной адап­тации. Ее навязчивые симптомы (мастурбация, сосание паль­ца, покачивание и т.п.) исчезли, хотя их сила была такова, что они даже вызывали у девочки бессонницы. После окон­чания лечения ее тревога значительно уменьшилась, и Эрна смогла спать нормально. Прошли также приступы*.
   Несмотря на эти благоприятные результаты, я считала, что анализ никоим образом еще не завершен, и прервать его пришлось лишь по внешним причинам после 575 часов лечения, продлившегося два с половиной года. Чрезвычай­ная серьезность этого случая выразилась не только в симпто­мах ребенка, но и в искажениях характера и совершенно ненормальном развитии личности, требовала продолжения анализа с тем, чтобы устранить ряд трудностей, от которых она продолжала страдать. То, что она все еще находилась в очень нестабильном состоянии, было видно по тому, что в моменты сильного напряжения у нее возникали рецидивы ее старых проблем, хотя их выраженность была более слабой, чем первоначально. Поэтому оставалась возможность, что при сильном напряжении или же вступлении в период половой зрелости могло бы произойти возобновление болезни.
   Это приводит нас к вопросу первостепенной важности, а именно: когда в случае анализа детского невроза можно сказать, что он завершен. Если говорить о детях в латентном (Последний раз я получала сведения об Эрне через два с по­ловиной года после анализа, и эти улучшения уже закрепились) возрасте, то я считаю, что даже их полное благополучие с точки зрения окружающих не может служить определяющим показателем завершенности анализа. Я пришла к выводу, что тот факт, что анализ привел к вполне благоприятным последствиям в развитии в латентный период — какими бы важными они ни были - сам по себе не гарантирует, что и дальнейшее развитие пациента будет вполне успешным. Переход к половому созреванию и дальше к зрелости, как мне представляется, является проверкой того, был ли анализ детского невроза доведен до конца. Как эмпирический факт я могу констатировать лишь то, что анализ гарантирует будущую стабильность ребенку в прямой зависимости от того, насколько он (анализ) способен разрешить тревогу на самых глубоких психических уровнях. В этом и в характере бессознательных фантазий ребенка или же в изменениях, которые произошли в его поведении, следует искать кри­терий завершенности анализа.
   Возвратимся к случаю Эрны. Как уже было сказано, в конце анализа ее мания преследования существенно умень­шилась по частоте проявлений и интенсивности. Однако, по моему мнению, следовало продолжать работу по ослаб­лению ее садизма и тревоги, чтобы предотвратить возмож­ность вспышек болезни в пубертатный период или в период взросления. Но так как продолжение анализа было в тот момент невозможно, его завершение было отложено на будущее.
   Теперь в связи с историей болезни Эрны я бы хотела рассмотреть вопросы общего значения, поскольку некото­рые из них впервые возникли в этом случае. Я обнаружила, что большое количество сексуальных тем в анализе Эрны и свобода, которая была предоставлена в фантазиях и играх[14], привели к уменьшению, а не к возрастанию сексуального возбуждения и преобладания сексуальной тематики. Эрна была ребенком, чье чрезмерное сексуальное развитие бро­салось в глаза каждому. Не только характер ее фантазий, но и ее поведение и движения были поведением и дви­жениями, свойственными очень чувственным девочкам в период полового созревания. Это особенно проявлялось в том, как провоцирующе она держала себя по отношению к мужчинам и мальчикам. В ходе анализа ее поведение также сильно изменилось к лучшему, и когда он закончился, она стала больше похожей на ребенка во всех отношениях. Далее, в результате анализа ее фантазий с мастурбацией был положен конец реальной мастурбации в ее жизни*.
   Другой психоаналитический принцип, который я хотела подчеркнуть здесь, заключается в том, что необходимо дово­дить до сознания (насколько это возможно) те сомнения и критицизм по отношению к родителям ребенка и в осо­бенности к их сексуальной жизни, которые скрываются в бессознательном этого ребенка. Его отношение к окружению не может, тем не менее, пострадать от этого, поскольку, будучи привнесенными в сознание, его бессознательные обиды и враждебные суждения проходят проверку действи­тельностью и тем самым теряют свою прежнюю опасность, а его отношение к действительности в целом улучшается, так как его способность критиковать своих родителей созна­тельно уже является, как мы видели на примере Эрны, ре­зультатом того, что ее отношение к действительности улуч­шилось*.
   Перейдем теперь к специальным вопросам техники. Было уже неоднократно сказано, что у Эрны во время аналитического сеанса часто случались вспышки гнева. Ее проявления гнева и садистские импульсы нередко прини­мали угрожающие формы по отношению ко мне. Известно, что анализ высвобождает сильные аффекты у навязчивых невротиков, а у детей они находят еще более открытый и неуправляемый выход, чем у взрослых. Я ясно дала Эрне понять, что она не должна нападать на меня физически. Но она была вольна отреагировать свои аффекты многими другими способами; она бросалась игрушками или резала их на куски, опрокидывала маленькие стулья, бросалась подушками, топала ногами на диване, разливала воду, пач­кала бумагу, игрушки или умывальник, ругалась и т.п. без малейшего вмешательства с моей стороны[15]. Но одновре­менно я анализировала ее ярость, что всегда ослабляло ее, а иногда даже полностью успокаивало. Таким образом, в аналитической технике существует три способа работы с детскими вспышками эмоций во время лечения: (1) Ребенок должен держать часть своих аффектов под контролем, но это нужно лишь в той мере, насколько в этом есть реальная необходимость; (2) можно давать выход его аффектам в сло­вах и другими способами, описанными выше; и (3) его аффек­ты уменьшаются или устраняются посредством продолжения интерпретации и прослеживания связи настоящей ситуации с первоначальной, т.е. давшей толчок к заболеванию.
   Объем, в котором применяется каждый из этих методов, может сильно меняться. Например, с Эрной я руководст­вовалась следующим заранее продуманным планом. Неко­торое время у нее происходили вспышки ярости каждый раз, когда я говорила ей, что сеанс закончился, поэтому я стала открывать обе половинки дверей моей комнаты, чтобы проверить Эрну, так как я знала, что для нее было бы крайне болезненно, если человек, приходящий после нее, увидел бы ее поведение. Могу отметить, что в этот период моя комната после того, как Эрна ее покидала, обычно была похожа на поле сражения. Позже перед тем, как уйти, она удовлетворялась торопливым сбрасыванием подушек на пол; в то время как еще позже она уже покидала комнату совершенно спокойно. Есть и другой пример, взятый из анализа Петера (в возрасте трех лет и девяти месяцев), который также был одно время жертвой неистовых вспышек ярости. В более поздний период его анализа он сказал совершенно неожиданно, показывая на игрушку: «Я ведь просто могу думать,  что я сломал это»*.
   Здесь можно указать, что настойчивость, с которой аналитик должен добиваться от ребенка частично конт­ролировать свои эмоции - правило, которое ребенку, разу­меется, вовсе не придется по вкусу, - не имеет смысла как педагогическая мера; такое требование основано на необ­ходимости, исходящей от реальной ситуации, так что даже маленький ребенок способен это понять. Бывают также случаи, когда я не выполняю всех действий, которые пред­назначаются мне в игре, на том основании, что их полная реализация была бы для меня слишком сложной или не­приятной. Тем не менее, даже в этих случаях я, насколько возможно, следую за ходом мыслей ребенка. Очень важно, кроме того, чтобы аналитик выражал как можно меньше эмоций по поводу эмоциональных вспышек у ребенка.
   Теперь я предлагаю сделать обзор данных, полученных на этом примере, чтобы проиллюстрировать сформировав­шиеся у меня с тех пор теоретические концепции. Позо­лоченные лампы паровоза, которые, как думала Эрна, были «такие красивые, красные и горящие» и которые она сосала, представляли собой отцовский пенис (ср.  «что-то длинное и золотое», что держало на воде капитана), а также груди ее матери. То, что ее сильное чувство вины было обусловлено сосанием предметов, доказывалось следующим: когда я иг­рала роль ребенка и сосала эти лампы,- это, по ее мнению, было моим самым большим недостатком. Это чувство вины можно объяснить тем, что сосание представляет собой также кусание и пожирание материнских грудей и отцовского пениса. По моему мнению, именно процесс отнятия от груди, желание ребенка заключить в себя отцовский пенис и чувство зависти и ненависти к матери формируют Эдипов комплекс. В основании этой зависти лежит ранняя детская сексуальная теория о том, что, совокупляясь с отцом, мать принимает в себя и удерживает в себе его пенис.
   Эта зависть оказалась центральным пунктом невроза Эрны. Те нападения, которые в самом начале процесса анализа она предпринимала с помощью «третьего лица» на дом, в котором жили только мужчина и женщина, были выражением ее деструктивных импульсов по отношению к материнскому телу и отцовскому пенису, который, согласно ее фантазиям, находился внутри тела матери. Эти импульсы, стимулируемые оральной завистью маленькой девочки, на­ходили выражение в игре, где она топила корабль (свою мать) и отрывала у капитана (своего отца) «длинную золотую штуку» и его голову, которая держала его на плаву, т.е.  кастрировала его тогда, когда он совокуплялся с матерью. Детали ее фантазий с нападением показывали, до каких размеров садистской изобретательности доходили враждеб­ные импульсы по отношению к материнскому телу. На­пример, она превращала свои экскременты в горючее и взрывчатое вещество с целью разрушить это тело изнутри. Это изображалось в картине сжигания и разрушения дома со «взрыванием» находящихся внутри людей. Разрезание бумаги (она называла это «делать рубленое мясо» или «глазной салат») представляло собой полное разрушение родителей во время совокупления. Желание Эрны откусить мой нос и сделать «бахрому» в нем было не столько нападением на меня лично, сколько символизировало физическое нападение на пенис ее отца, как бы находящийся у меня внутри, что доказывалось материалом ее фантазий, продуцируемых в связи с этим*.
   То, что Эрна предпринимала нападения на тело своей матери с целью захвата и уничтожения не только отцовского пениса, но и фекалий и гипотетических детей, было про­демонстрировано в различных вариациях «рыбного» цикла игр, который весь вращается вокруг той отчаянной, за­хватившей все ресурсы борьбы между «торговкой рыбой» (ее матерью) и мной в роли ребенка (ее самой). Далее, как мы уже видели, она воображала, что я, увидев, как она вместе с полицейским «вспенивала» деньги или рыбу, пыта­лась любыми средствами завладеть этой рыбой. Картина полового акта между ее родителями возбудила в ней желание украсть пенис ее отца и то, что могло находиться в теле ее матери. Вспомните, что реакция Эрны против этого намерения ограбить и полностью разрушить тело ее матери выражалась в страхе, который возникал после ее борьбы с торговкой рыбой, страхе, что грабительница вытащит у нее все изнутри. Именно этот страх я описывала как имеющий отношение к самой ранней ситуации опасности у девочек и как эквивалент страха кастрации у мальчиков. Можно в связи с этим говорить о связи между этой ранней тревогой Эрны и ее необычным внутренним запретом на учебу, о связи, которая встречалась впоследствии и в других случаях. Я уже указывала, что у Эрны только анализ глубочайших уровней ее садизма и раннего Эдипова комплекса позволил как-то повлиять на этот запрет. Ее сильно развитый эписте-мофилический (страх знаний [Ред.]) инстинкт был настолько тесно связан с ее ярко выраженный садизмом, что защита против последнего приводила к полному отставанию по многим предметам, которые требовали от нее стремления к знаниям. Арифметика и чистописание представлялись ее бессознательному как яростные садистские нападения на тело ее матери и отцовский пенис. Они означали разры­вание, разрубание на части или сжигание материнского тела вместе с заключенными в нем детьми и кастрацию отца.
   Чтение же также вследствие символического приравнива­ния тела матери и книг должно было означать насильствен­ное вынимание из этого тела веществ, детей и т.д.
   Наконец, я хочу использовать этот случай для того, чтобы привлечь внимание и к другому моменту, который, как показал дальнейший опыт, имеет общее значение. Я обнаружила не только то, что характер фантазий Эрны и ее отношение к действительности были типичными для случаев с сильно выраженными параноидальными призна­ками, но и то, что причины этих параноидальных признаков и связанной с ними гомосексуальной склонности были ос­новными факторами этиологии паранойи в целом. Замечу кратко, что я обнаружила сильные параноидальные при­знаки у многих детей, и это дает мне основание утверждать, что одной из важных и перспективных задач Детского Ана­лиза является вскрытие и устранение психотических иска­жений личности на ранних этапах.
   
   ТЕОДОР РАЙК 
   В 1918 году Фрейд учредил Почетную премию, которая должна была вручаться каждый год за лучшие эссе в области психоанализа, одно - по медицинской, другое — по немедицинской тематике. Первым человеком, получившим премию за эссе по немедицинской тематике, был психолог Теодор Райк, которого Фрейд назвал «нашей лучшей надеждой». С тех пор Райк, последний из оставшихся ранних близких соратников Фрейда, часто применял психоанализ к проблемам нете­рапевтического характера. Его интересы охватывали литературу, фи­лософию, право. Будучи психологом и президентом Национальной Психологической Ассоциации психоанализа, Райк сыграл очень важную роль в осуществлении желания Фрейда обучать теории и практике психоанализа не только врачей. 
   В данной работе «Неизвестный убийца» Райк демонстрирует, как можно использовать психоанализ для понимания отношения общества, судей и присяжных к подозреваемым. Он считает, что «невиновный» человек часто приносится в жертву, а виновный остается безнаказанным из-за нашего страха увидеть свои собственные подавленные преступные наклонности. 
   Этот случай[16] великолепно демонстрирует уникальный литератур­ный стиль Райка, благодаря которому он стал одним из наиболее известных писателей в области психоанализа. 
   
   Неизвестный убийца 
   (1925)
   
   Утром 28 октября 1886 года тело домашней служанки Джулианы Сандбауэр было найдено неподалеку от малень­кого ярмарочного городка Финкбруннена на юге Австрии. Оно лежало в амбаре, принадлежавшем некоему Андреасу Ульриху. На ее голове были сильные повреждения: был проломлен череп. В деревне не сомневались, что убийцей является дубильщик Грегор Адамсбергер. Сандбауэр служила у него несколько лет. Еще совсем недавно он был женат, и у него было двое маленьких детей, но, несмотря на это, Грегор завел роман с девушкой на восемь лет моложе себя, и за четыре года у них родилось четверо детей. Хотя она оставила службу, каждый день она приходила его навестить. Оба пользовались дурной репутацией: ее считали неурав­новешенной, его — грубым, мстительным и вспыльчивым. Ходили слухи, что по ночам они обворовывают чужие поля. Между ними часто происходили бурные сцены, потому что женщина требовала у своего бывшего любовника денег. В воскресенье накануне убийства свидетель Ганс Бергер видел, как Джулиана уходила из дома Грегора, и слышал, как она, грозя кулаком, кричала, что донесет на него в полицию. Обстоятельства, к которым относилась эта угроза, были хорошо известны. 30 сентября 1879 года один из флигелей Грегора сгорел, и он получил три тысячи флоринов от страхового общества. В 1882 году Джулиана говорила не­скольким людям, что это она подожгла флигель по на­ущению своего работодателя, который хотел получить день- 
   ги. Однажды вечером в 1881 году она кричала Грегору прямо на рыночной площади, где каждый мог ее слышать: «Ты заставил поджечь меня этот флигель, я украла для тебя больше 200 гульденов». Впоследствии она сказала, что была пьяна, когда это говорила, и делала так только для того, чтобы позлить Грегора, который плохо с ней обошелся. Все знали, что он ее бьет, и неоднократно видели, как он выгонял ее из своего дома палкой. Другой сосед показал под присягой, что Джулиана часто угрожала донести на Грегора за поджег. Всего лишь за неделю до убийства она говорила, что, если не получит от Грегора денег для себя и детей, то пойдет в полицию. Да и сам Грегор часто грозился убить «эту чертову бабу».
   Грегор вынужден был признаться, что последние часы перед смертью она провела в его доме. Его теща, женщина уважаемая в деревне, не могла сказать о нем ничего доброго. В суде она сообщила, что вечером 27 октября двое детей Грегора прибежали к ней в комнату и сказали, что их отослала мать, так как отец ругается с Джулианой. Она, кажется, даже слышала ссору, потому что добавила: «Вскоре я услышала страшный вопль в комнате Грегора. Мне пока­залось, что это голос Джулианы. Потом все успокоилось». Никто больше не видел Джулиану живой. А на следующее утро нашли ее тело.
   Несмотря на факты, Грегор яростно отрицал свою ви­новность. Он признал, что Джулиана приходила навестить его в тот вечер, но пробыла у него недолго и сказала, что идет к своему любовнику, сыну Антона Кунца, булочника. С тех пор он ее не видел. Первый допрос на этом окончился, так как добавить ему было нечего.
   Однако через несколько дней Грегор сообщил магистра­ту еще кое-какие детали. Он сказал, что Джулиана часто говорила о своих встречах с юным Францем Кунцем в садовом домике его родителей, куда парень приносил ей 
   еду и питье. В тот вечер она тоже отправлялась на тайное свидание в садовый домик. Грегор одолжил ей свое старое пальто, потому что было холодно. И в самом деле, труп был одет в старое пальто, принадлежащее Грегору. Но поче­му он не упомянул об этом раньше? Почему ждал, пока его пальто опознают?
   Если это не могло не вызывать подозрений, то его рассказ о Франце Кунце выглядел совершенно неправдо­подобно. Францу едва исполнилось шестнадцать, и в деревне его знали как скромного и добродетельного юношу. Любо­вная связь между ним и уродливой женщиной, вдвое старше его, с дурной репутацией, была в высшей степени неверо­ятной, тем более, что в поселке никто об этом даже не слыхал. История Грегора, на которой он упрямо настаивал, как обычно поступают глупые лжецы, была явной выдумкой, о чем свидетельствовали и показания матери юноши от­носительно того рокового вечера. Ее сын, заявила она, учившийся ремеслу отца, поднялся к себе вместе с ней, братьями и сестрами в шесть часов вечера. Он сразу лег спать и встал только в полночь, чтобы спуститься в пекарню. Сам Франц спокойно и очень убедительно отрицал всякую связь с Джулианой. Он сказал, что история об их встречах по ночам была «конечно же» выдумкой. Мальчик упомянул хорошо известный факт - Джулиана снова ждала ребенка от Грегора. Закончил говорить он следующим: «Мне хо­телось бы сказать, что все знают, как жестоко Грегор обращался с этой женщиной. Я сам видел, как она приходила к нам в дом с разбитой головой и сказала, что это он ее ударил».
   Позже Грегор снова пытался перевести подозрение на Франца, но сообщенное им оказалось неправдой, и он только усугубил свое собственное положение. Он сказал, что узнал от Джулианы о письме, которое она якобы послала Францу 27 октября со своим тринадцатилетним сыном с просьбой приготовить для нее деньги. Это письмо мальчик по оплошности отдал посыльному Валентину Пиргауэру, а Франц сильно выругал ее за такую неосторожность. Сын Джулианы заявил, что это неправда, а Валентин Пиргауэр назвал все выдумкой, прибавив: «Я не верю ни одному слову в этой любовной истории, потому что Франц слишком молод и неопытен, и подобную историю трудно было бы сохранить в тайне в такой деревне, как Финкбруннен». Все это подтвердило официальное мнение о том, что Грегор придумал эту историю для того, чтобы спасти свою собственную шкуру, переведя подозрения на Франца Кунца.
   Дальнейшее поведение Грегора еще больше укрепило всех в таком мнении. Видя, что его история не произвела желаемого эффекта, он попытался вызвать подозрения против другого соседа, сказав, что тот враждовал с Джу­лианой. Но при обыске дома этого человека ничего не обнаружили.
   Вся деревня с уверенностью утверждала, что убийца - Грегор. Когда 28 октября был найден труп женщины, она лежала на спине с повернутой набок головой. Амбар на­ходился в поле, недалеко от деревни. На теле обнаружили двенадцать ран, в основном на голове, некоторые были весьма серьезными. Следствие установило еще один важный факт. Джулиана была на седьмом месяце беременности. Франц Кунц упоминал об этом. Не был ли именно этот факт истинным мотивом преступления? Экспертиза заявила, что раны были нанесены острым топором и что убийство явно было спланировано.
   Владелец амбара Ульрих сделал странное заявление. Когда обнаружили труп, одежда женщины была задрана вверх, так что он и помогавший ему сосед решили, что ее убили во время или же сразу после полового акта. Ради приличия они опустили юбки, и поэтому, когда тело ос- матривала полиция, оно уже было не в том положении, в каком его нашли.
   По настоянию адвоката, так как некоторые вещи были не совсем ясны, тело эксгумировали. Труп снова был обсле­дован, был написан еще один отчет, но подозрение Ульриха не соответствовало действительности. Кроме того, эксперты заявили, что убийство не могло быть совершено там, где нашли труп. На земле было совсем немного крови и всего несколько пятен на одежде, что не соответствовало ужасным ранам на теле. Они также установили, что топор, найденный в доме у Грегора, точно соответствовал одной из ран на голове жертвы. Серповидная рана на плече была явно на­несена кривым ножом, которым дубильщики вырезывают подметки. Так как казалось невероятным, что убийца в одиночку перенес тело на то место, где его нашли, пред­положили, что Джулиану убили в доме Грегора, а потом он с женой отнес труп в амбар. Теперь мрачная история Грегора предстала в новом свете. Он специально расположил одежду девушки таким образом, чтобы подозрения, бро­шенные им на Кунца, выглядели более вероятными.
   Наверное, Грегору помогала его жена. Она должна была ненавидеть свою соперницу. На следующий после убийства день ее поведение было подозрительным. Их соседка сделала следующее заявление: «Я пришла к Адамсбергерам, когда услышала об убийстве, и спросила: «Где Джулиана? Ее нашли убитой?» «Убитой», - ответила миссис Адамсбергер без всякой эмоции. Тогда Адамсбергер (он, наверное, ус­лышал мои слова через открытую дверь) зашел в комнату, и я увидела, как его лицо, обычно довольно красное, страш­но побледнело. «Не может быть, — сказал он. - Вчера вечером она была здесь. Я одолжил ей пальто, и она ушла по просеке, ведущей к полю, чтобы принести молока». Я знаю, что Джулиана была очень боязливой и никогда не ходила одна ночью. Я скоро ушла от них, а потом узнала, что Мария Адамсбергер сразу же пошла к ручью, где видели, как она что-то стирала и очень торопилась».
   Эта свидетельница, крестьянка, судя по отчетам гово­рившая таким правильным, даже официальным языком, еще добавила, что Грегор всегда плохо обращался с Джу­лианой, когда она была от него беременна. В это время она частенько заходила к свидетельнице, показывала ей синяки и жаловалась, что Грегор хочет ее убить. Две другие женщины показали, что миссис Адамсбергер действительно ходила на ручей стирать. По всей вероятности, она пыталась смыть пятна крови на одежде, зная, что их дом будут обыскивать.
   Мотивы были ясны. Грегор хотел избавиться от своей обременительной любовницы, которая к тому же еще знала о поджеге и постоянно требовала денег, и от ответственности за еще одного ребенка. Грегор был обвинен в убийстве и осужден. Такое осуждение должно было бы повлечь за собой смертный приговор, но из-за некоторых формальных огра­ничений в законодательстве наказание свелось к пожизнен­ному заключению.
   Сначала Грегор намеревался подать апелляцию, но пе­редумал, и 30 июля 1887 года началась его тюремная жизнь. Итак, преступление было покарано. Ни у кого из участво­вавших в суде чиновников, кажется, не было ни малейших сомнений в виновности Грегора. Похоже, что и сам он ее признал, так как не пытался оспорить приговор. В таких случаях, когда со всей очевидностью, фактической и пси­хологической, доказана виновность подозреваемого, испо­ведь считается не обязательной.
   Через два года после того, как Грегор начал отбывать свое заключение, ситуация решительно изменилась. С весны 1889 года у булочника Георга Хальтералз Сифельда стал работать помощник, которым тот был весьма доволен. Па­рень был жизнерадостным и обладал добрым нравом, избе- гал женщин и проводил свободное время за выпиливанием лобзиком или играя на цитре. Этим помощником был Франц Кунц, которого Грегор, преследуя очевидные для всех цели, обвинил в убийстве Джулианы. 20 января 1890 года Франц Кунц дал два письма сыну своего хозяина и сказал: «Отправь эти письма по адресам. Я был так несчастен последние четыре года». Потом он закрылся у себя в комнате, а когда взломали дверь, его нашли с перерезанными артериями. Доктору удалось остановить кровотечение. Письма, одно, адресованное в суд Марбурга, а другое — родителям, объяс­няли причину самоубийства. В них содержалось подробное признание в убийстве Джулианы. По-видимому, он больше не мог выносить мучительных угрызений совести. Позже он повторил свое признание перед судом. Юноша объяснил, что Джулиана совратила его, когда как-то, покупая печенье, оказалась с ним наедине. С тех пор они часто встречались в садовом домике его родителей, но никто в деревне даже не подозревал об их отношениях, так как они вели себя очень осторожно. Через какое-то время Джулиана сказала, что ждет от него ребенка и стала шантажировать его. Парню приходилось воровать для нее еду, спиртное и деньги у своих родителей. Она угрожала, что подбросит ребенка его родителям. За два дня до убийства она снова потребовала у него восемь гульденов, которых ему негде было взять. Его жизнь превратилась в сплошной кошмар, и Франц решил во что бы то ни стало избавиться от этой женщины.
   Он в точности описал свои действия. Когда Джулиана потребовала у него деньги 27 октября, он договорился уви­деться с ней поздно вечером в саду. В шесть часов вечера он отправился спать со своим братом Виктором. Около семи на цыпочках спустился в сад. Женщина уже ждала его, и он сказал, что они отправятся в поле, потому что там безопаснее. Юноша незаметно прихватил с собой ко­роткий деревянный топор, который накануне спрятал у садового домика. Как только они пришли в амбар к Ульриху, Джулиана легла и подняла юбки, желая вступить с ним в половую близость. «Не говоря и слова, я встал на колени между ее ногами. Она попросила меня поторапливаться, но я нащупал правой рукой ее голову, а топор держал в левой, потому что я — левша. Потом я изо всей силы ударил ее топором по голове». Он рассказал, как поспешил домой, как распилил топор на куски и выбросил в уборную. И действительно, там нашли уже заржавевшее оружие.
   Дело было пересмотрено, и Грегора Адамсбергера осво­бодили. Франца Кунца же, которому не было еще двадцати, когда он совершил преступление, приговорили к семи годам исправительных работ.
   Если бы судьи непредвзято рассматривали вопрос, до­казано ли убийство Джулианы Грегором Адамсбергером, то, учитывая все известные факты, они должны были бы прийти к негативному ответу. Ибо, даже если факты указывают на кого-то как на преступника, ответ все равно должен быть отрицательный до тех пор, пока остается какое-то не раз­решенное этими фактами сомнение. Если бы судья следовал другому принципу, то осуждение выносилось бы «на осно­вании подозрения». Он приговаривал бы человека, потому что тот «может быть виновен,  а не потому, что он виновен и не может быть невиновным». Хелвиг, будучи сам судьей, тоже считает, что судья совершил ошибку. По его мнению, если бы суд проявил большую проницательность и осмот­рительность, неверного приговора можно было бы избежать. Общественное мнение, считает он, оказало неверное влияние, в результате чего судьи вынесли приговор без должной осмот­рительности. Грегора Адамсбергера никогда бы не признали виновным, если бы комиссия магистрата и обвинение рас­сматривали случай объективно, не подпадая под влияние об­щественного мнения. Рассмотренный нами случай наглядно показывает, как важно критически оценивать факты.
   В мои намерения не входит производить психоаналити­ческий анализ юридических ошибок, у которых могут быть различные причины. Я укажу лишь на некоторые факты, действующие на бессознательном уровне и оказывающие воздействие на рациональное мышление и сознание.
   В случае Грегора Адамсбергера мы не будем обсуждать улики и контрулики, но попытаемся рассмотреть, что за­ставило судей и присяжных принять свое решение, игно­рируя разумные соображения. Что побудило их переоценить значение улик против обвиняемого и недооценить или, вер­нее, даже не заметить вовсе другие возможности?
   Давайте для начала остановимся на жертве судебной ошибки Грегоре Адамсбергере. Стал ли он такой жертвой только волею несчастного случая? Есть ли особый тип лич­ности, подверженный такой судьбе? Этот вопрос не касается ни судей, ни обвинения, ни присяжных. Сегодня кажется, что он вообще не может иметь никакого отношения к служителям закона, но кто знает: может быть, он коснется их завтра. Однако даже сегодня такую точку зрения нельзя отбрасывать, если мы сможем показать, что она важна для нахождения истины и что неизвестный до сих пор или неосознанный психологический фактор может расстроить расследование, пытающееся обнаружить правду.
   Конечно, смешно было бы искать в личности жертвы объяснения всех судебных ошибок, происшедших из-за мни­мо очевидной виновности. В большинстве случаев личность жертвы не играет абсолютно никакой роли, ошибки воз­никают из-за стечения обстоятельств, случайных событий и не имеют никакого отношения к психологии обвиняемого. Но среди ошибок, которых можно было избежать, есть определенные случаи, где при ближайшем рассмотрении психологу хочется выделить в поведении обвиняемого не­которые психологические факторы, играющие не послед­нюю роль в вынесении решения судьями.
   Все свидетельства сводились к тому, что Грегор Адам­сбергер был грубым человеком с дурным характером, ко­торый часто бил свою бывшую любовницу и даже угрожал ее убить. Эти угрозы были, несомненно, очень важны как психологическое доказательство его виновности. Правда, они всего лишь выражали ненависть к любовнице, достав­ляющей столько неудобств, но для суда они приобрели совсем другое значение.
   Оценить сознательно ненависть человека очень сложно, за ней скрываются неизведанные пространства - бессозна­тельная реализация степени и направленности этой нена­висти. На первый взгляд это кажется нелепым, потому что ненависть Грегора не была бессознательной, напротив, она проявлялась довольно бурно. Было бы натяжкой говорить, что его угрозы и оскорбления не принимались всерьез или что среди людей этого класса побои не обязательно свидетельствуют о лютой ненависти. Но, если мы допустим, что он действительно искренне ненавидел свою бывшую любовницу, возникает вопрос: была ли его сознательная не­нависть настолько сильна, чтобы он мог совершить убийст­во? Мы этого не знаем. Все, что нам известно, - это то, что Грегор не совершал убийства. Я же хочу здесь подчер­кнуть, что именно отголоски этой ненависти в бессозна­тельном людей и ее интенсивность повлияли на суд и при­вели к вынесению неверного приговора. Но не будет ли абсурдным предполагать, что ненависть Грегора к Джулиане, пусть даже настолько сильная, что он подумывал об убийст­ве, стала решающим фактором для его осуждения? Как могли судьи и присяжные узнать о том, что происходило у Грегора в бессознательном? Ответ заключается в том, что их бессознательное узнало о бессознательных или частично сознательных процессах обвиняемого по некоторым призна­кам и отреагировало на них так, словно они были доказа­тельствами его вины. Судья и присяжные смотрели на тай- ные мысли, желания и импульсы как на реальные поступки. Они среагировали на выражение ненависти подсудимого уравниванием психологической и фактической реальностей. Я вполне серьезно настаиваю на том, что бессознательное восприятие психической реальности составляет важный эти­ологический фактор судебных ошибок. Истинная природа общения на уровне бессознательного, феномен, охотнее все­го сравниваемый с инстинктивным знанием, присущим жи­вотным, остается все такой же непознанной. 
   Случай дубильщика Грегора Адамсбергера оказался бо­лее показательным, чем мы предполагали, так как, рассмот­ренный с аналитической точки зрения, он может указать нам на многие опасности, связанные со случайными фак­тами. В данном случае против обвиняемого было множество улик, ценность которых как доказательств зависела от вре­мени, возможности и мотивов. Мы знаем, что их важность была усилена тем скрытым обстоятельством, что судьи ус­мотрели бессознательное желание Грегора убить Джулиану. Все, кто интересовался этим делом, не могли не задать вопрос: «Но разве сам Адамсбергер не сказал, что в вечер убийства Джулиана говорила ему о своем свидании с лю­бовником, сыном булочника Кунцем?» Позже Грегор также показал, что Джулиана рассказывала ему о частых встречах с Кунцем в садовом домике его родителей. В тот вечер она также должна была с ним встретиться. Это была вполне определенная и недвусмысленная информация. Как ею вос­пользовались? Судья, обвинитель и присяжные не могли сказать, что они этого не знали. Но они не обратили на это внимания. Конечно, они могли сказать, что история Адамсбергера звучала неправдоподобно. То, что говорит подозреваемый, всегда воспринимается с недоверием, а в данном случае звучало просто фантастически. Учитывая лич­ность Кунца, его репутацию и тот факт, что никто не знал о его отношениях с женщиной, случайно оказавшейся вдвое его старше, подозрениям Грегора не поверили бы, даже если бы у юного булочника не было хорошего алиби. Спо­койное отрицание Кунца сделало эти странные сексуальные отношения еще менее вероятными. Когда выяснилось, что Грегор говорит неправду, его подозрения относительно Джу­лианы и Кунца «оказались» совершенно ложными. Ведь он говорил о письме, переданном сыном Джулианы Кунцу, в котором она просила у него денег, и еще добавил, что Кунц выругал ее за неосторожность. Все это явно было приду­мано.
   То, что Грегор сказал о Кунце, было ясно и определенно. Правда, все это никак не согласовывалось с остальными фактами, и никто не считал Кунца способным на такой поступок. Логически все было за Кунца и против Грегора, но, кроме того, глубоко в душе у судьи и присяжных должна была существовать пристрастная уверенность в невинов­ности Кунца. Думаю, мы сможем понять, откуда она взялась, если попытаемся осознать скрытое значение этих, на первый взгляд, рациональных аргументов и если прислушаемся к тому, что они хотели сказать, а не к тому, что, сказали фактически. Ведь кажется невероятным, что у скромного шестнадцатилетнего юноши могла быть сексуальная связь с женщиной, пользующейся плохой репутацией и вдвое его старше. Он годился ей в сыновья. Мне кажется, именно здесь появилось бессознательное нежелание принять заяв­ление Адамсбергера. Разве это не похоже на отрицание обвинения в инцесте? Было к тому же еще одно обстоя­тельство, укрепившее эту бессознательную идею инцеста. Сыну Джулианы, игравшему роль посредника, было тринад­цать, а ее любовнику - шестнадцать. Сила вытеснения, проявившаяся в игнорировании весьма обоснованного по­дозрения, может подобным образом сработать и в других случаях, например, не позволив заметить важные улики или связать один факт с другими и т.д. Такое игнорирование подозрений часто сопровождается конструированием совер­шенно иной картины того, как все могло произойти, - процесс, который мы называем «системой». Комплекс по­добного рода идей, которые сродни мании, выглядит еще более убедительно благодаря механизму вытеснения. Су­ществующие улики становятся более весомыми из-за того, что улики, направленные в другую сторону, игнорируются, что может иногда привести к пагубным результатам.
   История преступности нескольких последних десяти­летий насчитывает большое количество случаев, где неко­торые возможности, оказавшиеся впоследствии фактами, игнорировались судьей, присяжными и обвинением только потому, что другие возможности казались более вероятными. Это нельзя объяснить небрежностью или недосмотром; не стоит также сомневаться в интеллектуальных способностях или честности задействованных функционеров. Должно быть, что-то непреодолимое в силу своей скрытости и неуло­вимости не позволило им увидеть какого-нибудь факта. В какой-то момент вытеснение повернуло мысль в другое русло. Ницше намекает на этот барьер вытеснения в своем высказывании: «Даже самый храбрый человек редко имеет мужество признаться в том, что он знает». Глупо считать всех судей, свидетелей и экспертов в деле Дрейфуса идио­тами, подлецами и фанатиками, как это иногда делают. Многие, должно быть, не смогли увидеть во французском офицере, их соотечественнике, предателя, потому что это означало бы разложение армии, падение национальной чести и славы армии. Если такое возможно, то есть веро­ятность, что и в них могут существовать подобные импульсы. Легче допустить, что иностранец, еврей, совершил жестокое преступление. Очевидно, что одна из целей вытеснения - избежать боли, потому что обнаружение преступника в по­добных случаях может ранить нарциссизм индивидуума и масс.
   Бессознательные факторы, которые можно проследить в психопатологии судебной ошибки, могут действовать в двух направлениях. Они могут заставить приписать прес­тупление невиновному человеку (невиновному в фактичес­ком смысле) или, с другой стороны, могут не позволить обнаружить истинного преступника. То есть в зависимости от обстоятельств могут опутать человека, кажущегося винов­ным, весомыми уликами или заставить не заметить сущес­твующие улики против реального виновника. Бессознатель­ная притягательность одной возможности получает поддер­жку благодаря работе защитного вытеснения, обусловлен­ного другой. Большая часть неверно вынесенных пригово­ров происходит благодаря комбинации обеих бессознатель­ных тенденций, подкрепляемых вескими рациональными аргументами и целой цепью кажущихся очевидными обсто­ятельств.
   Я не могу привести здесь примеры, чтобы показать, как взаимодействуют психоаналитические компоненты. Мне остается удовлетвориться иллюстрацией эффективности бес­сознательных факторов на единственном типичном примере. Уроки, которые можно извлечь, исследуя глубины сознания, могут оказаться неприятными для судей и присяжных, гор­дившихся своей проницательностью. Но будем надеяться, что они быстро оправятся после травмы, нанесенной их нарциссизму и осознают, что даже их интеллект может быть иногда затуманен внезапным вторжением бессознательных импульсов. Как глуп тот, кто всегда считает себя умным!
   
   РОБЕРТ ЛИНДHEP 
   Роберт Линднер - американский психоаналитик. Испытал сильное влияние со стороны Теодора Райка. Хотя Линднер не внес столь значительного вклада в развитие психоанализа, как Абрахам, Ференци или Райк, его книга «Час длиной в пятьдесят минут», благодаря дра­матической силе ее стиля; познакомила с психоанализом многие тысячи людей, которым более научный стиль других авторов-психоаналитиков показался бы слишком трудным или слишком не интересным. Кроме того, Линднер накопил ценный опыт, применяя психоанализ в лечении преступников. 
   В данном конкретном случае речь идет о проблеме, часто встре­чающейся в психоаналитической практике - проблеме навязчивого стремления к поглощению пищи. Та бессознательная причина, на которую указывает Линднер в описании этого случая, -не единственная возможная причина такого недуга. По мнению большинства анали­тиков, переедание является продуктом множества факторов. 
   Более важным, чем теоретические рассуждения о данном случае[17] заболевания, представляется то, что отношение Линднера к пациенту отличается от привычной ранее установки аналитика. Линднер в зна­чительной степени отказывается от роли отстраненного и анонимного аналитика в изголовье кушетки и подобно современным психоана­литикам гораздо более активно, по-человечески заинтересованно учас­твует в ситуации лечения. Эта личная эмоциональная вовлеченность в отношения с пациентом впоследствии нашла свое признание и вы­ражение в произведениях аналитиков различных теоретических ори­ентации.  
   
   Девушка, которая не могла прекратить есть 
   (1954)
   Удави лучше дитя в колыбели, но не дави желаний своих.
   Уильям Блейк *Бракосочетание Неба и Ада»*. 
   
   У Лоры было два лица. То, которое я увидел тогда утром, было отвратительно. Раздувшееся, как шар, который вот-вот лопнет, оно представляло собой карикатуру: глаза, утопающие в складках желтой кожи, блестели нездоровым, лихорадочным огнем, нос терялся между двумя покрытыми пятнами щеками, прячущийся в тени сальный подбородок выглядел как оскорбительная пародия на форму человечес­кого лица; и где-то в этой массе жирной плоти полоумно искривлялся карминный разрез рта.
   Ее внешность поразила меня и пробудила во мне омер­зение, которое трудно было скрыть. Увидев это, она за­кричала на меня, точно пытаясь избыть мучительное чувство отвращения к самой себе.
   - Смотри, смотри на меня, ты, сукин сын! Смотри, пока тебя не стошнит! Да, это я - Лора. Не узнаешь меня? Теперь ты видишь, видишь, о чем я говорила тебе все эти недели, а ты сидел и ничего не делал, ничего не говорил. Даже слушать не хотел, когда я просила, просила тебя о помощи. Смотри же теперь на меня!
   - Ляг, пожалуйста, - сказал я, - и расскажи мне об этом. - Из ее сжатого рта раздался отрывистый смех, короткий и режущий ухо. Подняв свои поросячьи глазки и как бы обращаясь к какому-то невидимому свидетелю, она в гневе воздела сжатые кулаки.
   - Расскажи ему об этом! Расскажи ему об этом! А о чем же, черт возьми, ты думаешь, я рассказывала тебе все это время!
   - Лора, - сказал я более твердо, - перестань кричать и ляг. - И, отвернувшись от нее, я хотел направиться к стулу в изголовье кушетки. Но прежде чем я сдвинулся с места, она схватила меня за руки и рывком повернула к себе так, чтобы я смотрел на ее лицо. Я почувствовал, как ее ногти сквозь пиджак вонзились в мою кожу. Ее хватка была подобна тискам.
   Она придвинула ко мне свое лицо. Вблизи оно походило на огромный гнилой нарост. Из ее рта на меня пахнуло гнилью, она хрипло и возбужденно зашептала.
   - Так нет же! Даже не подумаю ложиться. Я буду стоять здесь, перед тобой, и буду смотреть на тебя, а ты будешь смотреть на меня. Ты хочешь, чтобы я легла, потому что не хочешь смотреть на меня. Так вот я не лягу. Я буду стоять и стоять здесь, перед тобой! - Тут она принялась трясти меня. - Ну, скажи же что-нибудь! Давай, скажи мне, что ты думаешь. Я отвратительна, да? Омерзительна? Скажи, скажи это! - Внезапно ее хватка ослабела, и она бессильно упала на пол. — О Господи, пожалуйста, помоги мне, - простонала она, пожалуйста... пожалуйста...
   До этого мне никогда не приходилось встречать кого- либо с подобными симптомами. В медицинской литературе время от времени упоминалось расстройство, называемое булимией или патологическим чувством голода; и мне, ко­нечно, приходилось сталкиваться с такими оральными на­рушениями, как извращенный аппетит или пристрастие к специфической пище. Более того, один из наиболее приме­чательных в моей карьере был случай именно такого рода. 
   Это произошло в федеральной тюрьме в Атланте, куда я был послан по специальному заданию в первые годы войны. Однажды я получил записку от одного заключенного, ко­торый просил ответить на странный вопрос: «Можно ли отравиться птомаином, если есть помидоры с кончика брит­венного лезвия?» Я  показал это провоцирующего характера послание моим коллегам в клинике, и они так же, как и я, предположили, что кто-то меня дурачит. Поэтому я на­писал автору вопроса ответ, что результат такого способа принятия пищи зависит от того, использует ли он новые или бывшие в употреблении лезвия. К моей большой досаде, через несколько дней меня вызвал к себе рентгенолог и показал два снимка на стереоскопическом демонстраторе, приглашая взглянуть на «самую поразительную чертовщину, которую вы когда-либо видели». В области живота я увидел несколько отчетливо очерченных, продолговатой формы, теней. «Что это такое, черт возьми?» - сказал я. «Вам это что-нибудь напоминает?» - спросил он вместо ответа. Я снова взглянул на снимки. «Мне это напоминает... черт возьми, бритвенные лезвия!»
   Мы вызвали заключенного, который, сгорбившись, си­дел в холле на лавке и стонал от боли. Увидев меня, он пожаловался: «Я  сделал то, что вы мне посоветовали, - ел только новые лезвия, как вы и сказали... И вот смотрите, что из этого вышло!»
   «Должно быть, помидоры», - сухо прокомментировал рентгенолог.
   Когда за дело принялись хирурги, они обнаружили, что этот человек был настоящей скобяной лавкой. Я присутст­вовал в операционной при его «вскрытии», и у меня просто глаза на лоб полезли от удивления, когда один за другим из него извлекали разнообразные металлические предметы, которые он (как он позднее рассказал нам) проглатывал на протяжении многих лет. Где-то в моей частной коллекции 
   психологических курьезов хранится фотография того метал­лолома, который этот человек складировал в своих внут­ренностях. На ней были видны не только бритвенные лезвия, но также две ложки, моток проволоки, несколько бутылоч­ных пробок, небольшая отвертка, несколько болтов, пять шурупов, несколько гвоздей, множество кусочков цветного стекла и пара искареженных металлических объектов, на­значение которых трудно установить.
   Однако, что касается Лоры, то ее проблема состояла не в извращенности аппетита и в психологическом плане была гораздо более мучительной. Лора была подвержена припад­кам депрессии, во время которых ею овладевала неодолимая потребность набивать себе утробу, непрерывно поглощать какую-либо пищу. Она была жертвой сил, которые нахо­дились за пределами ее понимания, и когда на нее находил этот странный голод, она становилась просто ненасытной. И до тех пор, пока она не достигала состояния полного изнеможения, до тех пор пока ее мускулы не теряли чувст­вительности, пока ее раздутые внутренности не начинали протестовать от невыносимой боли, а ее чувства изнемогали от полной интоксикации, она готова была впихивать в себя любой кусок еды, который только оказывался в доме.
   Ту пытку, которую приходилось терпеть Лоре до, во время и после этих (как она их называла) приступов, описать просто невозможно, как, впрочем, и невозможно в нее поверить. Своими рассказами она произвела на меня впе­чатление человека достаточно тонкого, и я не мог оценить всего ужаса, степени падения и неосмысленности страсти, которые были связаны с этими эпизодами, до тех пор, пока сам не стал свидетелем одного из них. Вот ее собственное описание начала и течения этих припадков, описание, ко­торое я слышал множество раз:
   - Кажется, что это приходит ниоткуда. Я пыталась понять, что становится стимулом, толчком к этому, но мне это не удалось. Оно начинается неожиданно, как удар... Мне кажется, не имеет значения, чем я занимаюсь в это время: рисую, работаю в галерее, убираю в квартире, читаю или с кем-то разговариваю. Вот я чувствую себя хорошо, мне весело, я люблю жизнь и людей, но уже в следующую минуту я как будто на экспрессе, который мчится в ад.
   Я думаю, все начинается с чувства какой-то пустоты внутри меня. Что-то, что я не могу назвать, начинает болеть; что-то как будто начинает раскрываться внутри меня. Такое чувство, будто вместо внутренних органов у меня пустота. Потом эта пустота начинает пульсировать, -поначалу мягко, но затем этот пульс превращается в регулярные удары, которые становятся все сильнее и сильнее. И пустота ста­новится все больше. Скоро возникает такое чувство, словно внутри меня только огромное, зияющее, окруженное кожей, пространство, которое судорожно сокращается, хватаясь за пустоту. Удары становятся все громче. Это чувство пустоты перерастает в острую, пульсирующую, мучительную боль. И через некоторое время уже нет Лоры, а только необъят­ный, гулкий, словно звук барабана, вакуум.
   Помнится, когда она дошла до этого места в своем описании, я задал ей вопрос о том, в какой момент этого предваряющего дальнейшие ощущения процесса появлялось чувство голода, навязчивая потребность в еде.
   - Она присутствует с самого начала, - ответила Ло­ра. - В тот самый момент, как я чувствую, что внутри меня разверзается дыра, на меня находит ужас, и я стараюсь заполнить ее. Я должна заполнить ее, и поэтому я начинаю есть. Я ем и ем - все, что только могу найти и затолкать в рот. Не имеет никакого значения, какого рода эта пища, лишь бы ее можно было проглотить. У меня такое чувство, словно бы я участвую в гонке, а мой соперник - пустота. И когда она растет, растет и мой голод. Но вы же видите, что это не голод в собственном смысле слова. Это какой-то припадок безумия, который не поддается контролю. Я хочу остановить его, но не могу. Несмотря на то, что я стараюсь это сделать, дыра становится все больше и больше. Я просто безумею от ужаса, мне кажется, что я сейчас превращусь в ничто, в пустоту, что эта дыра меня проглотит. Поэтому я должна есть.
   В начале аналитической работы я пытался выяснить, нет ли каких-то особенностей у этого поедания пищи, какой- либо предрасположенности, специфичности.
   - Нет, - ответила Лора. - Это просто бессмысленный и бесформенный процесс. Нет ничего такого, что я хотела бы съесть, нет ничего такого в мире, что могло бы меня насытить - все дело в том, чтобы заполнить пустоту. Поэтому не имеет никакого значения, что я проглатываю. Глав­ное - затолкнуть что-нибудь внутрь себя. И я запихиваю все, что только могу найти, в свой рот, одновременно сод­рогаясь от отвращения к себе, и проглатываю, даже не ощущая вкуса. Я все ем и ем до тех пор, пока мои челюсти немеют от жевания. Ем до тех пор, пока мое тело начинает распухать. Я раздуваюсь, как свинья. Это непрерывное пое­дание пищи доводит меня до крайней степени утомления, но все равно, борясь с усталостью, с тошнотой, с позывами к рвоте, я продолжаю есть и есть все больше. И если у меня в доме кончается еда, я посылаю кого-нибудь в мага­зин, и пока еду не приносят, я схожу с ума от растущей пустоты и страха, а потом набрасываюсь на нее, как будто не ела несколько недель.
   Я также спрашивал ее, как кончается это безумие.
   - Как правило, я наедаюсь до беспамятства. Наверное, я довожу себя до состояния опьянения. Так или иначе, я теряю сознание. Это случается почти всегда. Один или два раза я останавливалась от изнеможения. Я просто не могла ни открыть рот, ни поднять руку. Бывали случаи, когда мое тело бунтовало и отказывалось принимать пищу. Но самое ужасное - это то, что бывало потом. Независимо от того, как заканчивается припадок, за ним следует долгий сон, который иногда длится двое суток. Причем во время сна мне видятся какие-то нездоровые, ужасные сновидения, которые я с трудом могу припомнить при пробуждении. А когда я просыпаюсь, я вижу себя, вижу то, во что превратила Лору. Это еще ужаснее того, что этому предшествовало. Я смотрю на себя и не могу поверить, что та ужасная, от­вратительная тварь, которую я вижу в зеркале, — человек, более того, это я. Я распухаю. Тело становится просто бесформенным. Лицо - хуже всякого ночного кошмара. Оно теряет всякие черты и выражение. Я превращаюсь в тварь из ада, которая всеми своими порами источает дух гниения. И мне хочется уничтожить эту отвратительную тварь, которой стала я.
   Три месяца интенсивной аналитической работы пред­шествовали тому утру, когда Лора появилась передо мной с трагически искаженной фигурой и потребовала, чтобы я смотрел на нее. Это были бурные месяцы для нас обоих. Каждый час анализа, во время которого Лора рассказывала мне историю своей жизни, проходил драматично, ее рассказ постоянно прерывался слезами. Рассказывание не прино­сило ей облегчения, как это происходит с большинством пациентов, ибо это была повесть нескончаемого горя, где одно несчастье громоздилось на другое. Хотя я привык выслушивать горестные истории о жестоком обращении, пренебрежении и несчастьях, с которыми люди приходят к аналитику, повествование Лоры не могло не тронуть меня, и я невольно выражал свое участие. Я вовсе не хочу сказать этим, что те чувства, которые она вызывала во мне, выра­зились в словах - за долгие годы практики, сделав немало ошибок, я выработал дисциплину, обезопасившую меня от такого непоправимого тактического промаха. Но большей частью бессознательно для меня самого мое чувство пере- давалось ей через какие-то незначительные черты моего поведения. В случае с Лорой это обернулось серьезной ошибкой. Она приняла мое чувство за жалость, что довольно типично в таких случаях, и начала эксплуатировать его во все большей и большей степени. Как это ни парадоксально, но именно потому, что я невольно выдал свое сострадание к ней, она все сильнее обвиняла меня в полном отсутствии тепла и почти ежедневно укоряла меня за мою «холодность», «каменную бесстрастность», мое «бессердечие», «безразли­чие» к ее страданиям. Поэтому с первых же недель наши встречи протекали по любопытному, повторяющемуся пла­ну. Они, как правило, начинались с одной из ее душещи­пательных историй, в рассказывании которых она обна­руживала незаурядный талант повествователя; затем она ожидала отклика: и если не получала его в желаемой для себя манере, она злобно на меня набрасывалась.
   Мне очень ясно помнится один из таких сеансов, при­чем не только из-за того, что происходило во время него, но также вследствие того, что за несколько дней до него имел место описанный выше эпизод. И тот контраст в ее внешности, который обнаружился с момента ее последнего посещения, оставил яркое впечатление в моей памяти. Надо сказать, что между приступами Лора отнюдь не выглядела той несчастной руиной, в которую она иногда себя прев­ращала. Не будучи богатой, она тем не менее демонстрирова­ла сдержанный хороший вкус в одежде, всегда носила только то, что было ей к лицу, неизменно подчеркивая свои досто­инства. Благодаря аскетическому режиму, которому она под­вергала себя между припадками аномального переедания, в ее фигуре появлялась элегантная худоба. Ее лицо, обрам­ленное волосами настолько черными, что они отражали свет пурпурными бликами, не было красивым в обычном смысле, но оно не могло не привлекать внимания своим экзотическим оттенком. Широкие скулы, полуприкрытые карие глаза, небольшой тонкий нос с широкими ноздрями и овальный рот придавали ему восточный колорит. В тот день, о котором я хочу рассказать, в ней вряд ли можно было бы угадать ту руину, представшую перед моими глазами незадолго до этого.
   Она начала разговор со своей обычной жалобы на фан­тастические ночные кошмары, населенные гротескными соз­даниями, причем ей никогда не удавалось точно описать их и их действия. По ее утверждению, эти сновидения являлись каждую ночь, и ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи. Просыпаясь в ужасе от одного - при этом ее часто будил ее собственный крик - она, засыпая, тотчас же входила в другое, не менее ужасное. Она была убеждена, что эти сновидения были предзнаменованием, но утром от них оставались лишь смутные воспоминания о сюрреальных сценах, фигурах, лишенных лиц, и разного рода непристойностях, которых нельзя было бы ни назвать, ни оживить в памяти. Ей вспомнилась вода, бесконечная, медленно движущаяся или спадающая стремительными кас­кадами, которые безжалостно ее хлещут; вспоминались ша­ги - нестихающие, неумолимые удары, производимые парой туфель, которые, двигаясь сами по себе, без тела, немило­сердно преследовали ее по пустым коридорам; или безумное стаккато разъяренной толпы преследователей; еще вспо­минался смех - раздающееся эхом насмехающееся завывание одинокой сумасшедшей или пронзительный, насмешливый хор бесчисленных лунатиков: эти три элемента неизменно присутствовали в ее галерее ночных ужасов.
   - Можете ли вы припомнить еще что-нибудь? - спра­шивал я.
   - Ничего определенного - только вода, преследование и смех.
   - Но вы же упоминали странные формы, пейзажи, помещения, какие-то события, сцены... Опишите их.
   - Не могу, - ответила она, закрыв лицо руками. - Пожалуйста, не надо заставлять меня думать об этом. Я говорю вам обо всем, что могу вспомнить. Может быть, они настолько ужасны, что я должна их забыть - я имею в виду мои сновидения.
   - А что же еще вы могли иметь в виду? - быстро спросил я.
   Она пожала плечами.
   - Не знаю. Наверное, мои воспоминания.
   - Что-нибудь конкретно?
   - Они все ужасны...
   Ожидая, пока она продолжит, я наблюдал за ее руками, которые она отняла от глаз и, сцепив пальцы, приложила ко лбу, так что костяшки побелели, а пальцы покраснели от давления.
   - Я думаю о той ночи, - начала она, - когда ушел мой отец. Я никогда не рассказывала вам об этом?
   ... На улице шел дождь. Только что унесли посуду после ужина; Лора и ее брат сидели за столом в столовой, делая домашнее задание. На кухне Фреда, старший ребенок, мыла посуду. Их мать передвинула свое кресло на колесах в переднюю спальню, где она слушала радио. В квартире, которая находилась на окраине фабричного района возле железной дороги, было холодно и сыро. Холодный ветер, дувший от реки, проникал сквозь окна и шуршал газетами, которыми были заполнены щели в рамах. Руки Лоры око­ченели от холода. Время от времени она откладывала ка­рандаш и дула на свои пальцы или скрещивала руки, пряча кисти под два свитера, которые она носила, в подмышках. Иногда для развлечения и от скуки, наводимой заданием по географии из программы шестого класса, она делала выдох, направляя воздух на лампу, стоявшую посередине стола, так, словно бы это облако было дымом от вообра­жаемой сигареты. По другую сторону стола сидел Малыш
   Майк, со всем усердием погрузившийся в начертание жир­ных букв по образцу в лежавшей перед ним тетради и как будто совершенно не ощущавший холода. Глядя на узоры, выписываемые его губами и языком, Лора могла сказать, над какой буквой алфавита он трудится.
   Когда дверь открылась, Малыш Майк поднял голову и взглянул на Лору. Они понимающе переглянулись, сое­диненные общей тайной, когда тяжелые шаги стихли в коридоре. Теперь, склоняясь над своими уроками, они толь­ко делали вид, что работали. В кухне Фреда закрыла кран, чтобы и. она могла слушать.
   Через мгновение они услышали ворчливое «привет» отца и невнятный ответ матери. Затем проскрипели пружины - он грузно сел на кровать, - раздался стук его больших падающих башмаков. Вновь — стон пружин, когда он встал.
   - Вот крестьянин! - услышали они голос матери сквозь шум радио, - ты же еше не ложишься спать - надень башмаки. Здесь холодно.
   - Оставь меня в покое, — ответил он. — Мне не холодно.
   - Мне не холодно, - передразнила его мать. — Конечно, тебе не холодно. С какой стати тебе должно быть холодно. Если бы у меня был полный живот виски, мне бы тоже не было холодно.
   - Не надо снова начинать, Анна, - сказал он. - Я устал.
   - Устал, - не унималась она. - А от чего же это ты устал? Уж наверняка не от работы.
   - Да заткнись ты, Анна, - устало сказал он через плечо, выходя из комнаты. После этого щелкнул переключатель, которым мать выключала радио, затем донесся дребезжащий звук ее кресла на колесах, двигавшегося за ним в столовую.
   Лора посмотрела на отца и улыбнулась. Он наклонился, чтобы поцеловать подставленную щеку. Его жесткие усы укололи ее кожу, а от запаха виски она почувствовала легкое головокружение. Выпрямляясь, отец одной большущей ру­кой взъерошил волосы на голове Малыша Майка, а другой отодвинул кресло от стола.
   - Фреда!— позвал он садясь.
   Старшая дочь подошла к двери, приглаживая волосы обеими руками.
   - Да, папа.
   - Принеси старику чего-нибудь поесть! - попросил он.
   Анна вкатила между столом и открытой дверью в кухню, где стояла Фреда: - Для тебя ничего нет, — сказала она. - Если хочешь есть, приходи домой тогда, когда ужин готов. Это тебе не ресторан.
   Не обращая на нее внимание, он поверх ее головы сказал Фреде:
   - Делай, что я говорю, принеси мне ужин.
   Когда Фреда повернулась, собираясь повиноваться, Ан­на закричала на нее: «Стой! Не слушай его!» Она со злостью взглянула на своего мужа, и ее худое лицо перекосилось от ненависти. Когда она говорила, вены на ее шее на­брякли, и все ее сморщенное тело дрожало. «Бездельник! Ты приходишь домой ужинать, когда промотал все деньги со своими бродягами. Ты думаешь, я ничего не знаю. Где ты был со вчерашнего дня? Ты забыл, что у тебя есть семья?»
   - Анна, - ответил он, - я же сказал тебе заткнуться.
   - А я не заткнусь... Тебе все равно, что с нами случится. Тебе все равно, что мы замерзаем от холода или умираем с голоду. Все, о чем ты думаешь, так это о твоих подлых шлюхах, которым ты отдал свои деньги. Твоя жена и дети могут гнить, потому что тебе на них наплевать.
   - Анна, - начал было он говорить, - дети...
   - Дети, - взвизгнула она. - Ты думаешь, они не знают, куда ты идешь, когда ты не приходишь домой?
   Он хлопнул ладонью по столу и встал.
   - Хватит! - закричал он. - Я не обязан все это слушать. Замолчи! - И он направился в кухню. Предупреждая его действия, она начала вращать кресло у входа.
   - Если ты не дашь мне поесть, то я возьму сам.
   - Нет, этого не будет, - сказала она. - Здесь нет ничего для тебя.
   - Прочь с дороги, Анна, - сказал он с угрозой в голо­се. - Я хочу войти в кухню.
   - Войдешь тогда, когда принесешь деньги на еду.
   Его лицо потемнело, а руки сжались в кулаки.
   - Калека! - сплюнул он. - Уйди или я...
   В ответ она рассмеялась, коротко и горько.
   - Что ты? Ударишь меня? Давай - ударь калеку! Чего ж ты ждешь?
   Остановившись в дверном проеме, они глядели друг на друга, являя собой картину взаимной ненависти. За спиной отца, не двигаясь, сидели Лора и Малыш Майк с широко открытыми глазами и напрягшись всем телом. В тишине, наступившей вслед за криком Анны, было слышно, как по окнам шлепает дождь.
   Отец медленно разжал кулаки.
   - Если ты не уйдешь с дороги, - сказал он ровно, - я уйду из этого дома и никогда не вернусь.
   - Ну и уходи, - сказала Анна, глядя на него со злос­тью. — Кому ты здесь нужен?
   Долгую минуту он стоял, не двигаясь, как статуя, затем повернулся и быстро пошел в спальню, провожаемый их глазами. Теперь напряженная тишина прерывалась лишь шумом его шагов по комнате. Тень от его высокой фигуры то падала за порог, то исчезала.
   На лице Анны, когда до нее дошло, что он делает, выражение триумфа сменилось тревогой. Своими костис­тыми пальцами она схватилась за колеса кресла. Торопливо объехав стол, она остановилась в дверях.
   - Майк, - сказала она,- что ты делаешь?
   Ответа не было - лишь проскрипели дважды кроватные пружины, да его башмаки продолжали стучать по доскам пола.
   - Майк, — на этот раз ее голос стал громче и дрожал от страха, - куда ты идешь? Подожди!
   Кресло вкатилось в спальню, так что дети не могли его видеть. Они сидели и слушали, чувствуя, как ужас сдавливает им грудь.
   Она схватила его за пальто.
   - Майк. Подожди, Майк, - кричала она. - Пожалуйста, не уходи. Я вовсе не хотела этого. Пожалуйста... Не уходи. Идем в кухню. Я просто глупо себя вела. Майк. Не уходи.
   Когда он пытался оторвать себя от нее, ее тело припод­нялось над креслом. Ее беспомощные ноги отказались ей служить, и она рухнула. Дверь наружу хлопнула. Теперь было слышно только, как дождь шлепает по окнам, по­минутно заглушаемый рыданиями Анны...
   - Он сделал, как сказал, - продолжила Лора свой рас­сказ. - Наверное, она зашла слишком далеко в этот раз. Он никогда не вернулся. Время от времени он посылал несколько долларов в простом конверте. В мой следующий день рождения я получила коробку конфет из Атлантик Сити... Но больше мы никогда его не видели.
   Не глядя, она открыла застежку на своей сумочке и нащупала в ней носовой платок. Из уголков ее глаз потекли слезы. Несколько слезинок скатились на мочки ее ушей и висели там, как драгоценные подвески. Мне почему-то стало любопытно, не щекотно ли ей.
   Она приложила платок к глазам и затем громко вы­сморкалась. Ее грудь подымалась и опускалась в неровном ритме. В комнате было тихо. Я взглянул на часы.
   - Ну? - спросила она.
   - Что ну? - ответил я.
   - Что же вы ничего не говорите?
   - А что я должен сказать?
   - Вы могли бы по крайней мере посочувствовать.
   - Кому?
   - Мне, конечно же!
   - Почему только вам? - спросил я. - А Фреда, а Малыш Майк, а ваша мать? Или даже ваш отец?
   - Но ведь меня это задело больнее всех, - сказала она раздражаясь. - Вы знаете это. Неужели вам меня не жалко?
   - Вы мне для этого рассказывали ... для того, чтобы я вас пожалел?
   Она повернулась на кушетке и посмотрела на меня. Ее лицо было искажено гримасой злобы.
   - Вы мне даже чуть-чуть не сочувствуете? - сказала она.
   -А вам не нужно чуть-чуть, Лора, - ответил я спокой­но. - Вам нужно все... От меня, от кого бы то ни было.
   - Что вы хотите этим сказать?
   - Ну, например, та история, которую вы мне рассказали только что. Конечно, это ужасно, и она тронула бы любого, но...
   - ...Но только не вас, - почти прошипела она. - Не вас. Потому что вы не человек. Вы - камень, холодный камень. Вам все равно. Вы сидите здесь, как чертов кусок дерева, когда я плачу кровавыми слезами! - Ее голос, в ко­тором звучала ненависть, превратился в дребезжащий визг. - Да вы посмотрите на себя! - кричала она. - Я бы хотела, чтобы вы могли увидеть себя так, как я вижу вас. Вас и вашу дурацкую объективность! Объективность, вы только посмотрите! Да вы человек или машина? Вы вообще когда- нибудь что-нибудь чувствуете? У вас в жилах течет кровь или ледяная вода? Ответьте мне! Черт вас возьми, ответьте мне!
   Я продолжал молчать.
   - Вот видите! - снова закричала она. - Вы ничего не говорите? Мне — что? — умереть, чтобы вытянуть из вас хоть слово? Что вы от меня хотите?
   Она поднялась.
   -Хорошо, - сказала она. - Раз вы ничего не говорите... и раз вам все равно, я ухожу. Мне теперь ясно, что вы просто не хотите меня больше видеть. Я ухожу - и не вернусь. - И, шурша юбкой, она двинулась из комнаты.
   Любопытно, размышлял я, как ей удалось разыграть историю, которую она только что рассказала. Интересно, заметила ли она это сама?
   Разумеется, Лора вернулась. Она приходила четыре раза в неделю на протяжении последующих двух лет. В течение первого года нам удалось лишь незначительно продвинуться в том, что касается ее симптомов, в особенности депрессии и спорадического переедания. Симптомы не прекращались: более того, через несколько месяцев, последовавших за «ме­довым месяцем» психоанализа — когда, как это обычно случается, наступило полное освобождение от всех симпто­мов и Лора, подобно множеству пациентов, в это приятное время полагала себя «излечившейся» - ее бедственное сос­тояние усугубилось. Приступы ненормального аппетита ста­ли более частыми, а острые депрессии стали происходить не только с меньшими перерывами, но и каждый раз при­обретали большую интенсивность. Таким образом, внешне казалось, что мое лечение не слишком помогает пациентке и даже приносит ей вред. Но я сказал - и это знала также Лора - что терапия разбудила скрытые процессы, которые, пусть медленно и незаметно, действуют против невроза.
   Это вполне обычный процесс лечения, известный тем, кто сам прошел через психоанализ и кто занимается, искус­ством. Внешне все выглядит так же, как и до терапии, а часто даже хуже, но в глубине психики незаметно для на­блюдателя и для большинства типов исследования происходит процесс изменения структуры личности. Почти не­ощутимо, но целенаправленно основа невроза ослабляется, и в то же самое время создаются новые и более прочные опоры, которые, в конце концов, служат изменившейся личности. Если бы это понимали критики психоанализа (или - что еще важнее - друзья и родственники подверга­емых анализу; ведь именно они жалуются, что, впрочем, понятно, на отсутствие видимого прогресса), это предуп­редило бы множество недоразумений по поводу процесса лечения и сделало бы возможным более рациональное об­суждение его достоинств как формы терапии.
   Где-то около года как будто не наблюдалось никаких успехов. Иногда даже казалось, что Лора теряет под собой почву. В основном все происходило так, как я писал: она вспоминала о своем прошлом, а затем сразу или некоторое время спустя мой консультативный кабинет превращался в подмостки, на которых она драматически разыгрывала свою жизнь, причем мишенью, принявшей на себя трагические последствия ее жизненного опыта, был я. Таким способом она, используя климат вседозволенности, сложившийся во время терапии, пыталась найти компенсацию за пережитые в прошлом фрустрации, получить удовлетворение и уте­шение, которого она была лишена. Поскольку такое эмо­циональное поведение должно было отнять у нее множество способов реального удовлетворения, предлагаемых жизнью, и направить ее энергию и дарования по непродуктивным и даже самодеструктивным каналам, я позволил ей на про­тяжении первого года почти беспрестанно осуществлять, так сказать, необходимый ей «дренаж». Идея этой полной вседозволенности, которую я допустил во время терапии, заключалась в том, чтобы держать перед ее глазами зеркало ее собственного поведения и дать ей возможность увидеть не только экстравагантность методов, используемых ею для достижения невротического удовлетворения, но и бессмысленность, тщетность и инфантилизм желаний, руководив­ших всей ее жизнью. В конечном итоге эта процедура должна была показать невозможность надежного, долговре­менного и прочного удовлетворения с помощью приобре­тенных ею методов поведения. Эта цель, разумеется, нала­гала определенные ограничения на мою ответственность в отношении ее поведения: я вынужден был осторожно от­меривать (в нужное время и в нужном количестве) заслу­женные ею поощрения, когда она обнаруживала зрелое пове­дение, направленное к зрелой цели.
   Действительно, этот первый год был, можно сказать, испытательным и не только для Лоры, но и для ее психо­аналитика. Я часто желал, чтобы она нашла кого-нибудь другого, чтобы возложить на него свои заботы, а в тех многочисленных случаях, когда она угрожала прервать ле­чение, у меня появлялась надежда, с которой я ничего не мог поделать, что я никогда больше ее не увижу.
   Мне часто вспоминается один эпизод из того времени. Я привожу его здесь не только для того, чтобы показать то напряжение, в котором она меня держала, но также чтобы проиллюстрировать мою технику работы с ней и ту скрытую динамику невроза, в которой просматривается будущее и которую удалось раскрыть с помощью этой техники.
   Согласно моим заметкам, то, что я собираюсь изложить, произошло на одиннадцатом месяце психоаналитической работы. К этому времени уже стабилизировался рисунок лечения, и я располагал большинством доступных фактов из жизни Лоры: поверхностная психодинамика расстройства ее личности была ясна нам обоим. Она в то время пере­живала период относительного спокойствия и была довольна своим состоянием. Прошло чуть больше месяца со времени ее последнего припадка, ее работа в галерее продвигалась успешно, и к тому же у нее незадолго до этого завязалось знакомство с приличным молодым человеком. Именно с этой темы началось то, что заполнило два критических по своему значению занятия. Дело в том, что Лора была в этом весьма заинтересована и стремилась к тому, чтобы это перешло в более прочные и обещающие отношения, чем большинство из ее предыдущих романтических зна­комств.
   - Я не хочу разрушить и эту связь, - сказала она, - но я боюсь, что будет именно так. Я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.
   - А каким же образом, вы думаете, вы можете ее разрушить? - спросил я.
   - О! - легко ответила она, - да тем, что выкажу свою обычную собачью натуру. Вы же знаете - должны знать, раз сами на это указали - знаете, что я могу быть склонна к собственничеству, могу слишком многого требовать. Но я хотела бы, пусть даже просто для разнообразия, не быть такой. Потому что мне хотелось бы, чтобы эта любовная связь хорошо для меня закончилась.
   - Вы имеете в виду брак? - спросил я.
   Она рассмеялась: - Ну раз уж вы должны все знать, скажу вам, что несколько раз я мечтала наяву - вы называете это фантазиями - о том, чтобы мы с Беном поженились. Но вообще-то это не то, к чему я стремлюсь. Я хочу любить и быть любимой.
   - Если то, что вы говорите, искренне, - сказал я, - то вам не нужна моя помощь в этом.
   Она сердито вдавила в пепельницу сигарету, которую курила.
   - Вы чудовище, - пожаловалась она, - просто чудовище. Я вам рассказываю о том, что, как мне кажется, является признаком реального прогресса, а вы тут же на меня вы­ливаете ведро холодной воды.
   - В чем же, по вашему мнению, проявляется прогресс? 
   - В том, что я признаю, что надо не только получать, но и давать любовь, разумеется. Надеюсь, вы заметили, что я упомянула сначала об этом.
   - Заметил.
   - И что же? Это для вас ничего не значит? Разве это не показывает, как далеко я продвинулась?
   -Показывает, - сказал я, - если, конечно, это искренне.
   - Черт возьми! - возмутилась она. - Вы называете меня ненасытной; но ведь это вы все находите неудовлетворитель­ным. Ну, ничего. Я вам еще покажу.
   Она закурила еще одну сигарету и некоторое время молчала. Вполне естественно, что мой скептицизм слегка пошатнул ее уверенность в себе, что входило в мои наме­рения, поскольку я знал по опыту, как крепка в ней привыч­ка высказывать заранее заготовленные, полуаналитические формулировки, которые были сознательно направлены на то, чтобы произвести на меня впечатление или ввести меня в заблуждение. Я как раз размышлял о том, насколько целесообразно придерживаться затронутой ею темы, чтобы, таким образом, понять ее действительные цели в отношении этого нового знакомства, когда она опять заговорила.
   - Так или иначе, - сказала она, - я не об этом сегодня собиралась говорить. Мне приснился сон... Рассказывать вам об этом?
   Я знаю, что пациент начинает вести себя так, когда хочет рассказать сновидение — т. е. сначала сам предлагает, а затем останавливается, ожидая, что его попросят; дразняще помахивает им перед глазами аналитика как соблазнитель­ным плодом, но требует, чтобы за ним протянули руку — психоаналитику следует быть очень внимательным. Такой способ представления сновидения как бы сигнализирует об особом значении сновидения, и можно предвидеть, что в нем содержится некий чрезвычайно важный ключ к неврозу пациента. Бессознательно пациент тоже «знает» об этом и, прибегая к такой необычной форме общения, он неявно выражает особую ценность этого сновидения для него. Более того, привлекая внимание таким образом, он предлагает сновидение как нечто гораздо более значительное, чем про­сто сновидение, так словно бы он капитулирует и собирается сдать всю территорию функционирования невроза. Это «рас­сказать вам об этом?» выдает недостаток у него решимости отказаться от невроза, который приносил ему удовлетво­рение: он хочет авансом получить гарантии того, что эта жертва не будет бесполезной, что аналитик оценит ее (и одарит пациента за это своей любовью) и что он (пациент) получит не меньшее удовлетворение от новых, более здо­ровых процессов, которые придут на смену старым. По этой причине аналитик должен очень осторожно протянуть руку к предлагаемому искусительному плоду, ибо схватить его - значило бы ограбить пациента, лишить его первого шага к ответственной самостоятельности и обречь себя на сделки и обещания, которые он не вправе давать.
   Поэтому когда Лора предложила мне этот дар - свое сновидение - я, хотя мне чрезвычайно не терпелось его услышать, ответил ей уклончивым, но всегда находящим­ся наготове напоминаем «главного правила»:
   — Вы получили инструкцию всегда говорить все, что приходит вам в голову во время наших бесед. И если вы думаете о сновидении, расскажите его.
   - Ладно, - сказала она, - вот, что мне снилось... Я находилась в каком-то зале, который напоминал танцеваль­ный, но я знала, что на самом деле это была больница. Ко мне подошел мужчина и сказал мне, чтобы я разделась и сняла всю свою одежду. Он собирался произвести гинеко­логический осмотр. Я сделала так, как он мне сказал, но мне было очень страшно. Пока я раздевалась, я видела, что он что-то делает с женщиной в другом конце помещения. Она то ли сидела, то ли лежала в какой-то забавной шту- ковине с кучей всяческих рычагов, блоков и механизмов. Я знала, что следующей была я, что мне тоже придется усесться туда для того, чтобы он меня осмотрел. Неожиданно он произнес мое имя, и я почувствовала, что бегу к нему. Стул или стол - не знаю, что это было - был пуст, и он велел мне забираться туда. Но я отказалась и начала плакать. Тут пошел дождь — крупными каплями. Он толкнул меня на пол и развел ноги для осмотра. Но я перевернулась на живот и начала кричать. В крике я и проснулась.
   После своего рассказа Лора спокойно легла на кушетку, закрыла глаза и скрестила руки на груди.
   - Ну, - сказала она после короткого выжидательного молчания, - что же это означает?
   - Лора, - укоризненно сказал я, - вы не знаете, что для того, чтобы мы смогли понять, нужны ассоциации.
   — Первое, о чем я думаю, - это Бен, — начала она. — Вы знаете, он работает в университете. Мне кажется, что доктор, который мне снился... а может быть, это были вы. В любом случае, кто бы это ни был, я бы не позволила ему меня осмотреть.
   - Почему нет?
   - Я всегда боялась врачей... боялась, что они могут причинить мне боль.
   - Как они могут причинить вам боль?
   - Не знаю. Может быть, уколоть меня иглой. Это звучит несерьезно. Я никогда не думала об этом. Когда я иду к дантисту, я не возражаю против иглы, но с врачом совсем другое дело... (Тут я заметил, что пальцами она крепко сжала локти, при этом большими пальцами нервно пог­лаживая локти изнутри.) Я просто дрожу, когда представляю, что мне делают укол в вену. Я всегда боялась, что врач что-то мне сделает.
   - А такое когда-нибудь случалось?
   Она кивнула.
   - Однажды, в колледже, при анализе крови. Я потеряла сознание.
   - А что с гинекологическим осмотром?
   - Меня никогда не осматривал гинеколог. Я даже думать не могу об этом, что кто-то будет шуровать внутри ме­ня. - Снова молчание. Затем она сказала: - О! Это же секс. Я боюсь секса. Врач в сновидении все-таки Бен. Он хочет меня, но я пугаюсь и отворачиваюсь от него. Вот в чем дело... На следующий вечер после концерта он приходил ко мне домой. Я сделала для нас кофе, и мы сидели и разговаривали. Было так хорошо, спокойно - никого, кроме нас. Затем он попытался заигрывать. Мне это нравилось до тех пор, пока он не стал домогаться сношения. Тут я его остановила. Я не могла повести себя иначе, мне стало просто страшно. Он, наверное, думает, что я девствен­ница или что он мне безразличен. Но ведь дело не в том. Я люблю его и хочу, чтобы он любил меня. Вот поче­му мне сейчас так нужна ваша помощь, доктор Линд- нер...
   - Но ведь ты занималась любовью с другими муж­чинами, — напомнил я ей.
   - Да, — сказала она, теперь уже всхлипывая, — но это уже было просто последнее средство для того, чтобы удер­жать их немного подольше. Если вы помните, у меня всего несколько раз было по-настоящему. В большинстве случаев я занималась любовью с мужчиной, чтобы дать ему какое-то удовлетворение. Но я бы сделала все что угодно, чтобы не позволить ему войти в меня, вставить в меня... мне кажется, это как игла.
   - Но почему, Лора?
   - Я не знаю, - закричала она. - Не знаю. Скажите вы мне об этом.
   - Я думаю, что тебе об этом скажет сновидение.
   - То сновидение, которое я вам только что рассказала?
   -Да... В нем было еще кое-что, о чем ты не размышляла. Что тебе приходит в голову, когда ты думаешь о другой женщине из сновидения, о женщине, которую осматривал врач?
   — Эта штуковина, в которой она сидела, - воскликнула Лора. - Она была похожа на... на кресло на колесах - кресло, в котором ездила моя мать. Правильно?
   — Очень может быть, - сказал я,
   — Но почему же он осматривал ее? Что это может означать?
   — Подумай о том, что такой осмотр означает для тебя.
   — Секс, — сказала она. — Половое сношение — вот что это означает. Так вот, что это означает - я поняла! Из-за полового сношения моя мать оказалась в кресле. Это пара­лизовало ее. И я боялась, что то же самое случится со мной, и поэтому избегала этого... Но откуда у меня по­явилась эта дурацкая идея?
   Как и множество подобных «идей», живущих в нас, эта родилась в Лоре задолго до того, как она достигла возраста, в котором могла думать самостоятельно. Это представление возникло из того чувства ужаса, которое она испытала, разбуженная посреди ночи таинственным шумом, исходив­шим от ее родителей, страстно предававшихся любви, когда Лора была неспособна понять, что эти звуки означали. Она не могла также понять вследствие напряженного климата ненависти, непрерывной вражды между ее родителями; вот почему эти звуки, стоны, вскрики, это «Майк, мне больно», эти возмущения и даже смех заронили в ней страх перед половыми отношениями, перед жестокой животностью и болью. И когда ее мать поразил недуг, естественным образом ассоциации перебросили мостик между таинственной дра­мой, которая разыгрывалась, когда она спала, и которая иногда будила ее, и тем ужасным финалом, приковавшим ее мать к креслу.
   Я  объяснил это Лоре, пользуясь материалом, уже до­бытым с помощью анализа. Для нее эта интерпретация оказалась поистине прозрением. Хотя нам это может пока­заться очевидным, для Лоры, которая в глубине всячески сопротивлялась этому, это было полной неожиданностью. Только встав с кушетки, она почти сразу же почувствовала значительное облегчение от давления тех чувств, которые мучили ее до этого дня. Сознание того, что половая жизнь невозможна для  нее, что она физически создана так, что радости любви для нее навсегда закрыты, чувство неудов­летворенности собой и многообразные мысли и пережи­вания, вращавшиеся вокруг центральной темы сексуальных отношений - все это исчезло, словно растаяв в воздухе.
   — Я чувствую себя свободной, — сказала Лора, под­нявшись с кушетки. - Мне кажется, что это самый важный час в наших беседах. — У двери она остановилась и повер­нулась ко мне с влажными и блестящими глазами. - Я знала, что могу на вас рассчитывать, - сказала она. - И я очень вам благодарна - поверьте мне.
   Когда она ушла, я- мысленно за десятиминутный пере­рыв между приемом пациентов (когда я обычно делаю за­метки, просматриваю сообщения, читаю) пробежал истек­ший час. Я тоже испытывал удовлетворение и облегчение. И хотя я не думал, что это самый важный сеанс - у аналитика и пациента разные мерки - тем не менее я не склонен был и недооценивать его потенциальное воздейст­вие на решение трудностей Лоры. Поэтому с удовольствием ожидал следующей беседы, предвкушая, что то настроение, в котором она меня покинула, продлится, и надеялся, что она воспользуется им, чтобы закрепить свой успех.
   Тот разговор, который я только что описал, состоялся в субботу. В понедельник Лора явилась в назначенное время. В тот же момент, когда я увидел ее в комнате ожидания, я понял, что что-то случилось. Она сидела в небрежно наброшенном пальто, уперев подбородок в ладони. В ответ на мое приветствие она лишь вяло подняла взгляд.
   - Вы уже готовы? - спросила она бесцветным голосом.
   Я кивнул и пригласил ее в следующую комнату. Устало
   поднявшись и уронив на кресло пальто, она медленно пошла передо мною. Когда я закрыл за нами дверь, она боком плюхнулась на кушетку, оставив ноги на полу. Одной рукой она прикрыла глаза, а другая свисала с кушетки.
   - Не знаю, зачем мы возимся, — сказала она тем же лишенным выражения голосом.
   Я закурил сигарету и уселся на свой стул, намереваясь слушать. Она вздохнула.
   - Вы даже не хотите спросить меня, что случилось?
   - Нет нужды спрашивать, - ответил я, - вы сами расскажете мне, когда это потребуется.
   - Да, наверное, - ответила она, снова вздохнув.
   Она подняла ноги с пола и попыталась найти более удобное положение. Ее юбка скомкалась под ней, и неко­торое время она занималась тем, что расправляла ее, как это обычно делают женщины в первые минуты каждого сеанса. В такт дыханию она пробормотала несколько руга­тельств от нетерпения... Наконец, она устроилась.
   - Думаю, вам можно не говорить о том, что я легла в постель с Беном? — спросила она.
   - Если вы думаете об этом ... — ответил я.
   - Я думаю, что вы, должно быть, вуайор, - язвительно прокомментировала она после паузы. — Наверное, таким способом вы получаете удовольствие.
   Я ничего на это не ответил.
   - Поэтому же вы, наверное, аналитик, - продолжала она. - Сублимируетесь... кажется, так это называется? Иг­раете в любопытного Тома, только ушами...
   - Лора, - спросил я, - почему вы так афессивно настроены?
   - Потому что я вас ненавижу, — ответила она. — Я ненавижу ваш характер.
   - Продолжайте.
   Она пожала плечами.
   -Это все. Мне больше нечего сказать. Я пришла сегодня только для того, чтобы сказать вам, как я вас презираю. Я это сказала, и мне нечего добавить... Мне можно идти? - Она села и потянулась за сумочкой.
   - Если это именно то, чего вы хотите, — сказал я.
   - Вам все равно? - спросила она.
   - Не совсем так, - сказал я. - Конечно, мне будет жаль, если вы уйдете. Но, как я сказал, если вы этого хотите...
   - Снова двусмысленные разговоры, - вздохнула она. Ну, ладно. Черт с вами. Я уже здесь и могу, по крайней мере, быть здесь до конца этого сеанса. В конце концов, я плачу за это. - Она снова упала на кушетку и снова замолчала.
   - Лора, - начал я, - вы, кажется, стремитесь вызвать отрицательную реакцию с моей стороны. Почему?
   - Я же сказала вам — потому что я вас ненавижу.
   - Это понятно. Но почему вы стараетесь вызвать у меня отрицательное отношение к вам?
   - Нам - что? - снова нужно возвращаться к этому? - спросила она. - Потому что это - как вы говорите - моя модель поведения. Я стараюсь довести людей до такой точки, когда они отталкивают меня, тогда я чувствую себя ненуж­ной, жалею себя и у меня появляется повод для того, чтобы наказать саму себя. Правильно?
   - Приблизительно. Но почему вы это делаете здесь и сегодня?
   - Вы, должно быть, тоже не слишком хорошо к себе относитесь, - сказала она.— Сколько раз вам это повторять? Я ненавижу, вы мне противны, я вас презираю. Вам мало?
   - Но почему?
   - Из-за того, что вы заставили меня сделать в этот уик-энд!
   - Вы имеете в виду Бена?
   - Бен!— сказала она презрительно. — Конечно же, нет. Какое отношение имеет одно к другому! Произошло всего лишь то, что я легла с ним в постель. Мы переспали вместе. Это было хорошо... замечательно. Первый раз в моей жизни я чувствовала себя женщиной.
   - И что же потом?.. - начал было я.
   - Вы можете помолчать! — прервала она меня. - Вы хотите знать, почему я вас ненавижу, и я вам говорю. Это не имеет никакого отношения к Бену или к тому, что случилось в субботу вечером. Это связано с моей матерью. С тем, о чем мы говорили в прошлый раз... вот почему я вас ненавижу. Она не выходила у меня из головы все эти дни. С момента нашего разговора не могу не думать об этом. Я думаю о том, какая ужасная у нее была жизнь. И о том, как я с ней обращалась. Вы меня заставили вспо­минать... и мне вспомнилось, как ужасно я с ней поступала... Вот почему я вас ненавижу - потому что вы заставили меня вспомнить. - Она легла на бок и посмотрела на меня через плечо. - А вы, - продолжала она, - вы подлец... вы сделали это нарочно. Вы специально все сделали так, чтобы я вспом­нила, какой дрянью я была по отношению к ней. Я полжизни старалась забыть ее и это проклятое кресло. Но нет же. Вы не даете мне забыть. Вы вызвали ее из могилы, чтобы она мучила меня. Вот почему я вас ненавижу!
   Эта вспышка чувств опустошила Лору. Снова отвернув голову, она на несколько минут замолчала. Затем протянула мне руку.
   - Дайте мне салфетку, - потребовала она.
   Я дал ей коробку с салфетками, которая стояла на моем столе. Взяв одну, она приложила ее к глазам.
   — Предложите мне сигарету, - попросила она, снова  протянув руку.
   Я вложил ей в руку сигарету и коробок со спичками. Она снова закурила и выдохнула дым.
   - Даже забавно, — сказала она. — Забавно, как я цеп­лялась за всякую мелочь, чтобы поддержать свою ненависть к ней. Знаете, что бы ни случилось, я всегда обвиняла во всем ее. Я всегда считала, что в том, что нас покинул отец, виновата она. Я решила, что она довела его своими приста­ваниями и жалобами. Я старалась скрыть от себя то, что он был просто ничтожеством - ленивый, эгоистичный сукин сын и бабник. Я прощала ему то, что он никогда не уделял внимания нам. Я думала: «А почему нет, в конце концов? Почему ему нельзя проводить время там, где он хочет, ночевать где-нибудь и иметь отношения с другими жен­щинами? Какой ему толк от матери с ее безжизненными ногами и искушенным телом?» Я как бы выбросила из головы то, как он себя вел до того, как она заболела. На самом деле, он всегда был таким, всегда был бездельником. Даже когда я была еще маленькой, он относился ничуть не лучше ни к ней, ни к нам. Но ведь я любила его - Господи Боже! Как я любила этого человека. Я едва могла дождаться, когда он придет домой. Пьяный или трезвый - для меня это не имело никакого значения. Он начинал суетиться вокруг меня, и поэтому я его любила. Мать говорила, что я его любимица. Наверное, так оно и было. По крайней мере, он обращал на меня внимание больше, чем на других. Когда я слышала, что они ругаются, я всегда обвиняла ее. «Чего она к нему придирается?» — думала я. «Почему она не оставит его в покое?» И если он уходил, я винила ее. Всегда, до прошлой субботы, я во всем винила ее. И за это я заставляла ее страдать, делала ей всякие гадости, о которых я вам никогда не рассказывала и которые всегда старалась забыть - и даже забыла - до прошлой субботы.
   Я делала это, чтобы наказать ее за то, что она его выгнала, за то, что она лишила меня его любви. Его любви!
   Хотите послушать об одном из таких случаев? То, что я сделала, я обдумывала почти два дня... Может быть, если я расскажу вам об этом, мне удастся от этого избавиться.
   ...Каждый день по пути домой она играла в одну и ту же игру сама с собой. Поэтому-то она предпочитала идти домой одна. Ведь нельзя, чтобы когда это случится, по­близости были другие дети. Как бы тогда она объяснила им все? Ведь все знали, что у нее нет отца. Даже заполняя форму при поступлении в пятый класс, где говорилось-. «Отец - жив или мертв - нужное отметить», она пометила крестом «мертв». И что бы она сказала, если бы он неожи­данно выступил из-за дверей, или из-за угла, или подбежал бы к ней, схватил ее и поцеловал, как он это обычно делал? Разве бы она могла сказать: «Девочки, это мой отец?» Ко­нечно же, нет! Поэтому лучше было возвращаться домой одной, представляя себе, что он стоит у холма, или за угольной тележкой, или прячется за киоском у входа в метро... или что шаги, которые, как ей казалось, раздавались сзади, были его шагами.
   Но игра заканчивалась. Заканчивалась при входе в дом, в тот самый дом, в котором они жили на протяжении всей жизни. Если его не было здесь - в вонючем вестибюле, на прогибающихся ступеньках, на площадке первого этажа пе­ред их дверью, - игра должна была закончиться. А его не было: его никогда не было...
   Поднимаясь по ступенькам, она слышала радио, и внут­ри у нее все сжималось от отвращения. «То же самое, - думала она, — всегда то же самое, будь оно проклято. Но почему, почему хотя бы раз не может быть по-другому?» Она толкала дверь плечом и с шумом захлопывала ее за собой; но Анна, которая, как обычно, дремала в кресле, не реагировала на шум.
   Оставив книги на кухонном столе, она пошла в спальню и резким движением выключила радио. Затем она открыла шкаф, повесила в него пальто и громко захлопнула дверь, думая: «Может быть, это разбудит ее!» Но Анна продолжала спать.
   Проходя мимо, она мельком взглянула на мать. Анна беспомощно лежала в своем инвалидном кресле, напоминая брошенную тряпичную куклу. Ее выкрашенные пергидролем волосы падали на лоб. В том месте, где они были расчесаны на пробор, открывались корни и можно было видеть их естественный цвет - каштановый, перемежавшийся теперь с сединой. Ее подбородок лежал на груди, и от одного угла рта к воротнику потрепанного коричневого платья протя­нулся след струйки слюны... На плечах висела мятая зеле­ная кофта, которая была расстегнута; из рукавов высо­вывались тощие кисти, заканчивавшиеся ярко-красными ногтями. Они напоминали куриные лапы, ухватившиеся за кресло. Проходя мимо нее, Лора подавила презрительное восклицание.
   В кухне Лора налила себе стакан молока и выпила его, стоя у раковины. Затем она хотела выполоскать стакан под краном, но он выпал из ее рук и разбился.
   - Это ты, Лора? - раздался голос Анны.
   -Да.
   - Подойди сюда. Я хочу тебя о чем-то попросить.
   Лора вздохнула.
   - Сейчас. Только уберу осколки.
   Она вытерла руки и вошла в комнату.
   - Ну, что?
   Анна сделала движение головой.
   - Там, на туалетном столике, - сказала она, - лежит чек. Это пособие. Я написала заказ в магазин. Отнеси. На обратном пути зайди к привратнику и отдай ему плату за квартиру.
   - Ладно, - устало сказала Лора. Она взяла пальто из шкафа. У двери она остановилась и повернулась к Анне, которая уже нащупывала выключатель радио. - Еще что- нибудь? - спросила она, разыгрывая игру, в которую они играли два раза в месяц.
   Анна улыбнулась.
   - Да, - сказала она. - Я не вписала этого в заказ, но если у них есть в магазине та карамель в шоколаде, то...
   Лора кивнула и закрыла дверь. Она поспешила выйти из дома, убегая от музыки, раздававшейся из радио.
   Когда она вернулась, нагруженная пакетами, то на мгно­вение зашла в спальню, чтобы приглушить радио.
   - Ты могла бы, по крайней мере, включать его не так громко, - пробормотала она. - Слышно за два квартала.
   . В кухне, еще не сняв пальто, она избавилась от покупок.
   - Ты все принесла, Лора? - спросила Анна.
   -Да.
   - А за квартиру заплатила?
   - Ага.
   - У них была карамель?
   На этот раз Лора не ответила. Где-то в глубине ее тлеющая ненависть разгорелась с новой силой.
   - Лора! - позвала Анна.
   - Ну, что тебе надо? - Сердито закричала девушка.
   - Я спросила тебя, была ли у них карамель.
   Лора уже была готова ответить, когда ее взгляд упал на оставшийся на кухонном столе пакет. Как будто загип­нотизированная, она открыла его и засунула туда руку. Она вынула оттуда два квадратика карамели. Не ощущая вкуса, она быстро прожевала их и проглотила.
   До нее донесся звук движущихся колес. Она повернулась и увидела, что Анна выезжает из спальни. Быстро схватив мешочек, девочка метнулась в столовую и стала так, чтобы ее и Анну разделял овальный стол. 
   - Ты купила карамель? - спросила Анна.
   Лора кивнула и подняла руку с сумкой.
   - Дай сюда, - сказала Анна и протянула руку.
   Лора покачала головой и спрятала руку с бумажным мешочком за спину. Озадаченная Анна двинулась в кресле вокруг стола к девочке, которая, дождавшись мать, быстро перебежала к противоположной стороне стола так, чтобы он их снова разделял.
   - Что за ерунда? - спросила Анна. Вместо ответа Лора сунула в рот еще одну конфетку.
   - Лора! - потребовала Анна. - Отдай мне мои конфе­ты! - Она ухватилась за колеса своего кресла и начала вращать их вперед. Она покатилась вокруг стола за девочкой, которая легко ускользала от погони. Три раза объехала Анна вокруг стола, пытаясь настичь беглянку, смотревшую на нее суженными глазами. Наконец, она остановилась утом­ленная. По-прежнему отделенная от нее столом, Лора за­пихивала в рот конфеты и усиленно их жевала.
   - Лора, - задыхалась Анна, - что на тебя нашло? Зачем ты это делаешь?
   Лора вытащила из-за спины пакет и дразняще протянула его через стол.
   - Иди и возьми, - сказала она, тяжело дыша, - ес­ли тебе так нужно. - Она триумфально потрясла мешоч­ком. - Смотри, уже почти ничего не осталось. Так что быст­рее.
   Внутри, в самой глубине ее существа, прыгало пламя. Огонь возбуждения согревал ее, наполняя ее тело чувством власти, и все сильнее разгорался в ее душе. Она безумно смеялась, кричала, танцевала. Вкус шоколада во рту одур­манивал ее.
   Ее мать всхлипнула.
   - Отдай мне мою карамель... Пожалуйста, Лора.
   Лора высоко подняла пакет. 
   - Иди и возьми! - прокричала она и попятилась спиной в переднюю.
   Анна снова начала вращать колеса, пытаясь ее пресле­довать. Когда Анна достигла спальни, Лора была уже у двери. Дождавшись, пока мать подъехала поближе, она вы­порхнула за дверь, с треском захлопнув ее за собой.
   Опершись на перила, Лора слушала, как Анна кулаками барабанила по деревянной двери и рыдала в гневе и отча­янии. Дикое возбуждение нарастало в ней. Почти не соз­навая, что она делает, она запихнула оставшиеся конфеты в рот. Из глубины ее существа по всему телу прокатилась волна смеха и вырвалась в припадке безумного веселья, несмотря на то, что Лора пыталась ее остановить. Звук безрадостного ликования взорвал тишину подъезда, мно­гократно отразившись эхом от потолка - это было то самое эхо, которое впоследствии вместе со звуком шагов и дождя преследовало Лору в ее снах...
   Недели, последовавшие за этими двумя напряженными часами, были очень трудными для Лоры. По мере того, как она старалась пробиться сквозь окрашенные чувством вины воспоминания, вытеснение которых было теперь устранено, ее самоуважение, и так никогда не поднимавшееся слишком высоко, падало все ниже и ниже. С горьким чувством она рассказывала вереницу отвратительных историй о своем му­чительном прошлом, не скрывая ни от себя (ни от меня) ни малейшей детали. Стремясь признаться во всем, она выводила на свет все свои низкие поступки - по отношению к семье, друзьям, учителям, коллегам - на протяжении всех этих лет. Под влиянием нового, но еще не утвердившегося до конца видения, стиль ее общения со мной изменился. Она больше не чувствовала необходимости изливать на меня язвительность своей ненависти и презрения, поносить мир и меня за то, что ее недостаточно любили. Теперь она явно перегибала палку в другую сторону: все казались ей очень милыми, терпимыми; она не заслуживала доброго мнения о себе ни от кого, в особенности от меня.
   Под стать своему новому настроению Лора изменила также стиль своей жизни. Она стала чрезмерно аскетичной в одежде, прибегла к строгой диете, бросила курить, отка­залась от алкоголя, косметики, танцевальных вечеров и других развлечений. Решение отказаться от новой для нее радости полового общения с ее новым любовником, Беном, было для нее очень трудным, но, сжав губы, она решительно сообщила ему о своем новом намерении и не нарушила своего слова.
   В свою очередь я на протяжении этих недель признания и искупительного раскаяния по-прежнему не обнаруживал своих мыслей и чувств по отношению к происходящему, сохраняя установку на вседозволенность. Я никак не ком­ментировал ни «грехов», припоминаемых Лорой, ни тех мер, к которым она прибегала, чтобы искупить их. Вместо этого, выслушивая ее рассказы, я старался переформули­ровать ее невроз в терминах динамической информации, которой я располагал в тот момент. Разумеется, я видел, что сдвиг в анализируемом содержании, в поведении был всего лишь вариантом старой модели, но выполненным осознанно. В основе своей Лора по-прежнему была Лорой. То, что она стремилась теперь разрушить саму себя и свои отношения с людьми более продуманным и очевидным способом; то, что оружие, направленное ею теперь против себя, превозносилось (по крайней мере, миром, начинаю­щимся за дверью аналитического кабинета) как высокая ценность, ни на йоту не изменило того фундаментального факта, что ядро ее невроза, несмотря на всю проведенную работу, осталось нетронутым. Коротко говоря, Лора по- прежнему испытывала глубинную тревогу, ее по-прежнему мучили таинственные желания, смысл которых оставался неясным. 
   Ни она сама, ни ее друзья так не думали. Можно сказать, они были поражены тем, что они называли «прог­рессом». Более того, до меня даже дошли слухи, что моя репутация в Балтиморе - небольшом городе, где визит к психоаналитику всегда становится популярной темой на вечеринках, - взмыла высоко вверх. И действительно, для рядового наблюдателя могло показаться, что Лора пошла на поправку. Если прибегнуть к жаргону людей, поднато­ревших в психоанализе, она начала «приспосабливаться». Ее строгая диета, аскетичность ее поведения и одежды, ее отказ от плотских радостей и развлечений, ее взвешенность и приверженность «серьезным» занятиям и прежде всего ее «добрые» отношения с потенциальным мужем Беном (без секса  - слова, произносившиеся шепотом) - все это было принято как признаки далеко идущих и устойчивых изме­нений в ее личности, которыми она была обязана «чуду» психоанализа. Те, с кем она общалась в этот период, разу­меется, никогда не стремились проникнуть под маску ее личности. Поскольку она больше не расстраивала их сбо­рища демонстрацией своей «стервозности», поскольку она больше никому не навязывала своих проблем и не звала никого на помощь в минуты отчаяния, их совесть была теперь спокойна относительно нее. Коротко говоря, никто не дал себе труда разобраться в сути дела; именно потому, что Лора перестала беспокоить кого-либо и стала таить свою беду в себе, именно потому, что в глазах окружающих ее людей она представляла собой пассивный идеал массы, который каждый из них отчаянно, но бесплодно искал, именно поэтому на всех произвел такое впечатление «новый образ», который Лора надела на себя.
   Но мы знали - Лора и я, что битва еще не окончена, ибо только нам было известно, что происходило за закры­тыми дверями с номером 907 в Лэтроуб Билдинге. В этой комнате все маски сбрасывались долой: может быть, они снимались, потому что здесь они не могли скрыть правды, а может быть, этому помогала мягкая убеждающая сила самоисследования и достигнутого видения. Первое из этих объяснений она приняла значительно менее охотно: явная маска самоуничижения.
   Наконец, пришло время, когда-настала необходимость остановить ежедневные теа culpa[18]  Лоры, остановить мара­фон признаний, начавшийся на второй год нашей работы. Три фактора повлияли на мое решение помешать ей двигать­ся путем, по которому пошел психоанализ. Первый и наи­более важный — это понимание опасности, связанной с такой программой бесконечного саморазоблачения. По мере того, как она искала все новые свидетельства своей вины, становилось очевидно, что чудовищность ее поведения в прошлом сокрушает ее. Как бы она ни старалась, я видел, что она никогда не сможет успокоить свою совесть теми актами самобичевания, которые она непрерывно и изобре­тательно выискивала; я уже начал опасаться результата этой затянувшейся гонки раскаяния и искупления. Она могла привести к полнейшему бессилию ее «Я», к дальнейшему падению ее самоуважения. И я даже не берусь предположить, до чего это могло довести.
   Вторая причина, не менее важная, по которой необ­ходимо было отвратить Лору от избранного ею способа исповедоваться, заключалась в том, что это было непро­дуктивно в смысле терапии. Как я уже сказал, этот пси­хический гамбит самоотрицания всего лишь заменил один набор невротических симптомов другим, но не затронул основную патологическую структуру. Более того, он обес­печивал точно такое же невротическое удовлетворение, кото­рого она достигала с помощью старой техники. Та мука, от которой она страдала и которая была создана ею же самой, была своего рода эквивалентом жалости к себе, прежде вы- зываемой неприятием других, причем последнего она сама добивалась. И хотя ненависть, враждебность и агрессивное презрение больше не находили внешнего выражения в ее поведении, изменилось лишь направление, в котором эти негативные элементы находили свою разрядку: сами же они не исчезли.
   Наконец на мое решение повлияла и простая утомлен­ность тем, что, как я знал, было только игрой, маскировкой поведения, нацеленного на то, чтобы выжать последнюю унцию невротического удовлетворения из меня и всего мира, который стал для нее продолжением ее родителей и в ко­тором она видела только неприятие и враждебность. По правде говоря, я устал от «новой» Лоры, от ее набожного притворства, и ее благочестиво-показная манера поведения уже вызывала у меня тошноту. И поскольку эта причина была наименее важной из побудивших меня сделать то, что я сделал, именно ей я приписываю ту почти роковую ошиб­ку, которую я совершил в отношении времени, когда, на­конец, осуществил это в остальном тщательно продуманное решение - оторвать мою пациентку от маршрута, на котором она буквально застряла.
   Беседа, едва не ввергшая нас в катастрофу, состоялась в четверг днем. Лора должна была быть последним пациентом в этот день, поскольку я собирался уехать в Нью-Йорк, что­бы провести семинар в этот же вечер и прочитать лекцию в пятницу. Я с нетерпением ожидал поездки, которая для меня была долгожданным отдыхом и первым перерывом в рутинной работе за много месяцев. Нечто от этого нетерпения перед отъездом и предвосхищения удовольствия, очевидно, переда­лось Лоре, так как она начала час нашей беседы с едва прикрытой критики моего поведения и моей внешности.
   - Во всяком случае, - сказала она, устроившись на кушетке, - во всяком случае вы сегодня выглядите иначе, чем обычно.
   -Да?
   -Да, - она повернулась и посмотрела на меня. — Может быть, дело в том, как вы одеты... Это ведь новый костюм?
   - Нет, - ответил я, - я уже носил его раньше.
   - Не помню, чтобы я когда-нибудь его видела. - Она вновь приняла привычное положение. - Как бы там ни было, вы производите приятное впечатление.
   - Спасибо.
   - Мне нравится, когда люди хорошо одеты, - продол­жала она, - это поднимает их настроение. Наверное, это потому так, что они думают, что другие люди будут судить о них по их внешности — а если они хорошо одеты и производят приятное впечатление, то другие думают, что то, что скрыто за внешностью, тоже приятно - и когда они думают об этом, у них поднимается настроение. А вам так не каж,ется?
   Немудрено было затеряться в сплетениях этого ба­нального рассуждения, но его подоплека была вполне ясна.
   - На что конкретно вы намекаете? - спросил я.
   Она пожала плечами.
   -Это не важно. Так, одна мысль... — Короткое молчание. Затем она воскликнула:- А! Я знаю, почему вы так разо­делись... Вы ведь сегодня уезжаете в Нью-Йорк?
   - Да, это так.
   - А раз так, это значит, что я не увижу вас в субботу?
   - Нет. Я вернусь только в понедельник.
   - Ваша лекция в субботу?
   - Нет. Лекция завтра, в пятницу.
   - Но вы собираетесь задержаться там до понедельника... Ну что ж, наверное, отдых вам пойдет на пользу. Вы нуж­даетесь в отдыхе. Наверное, иногда надо позволить себе расслабиться и получить удовольствие от жизни, просто уехать куда-нибудь и обо всем забыть - если только полу­чается.
   Эту колкость по поводу моей безответственности по отношению к пациентам, в особенности к ней, Лоре, и намек на то, что я будто бы отправлялся в Нью-Йорк для того, чтобы принять участие в какой-то оргии, трудно было пропустить мимо ушей.
   - Терпеть не могу пропускать сеансы, - продолжала Лора на все той же меланхолической ноте, которую она нащупала в начале этой встречи. - Особенно сейчас. Я чувствую, что просто не могу не приходить сюда. Мне так много нужно обговорить.
   - В таком случае, - сказал я, - вам нужно с максималь­ной пользой употребить оставшееся время. Пока вы не слишком плодотворно его используете. Разве я не прав?
   - Может быть и так, - ответила она. - Просто я чув­ствую, что ваш отъезд не вовремя.
   - Послушайте, Лора, - сказал я. - Ведь вы знали о том, что в эту субботу не будет сеанса, более чем неделю тому назад. Пожалуйста, не надо делать вид, что это для вас неожиданность. И кроме того, это всего лишь один сеанс.
   - Я знаю, - вздохнула она. - Я знаю. Но у меня такое чувство, будто вы уезжаете навсегда... А что если вы мне понадобитесь?
   - Не думаю, что это случится... Но если все же так произойдет, то вы можете позвонить мне домой или сюда, и вам помогут со мной связаться.
   Я закурил, ожидая ее ответа. Но от первой же затяжки я закашлялся. Лора снова повернулась ко мне.
   - Вам что-нибудь нужно? Может быть, принести стакан воды?
   - Нет, спасибо, - ответил я.
   - Меня беспокоит ваш кашель, - сказала она, когда спазм прошел и я успокоился. - Вам нужно бросить курить. Вы знаете, я уже бросила. Уже два месяца не беру в рот сигареты. И мой кашель совсем улетучился. Я теперь пре­восходно себя чувствую. Нет, правда, вам нужно попробовать — это стоит того.
   Я продолжал молча курить, размышляя, что она свя­зывает с этой темой. Очень скоро мне стало ясно.
   - Это было нелегко. Первые две недели были мучитель­ны, но я решила не сдаваться. В конце концов, у меня был резон...
   - Избавиться от кашля? - предположил я, позволяя себе маленькое удовольствие отыграться за ее намеренно провоцирующее поведение в прошедшие полчаса.
   - Конечно же, нет! - воскликнула она. - Вы же знаете, что у меня были веские причины для того, чтобы бросить курить - как, впрочем, и во всем остальном.
   - Какие же это причины?
   - Вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.
   - Скажите мне.
   - Ну, я просто хотела стать другим человеком, стать лучше. Если вы только слушали то, о чем я вам рассказывала на протяжении этих прошедших недель, вы знаете, как я себя вела. Теперь я хочу искупить свою вину, хочу изме­ниться...
   - И вы думаете, что если вы бросите курить и тому подобное, то это поможет вам стать лучше?
   Она замолчала. Глядя на нее, я почувствовал, что все ее тело как-то странно напряжено. Ее руки, которые до этого момента расслабленно лежали на ее животе, сжались в кулаки. Я посмотрел на часы и мысленно назвал себя дураком. Осталось только десять минут. Надо было спешить на поезд! Зачем я позволил поймать себя на эту приманку? Зачем позволил этому разговору затянуться так, что его вряд ли можно было сейчас закруглить? Можно ли было найти какой-то выход, какой-то способ избежать бури, ко- торую я сам накликал? Я решил положиться на того бога, который хранит всех идиотов, и сделал глубокий вдох.
   - Ну? - спросил я.
   -Все, что я делаю, -все плохо, - безжизненно произнесла она, - нет никакого смысла стараться. Я только делаю хуже.
   - О чем это вы?
   - О себе, - сказала она. - О себе и вообще обо всем, что я делаю. Я стараюсь поступать так, как нужно - но только глубже и глубже запутываюсь. Это слишком для меня, это слишком...
   Время сеанса истекло, я поднялся, открыл для нее дверь.
   - Увидимся в понедельник.
   Ее глаза поблескивали.
   - Желаю приятно провести время, - вздохнула она.
   В поезде я думал о Лоре и только что закончившейся беседе, слово за словом прокручивая ее в памяти и думая, где же я допустил ошибку. В том, что я совершил серьезную ошибку, у меня не было никаких сомнений, и в этом убеждала меня не только внезапная перемена в настроении Лоры. Нагнетать чувство вины и тревоги перед перерывом в терапии было уже само по себе неразумным. В данном случае я еще усугубил свой промах тем, что потерял контроль над собой и ответил, что со мной редко случается во время лечения, на критику и провокацию. Я спрашивал себя - не затронула ли она какой-либо чувствительной струны во мне? Неужели я столь чувствителен к придирчивости? Или, может быть, дело (как я подозревал тогда и уверен сейчас) в том, что я принял решение подготовить изменение на­правления анализа Лоры, но неожиданная демонстрация ею своего восприятия происходящего как бессмысленного заставила меня нарушить расписание терапии?
   В тот вечер я пообедал с друзьями и провел запла­нированный семинар, после которого многие из нас соб- рались для того, чтобы пропустить на ночь по паре рюмок и продолжить дискуссию у одного из коллег. К тому вре­мени, когда я вернулся в гостиницу, я уже совершенно забыл о Лоре, и когда служащие передали мне сообщение о том, чтобы я перезвонил в Балтимор через оператора какой-то междугородной связи, решил, что это либо связано с чем-то личным, домашним, либо звонили из офиса. Я был очень удивлен, услышав в телефоне голос Лоры.
   - Доктор Линднер?
   - Да, Лора. Что случилось?
   - Я уже несколько часов пытаюсь до вас дозвониться.
   - Мне очень жаль. Но что же случилось?
   - Я не знаю. Я просто хотела поговорить с вами.
   - О чем?
   - О том, что я чувствую...
   - И что же вы чувствуете?
   - Я боюсь.
   - Боитесь чего?
   - Не знаю. Просто боюсь. Ничего определенного - просто всего... Мне трудно быть одной.
   - Но большинство других ночей вы проводите в одино­честве, разве не так?
   - Да... Но сегодня я чувствую себя как-то по-другому.
   - Почему?
   - Ну, из-за одного обстоятельства. Вы не в Балтиморе.
   Настала тишина, так как я ждал, что она скажет даль­ше.
   - И потом, - сказала она, - мне кажется, вы сердитесь на меня.
   - Почему вы так думаете?
   - Это из-за моего поведения сегодня. Я знаю, это было нехорошо с моей стороны. Но я ничего не могла с собой поделать. Меня как будто подстрекало что-то внутри меня.
   - Что же это было?
   - Я  не знаю. Я этого еще не поняла. Что-то...
   - Давайте поговорим об этом в понедельник,- сказал я.
   Снова тишина. Я услышал какой-то отдаленный звук,
   в котором, казалось, различил ее крик.
   - Вы меня прощаете? - услышал я всхлипывание.
   - Мы разберем все, что произошло в этот час, в поне­дельник,- сказал я, пытаясь найти выход из этой неловкой ситуации. - А сейчас вам лучше всего лечь спать.
   - Хорошо, - сказала она кротко. - Извините, что я побеспокоила вас.
   -Никакого беспокойства, - сказал я,-Спокойной ночи, Лора, - и я с облегчением повесил трубку.
   В пятницу днем я отчитал лекцию и вернулся в свой номер, чтобы немного соснуть перед тем, как начнется мой выходной с обедом в любимом ресторане и долгожданным вечером в театре. Я принял ванну и лег в тихой комнате. Только я задремал, как зазвонил телефон. Звонила моя жена из Балтимора. Она сказала мне, что Лора перерезала себе вены: мне лучше вернуться и побыстрее...
   Я и врач сидели в углу комнаты и шепотом разго­варивали. На кровати шумно дышала Лора, которую нам с трудом удалось успокоить. Даже в неярком свете можно было заметить, как она бледна. Я видел легкую белую линию, очерчивающую ее губы. На одеяле лежали ее вялые руки. Белые бинты на ее запястьях как обвинение прико­вывали к себе мое внимание. Время от времени ее руки вздрагивали.
   - Я сомневаюсь, чтобы это была серьезная попытка, - говорил мне врач, -хотя, конечно, трудно сказать наверняка. Это гораздо труднее, чем можно подумать, - уйти из жизни. Нужно этого действительно хотеть — хотеть достаточно силь­но. Не думаю, что она к этому стремилась. Порез на левом запястье не очень глубок, а на правом - почти царапина. И крови было не очень много.
   - Я  думаю, вы приехали очень быстро, - сказал я.
   - Довольно быстро, - ответил он. - Все произошло так: сразу же после того, как она перерезала себе вены, она начала кричать. Немедленно прибежал сосед и тут же позвонил мне. Мой офис - в том же доме, на первом этаже, и как раз так получилось, что в это время я был там. Я бросился наверх, взглянул на запястья, увидел, что порезы не глубокие, и ...
   - Она резала лезвиями? - прервал его я.
   - Да, - сказал он и продолжал,- потом я наложил пару жгутов, позвонил в больницу, куда собирался ее отправить, и вызвал скорую. А потом приехал к ней сюда. К этому времени ей уже наложили швы в отделении несчастных случаев. Она все еще была очень возбуждена, поэтому я решил подержать ее здесь день или два. Я сделал ей укол морфия и послал ее наверх.
   - Кто позвонил мне домой? - спросил я.
   Он пожал плечами.
   - Не знаю. До того, как приехала скорая, сосед Лоры позвонил ее сестре и рассказал ей о том, что случилось и что я собирался делать. Наверное, сестра попыталась свя­заться с вами.
   - Наверное, - сказал я. - Она знает, что Лора лечится У меня.
   - Я вам не завидую, - сказал он. - Таких поискать.
   - Что она наделала?
   Он пожал плечами и, подойдя к кровати, сделал неоп­ределенное движение рукой.
   - Ну, во-первых, само по себе это происшествие. Потом она ужасно себя вела до того, как подействовал укол.
   - Что она делала?
   - Ну, — неопределенно сказал он, - она кричала, ме­талась по комнате. В общем, вела себя довольно дико. - Он поднялся. - Не думаю, что вам есть о чем беспокоиться, по крайней мере, в том, что касается ее физического сос­тояния. Утром все будет в порядке. Может быть, будет некоторая слабость, но не более того.
   - Я вам очень благодарен, - сказал я.
   - Не за что, - проговорил он, выходя из комнаты. - Вероятно, утром нужно будет уладить формальности с поли­цией. Позвоните мне, если я понадоблюсь.
   Лора все-таки добилась того, что сеанс в субботу сос­тоялся, - в больнице. Во время этой и многих последующих бесед мы обсуждали причины ее экстравагантного, само­разрушительного поступка. Как указал врач, это была не более чем драматическая демонстрация без серьезного на­мерения, хотя в подобных случаях могут быть гораздо более серьезные последствия. Ее целью было сорвать мне выход­ной и вызвать меня для того, чтобы снова пробудить во мне то сочувствие, которое, как она полагала, она сама подорвала своим провоцирующим поведением в четверг. В целом же, причины, как мы потом поняли, лежали гораздо глубже.
   Мотивация этой попытки Лоры совершить самоубийст­во была двоякой. Бессознательно она стремилась повторить ситуацию ухода своего отца, только с более благоприятным исходом; в то же самое время это должно было послужить наказанием за так называемые «грехи» ее поведения и прес­тупления, совершенные мысленно в возрасте от двадцати до двадцати четырех лет. В том, что касается первого из этих странных мотивов, вполне понятно, что Лора истол­ковала мой короткий перерыв в лечении как уход, что было сходно с тем, как ее раньше покинул отец. Однако на этот раз, как убеждает ночной звонок ко мне в гостиницу, она чувствовала себя, по крайней мере, частично ответственной за то, что она сама прогнала его (в лице аналитика). Для того чтобы вернуть его, ее отчаявшееся сознание замыслило покушение на самоубийство - которое было не чем иным, как безумной попыткой - спланированной, как казалось, но не осуществленной более чем десять лет тому назад — повторить первоначальную драму, обеспечив при этом дру­гое и более благоприятное завершение.
   ' Этот сумасшедший поступок был также подстегнут той фантастической арифметикой признаний и наказаний, ко­торые Лора, как какой-то помешавшийся бухгалтер, не ус­тавала придумывать, чтобы успокоить воспоминания, раз­дражавшие ее чувство вины. Я опасался, когда эта модель поведения стала мне ясна, что та мысленная ведомость, которую она вела относительно своих ежесеансных при­знаний в виновности и относительно степени аскетичности ее жизни, никогда не будет закрыта. Самоотрицание необ­ходимо вело к муке. Моя попытка помешать этому про­валилась - и не потому что она была неверно спланирована, но потому что была неряшливо выполнена. Мои собствен­ные неосознаваемые потребности - остаточный инфанти­лизм во мне самом - в данном случае побороли рассудок и вовлекли меня в ошибочные действия, которые едва не стоили Лоре жизни.
   И она, и я извлекли хороший урок из этого ужасного опыта, и в конце концов это оказалось даже некоторого рода благом для нас обоих. Разумеется, я бы предпочел получить этот урок в какой-то другой форме. Что же касается Лоры, то она довольно быстро выздоровела и вернулась к процессу анализа со значительно более трезвым взглядом на вещи после того, как она встретилась со смертью. Помимо всего прочего, этот эпизод помог ей обрести подлинное понимание себя и своего поведения, благодаря чему она сумела отказаться от своего ложного аскетизма и прекратила играть роль «образцового», «приспособившегося» психоанали­тического пациента среди своих друзей.
   Происшедшие события предоставили нам массу мате­риала для работы в последующие месяцы. В особенности это касалось ситуации, которую в психоанализе технически называют «трансфером» (переносом) - т. е. отражением в терапии прежних форм взаимоотношения с людьми, иг­равшими значительную роль в жизни пациента, - покушение Лоры на самоубийство привело даже к более глубокому пониманию ее настоящего невротического поведения. И по мере того, как мы все серьезнее занимались темой транс­фера, составляющей органическое ядро всякого терапев­тического предприятия, по мере того, как мы вместе сле­довали от беседы к беседе его извилистым путем, Лора быстро делала новые и весьма существенные успехи. С каждым новым шагом к самопониманию все полнее раск­рывалась личность Лоры, и та ноша несчастья, которую ей так долго пришлось носить, становилась все легче и легче.
   Это было чудесно - наблюдать за метаморфозой Лоры. И мне, как живому инструменту происходивших в ней перемен, это доставляло огромное удовлетворение. Тем не менее мое удовольствие было неполным, так как я понимал, что мы по-прежнему не нашли объяснения для единствен­ного оставшегося симптома, который до сего времени избе­жал воздействия терапии. Мы не достигли никакого прог­ресса в отношении той странной жалобы, которая и привела ее ко мне: приступы не поддающегося контролю голода, лихорадочного поглощения пищи и ужасных последствий этого.
   У меня была собственная теория по поводу этого уп­рямого симптома, и меня часто искушала возможность пос­ледовать предположению одной из «школ» психоанализа и сообщить мои идеи Лоре. Однако поскольку я считал - и по-прежнему считаю, что такая техника теоретически не­оправданна, ибо является выражением неуверенности и не­терпения психоаналитика, а не хорошо продуманным под­ходом к проблеме психотерапии, именно поэтому я решил обуздать свое нетерпение и стремление поставить симптом Лоры в центр нашей работы путем проверки того, какой эффект произведут на нее мои интерпретации. Придер­живаясь проверенных методов, я посчитал необходимым попридержать язык и дождаться развития событий. К счас­тью, они не заставили себя ждать. В одной из бесед к моей пациентке пришло могучее прозрение, которое расчистило все те психические наслоения, которые превратили ее жизнь в муку.
   Лора редко опаздывала к назначенному времени и ни­когда не пропускала сеансы без основательной причины, предупреждая об этом заранее. И в тот день, когда она не появилась к указанному времени, я почувствовал нараста­ющую тревогу. Минуты истекали, и наконец после того, как прошло более получаса, а Лора по-прежнему не давала о себе знать, я попросил своего секретаря позвонить ей домой. Там никто не отвечал.
   На протяжении дня, будучи занятым с другими паци­ентами, я лишь несколько раз вспомнил о том, что Лора не пришла на свой сеанс и не сообщила мне об этом. Когда я снова вспомнил об этом по завершении рабочего дня, я постарался, как обычно делаю в таких случаях, припомнить предшествующую беседу с ней и найти какой-то ключ к такому необычному небрежению своей терапией. Но не найдя ничего существенного, я выбросил это из головы и уже собирался уходить.
   Но, ожидая в коридоре лифт, я услышал звонок теле­фона. Я не был настроен отвечать на звонок, но Джин, моя секретарша, более обязательная в таких делах, настояла на том, чтобы вернуться и поднять трубку. И пока я стоял в лифте, она вернулась. Через некоторое время она вышла из офиса и в ответ на мой вопрос лишь пожала плечами.
   - Должно быть, ошиблись номером, - сказала она. - Когда я ответила, то послышался какой-то странный шум, похожий на смех, и потом положили трубку. 
   Я  приехал домой вскоре после шести часов и переоделся для того, чтобы встретить гостей, которые должны были прийти на ужин. В ванной я услышал звонок телефона. Трубку подняла моя жена. Когда я вышел из ванной, то спросил, кто звонил.
   - Очень странно, - ответила она. - Кажется, тот, кто звонил, был пьян, и я не смогла разобрать ни слова.
   Во время ужина меня не покидало чувство некоторой тревоги. Я старался поддерживать оживленный разговор, протекавший за столом, но что-то в глубине сознания не давало мне покоя. Не могу сказать, что я связывал оба таинственных звонка с Лорой и ее отсутствием на сеансе в этот день, но они, безусловно, имели какое-то отно­шение к переживаемым мною неясным чувствам. Во всяком случае, когда телефон снова зазвонил (в этот момент мы пили кофе), я сам бросился к нему, чтобы ответить.
   - Алло? - сказал я. В ответ я услышал какой-то буль­кающий, гортанный звук голоса, который я не могу сравнить с чем-либо мною слышанным. Безусловно, это был чело­веческий голос; было слышно, что кто-то будто бы зады­хается; но в то же время в нем было что-то звериное. Он издал ряд бессмысленных, но настойчивых звуков.
   - Кто это? - спросил я более требовательно.
   После некоторой паузы я услышал первый слог имени, произнесенный с большим трудом.
   - Лора! - сказал я. - Где вы находитесь?
   Снова пауза, за которой последовал судорожный вдох, и как будто бы через пустую трубку она выдохнула: «Дома...»
   - Что-нибудь случилось?
   На этот раз получилось лучше.
   - Я ем.
   - Как долго?
   - ...Не знаю. 
   - Как вы себя чувствуете? - сказал я, чувствуя всю абсурдность этого вопроса, но беспомощно соображая, что бы еще сказать.
   - Ужасно... Ни-че-го - не - оста-лось... Хо-чу-есть...
   Я лихорадочно соображал. Что я могу сделать? Что
   вообще можно было сделать?
   - Помогите мне, - сказала она, и я услышал стук выпавшей из ее рук трубки.
   - Лора! - прокричал я. - Подождите! - Но связь была прервана, и слова прозвучали эхом у меня в ушах. Я быстро повесил трубку и стал просматривать телефонные спра­вочники в поисках ее номера. Затем набрал номер. После паузы я услышал пронзительный звонок ее телефона. Он настойчиво звенел снова и снова, но ответа не было.
   Я понял, что должен делать. Извинившись перед гос­тями, я взял машину и поехал к дому Лоры. По пути я думал о том, что бы сказали некоторые из моих коллег по поводу того, что я собираюсь предпринять. Без сомнения, они бы ужаснулись такому нарушению ортодоксальной про­цедуры и заговорили бы со знанием дела о «контртранс­фере», о моей «тревоге» по поводу «выходок» Лоры. Ну и бог с ними. Для меня психоанализ - это искусство жизни, которое требует от практикующих его больше, чем просто изобретательное использование своих мозгов. Здесь участ­вует также и сердце, и в некоторых случаях искренние человеческие чувства должны брать верх над ритуалами и догмами ремесла.
   Я нашел в вестибюле почтовый ящик с именем Лоры и бросился по ступенькам ко второй двери. Перед дверью я остановился и, приложив ухо к металлической обшивке двери, стал прислушиваться. Но ничего не было слышно.
   Я нажал кнопку. Где-то внутри зазвенел звонок. Прошла минута нетерпеливого ожидания. Я снова стал звонить, уси­ленно нажимая раз за разом кнопку. К двери по-прежнему никто не подходил. Наконец я схватил ручку одной рукой и ударил в дверь ладонью другой. В последовавшей тишине я услышал тяжелый стук чего-то упавшего на пол. Затем послышались шаркающие шаги.
   Я приложил рот к щели между дверью и рамой.
   - Лора! - прокричал я, - Откройте дверь!
   Внимательно прислушиваясь, я услышал что-то похожее
   на всхлипывания, какие-то слабые стоны, а затем голос медленно произнес: «У-хо-ди-те».
   Я с силой рванул ручку двери.
   - Откройте! Дайте мне войти!
   Ручка повернулась, и дверь открылась. Я толкнул ее, но она поддалась лишь на расстояние цепочки. В полутем­ном коридоре, на фоне темной глубины квартиры, выде­лялось что-то белое. Это было лицо Лоры, которое быстро отпрянуло.
   - Уходите, - сказала она глухим голосом.
   - Нет.
   - Пожалуйста!
   Она нажала на дверь, пытаясь снова ее закрыть, но я поставил ногу на пороге.
   - Уберите сейчас же эту цепочку! — сказал я со всей строгостью и убедительностью, на которые только был спо­собен.
   Цепочка соскользнула, и я вошел в квартиру. В комнате было темно, и я с трудом мог различить неясные очертания лампы и мебели. Я двинулся вдоль стены, пытаясь нащупать выключатель. Прежде чем мои пальцы нашли его, едва различимое пятно сбоку от меня, которым была Лора, мет­нулось в другую комнату.
   Наконец я нашел выключатель. В неожиданном и рез­ком свете я осмотрел комнату. Она была заполнена мусором. Повсюду валялись засаленные листки бумаги, порванные пакеты, пустые бутылки, открытые консервные банки, разбитая и грязная посуда. На полу и на столе поблескивали довольно большие лужи. Все было усеяно остатками еды - крошками, обглоданными костями, рыбьими головами, кус­ками непонятно какой пищи. Комната выглядела так, словно в нее вывалили контейнер с мусором. Стояло невыносимое зловоние, которое все усиливалось.
   Я с трудом справился с поднимавшейся волной тошноты и поспешил в другую комнату, в которой скрылась Лора. В луче света я увидел смятую кровать, на которой подобным же образом был нагроможден разного рода мусор. Наконец в углу я разглядел сжавшуюся фигуру Лоры.
   У входа я нашел выключатель и нажал его. Когда зажегся свет, Лора спрятала сво лицо и прижалась к стене. Я подошел к ней и протянул ей руки.
   — Вставайте, - сказал я.
   Она усиленно замотала головой. Я наклонился и поднял ее на ноги. Ее пальцы по-прежнему закрывали лицо. Так мягко, как только мог, я убрал их. Затем я отступил на шаг и взглянул на Лору. Мне никогда не забыть того, что я увидел.
   Самое тяжелое впечатление производило ее лицо. Оно было подобно церемониальной маске, на которой какой-то вдохновенный маньяк изобразил все возможные пороки плоти. На нем были нарисованы злоба и обжорство, похоть и жадность. Казалось, порча сочится изо всех пор, широко раскрывшихся на туго натянутой коже.
   Я моментально закрыл глаза при виде этого призрака воплощенного разложения. Открыв их, я увидел слезы, ручь­ем лившиеся из тех впадин, где должны были быть глаза. Словно загипнотизированный, я смотрел, как они стекают по оплывшим щекам и падают на халат. И только в этот момент я наконец увидел ее!
   На Лоре была надета ночная рубашка из какого-то простого материала, которая свободно спадала от завязок на ее плечах. Первоначально белая, она теперь была покрыта жирными и грязными пятнами - свидетельствами проис­ходившей оргии. Но я почти не замечал запачканной одеж­ды, ибо мое внимание приковало к себе место пониже талии, шарообразно выдававшееся вперед так, словно бы Лора была беременна.
   От невероятности увиденного у меня перехватило ды­хание - моя рука автоматически потянулась туда, где вспухла ее ночная рубашка. Пальцы натолкнулись на что- то мягкое, легко поддавшееся под их давлением. Я поднял глаза и вопросительно посмотрел на эту карикатуру че­ловеческого лица. Оно искривилось в то, что я принял за улыбку. Рот открылся и закрылся, силясь найти форму для нужного слова.
   - Ре-бе-нок, — сказала Лора.
   - Ребенок? - повторил я. - Чей ребенок?
   - Ре-бе-нок Ло-ры... Смо-гри-те.
   Пьяным движением она наклонилась и взялась за кайму рубашки. Медленно потянув ее вверх, она подняла руки высоко над головой. Я посмотрел на ее открывшееся тело. Там, куда ткнулись мои пальцы, длинными полосами клей­кой ленты была прихвачена подушка.
   Лора опустила рубашку. Покачиваясь, она расправила ее в выдававшемся месте.
   - Видите? - сказала она. - Так - будто по-настоящему.
   И она снова закрыла руками лицо. Ее плечи затряслись
   от рыданий, и сквозь пальцы полились слезы. Я отвел ее к кровати и сел на краешек рядом с ней, пытаясь, пока она плакала, как-то привести в порядок свои растрепанные мысли. Вскоре она прекратила плакать и открыла лицо. Затерявшийся в складках рот опять открылся, чтобы произ­нести слово.
   - Я-хочу-ребенка, - сказала она и, сонная от усталости, упала на кровать...
   Я  укрыл Лору одеялом и вышел в другую комнату, где, как я помнил, был телефон. Я позвонил сиделке, с которой я некогда работал и которая, как я знал, смогла бы помочь. Через полчаса она приехала. Я коротко объяснил ей, что нужно было сделать: следовало убрать и проветрить квар­тиру; когда проснется Лора, нужно было позвонить жившему внизу врачу, чтобы тот осмотрел Лору и порекомендовал ей лечение и диету; сиделка должна была регулярно сооб­щать мне о положении дел, а через два дня привести Лору ко мне. После этого я ушел.
   Хотя ночь была холодной, я опустил верх моей маши­ны. Домой я ехал медленно, глубоко вдыхая чистый воз­дух.
   Спустя два дня, пока сиделка ожидала в другой комнате, я и Лора начали складывать последние кусочки в голово­ломке ее невроза. Как и всегда, Лора очень смутно помнила о том, что происходило во время припадка и, пытаясь оживить в памяти события, вынуждена была пробиваться сквозь туман полной интоксикации. До того, как я вос­произвел ей случившееся, она не могла ясно припомнить мой визит. Ей казалось, что это было всего лишь фантазией. А о жалкой попытке имитировать беременность в ее памяти не осталось ни малейшего следа.
   Было совершенно ясно, что Лорой владело навязчивое желание иметь ребенка, которое и порождало ощущение пустоты, и что спазмы ее волчьего аппетита бессознательно были направлены на достижение иллюзорного удовлетво­рения этого желания.
   Загадкой, не поддававшейся немедленному раскрытию, оставалось, однако, почему это естественное желание жен­щины претерпело такое немыслимое искажение в случае с Лорой, почему оно стало столь сильным и почему оно должно было выражаться в такой чудовищной, загадочной и саморазрушительной форме.
   Моя пациентка сама предоставила ключ к этой загадке, когда, пытаясь реконструировать эпизод, которому я был свидетелем, сделала оговорку, вряд ли нуждающуюся в ин­терпретации.
   Это случилось приблизительно через неделю после опи­санного инцидента. Лора и я вновь рассматривали его, стараясь подобрать к нему ключи. Меня заинтриговала ее затея с подушкой, с помощью которой она пыталась симулировать внешность беременной женщины, и я за­дал вопрос относительно деталей конструкции. Лоре ни­чего не приходило в голову. Она предположила, что при­строила подушку уже на стадии высокой интоксикации от пищи.
   - Это было в первый раз, когда вы делали нечто в этом роде? - спросил я.
   - Не знаю, — сказала она после некоторого колебания. - У меня нет уверенности. Может быть, я и делала, но устраняла все до того, как выходила из тумана. Мне кажется, что-то подобное тому, что вы описывали, я обнаружила пару лет тому назад после приступа, но я не знала - или не хотела знать — что же это было, поэтому я просто разобрала эту штуку и забыла об этом.
   - Может быть, вам стоит внимательно поискать в своей квартире,- сказал я наполовину в шутку. - Не найдется ли там запасной.
   - Не думаю, - ответила она в том же настроении. - Мне кажется, я должна симулировать (mike) ребенка каж­дый... - Тут она поднесла руки ко рту. - О Господи! - воскликнула она. Вы слышали, что я только что сказала?
   Майк (Mike) - это было имя ее отца; конечно же, от него она хотела иметь ребенка. Голод этого невозможного желания мучил Лору - голод, который нельзя было на­сытить...

   В этот раздел книги помещены описания случаев из опыта тех авторов, которые в своей практике настолько отступили от теорий Фрейда, что это привело к созданию независимых течений в психоана­лизе. Но если Адлер, Юнг и Роджерс ощущали свое расхождение с Фрейдом настолько сильно, что считали себя нефрейдистами, то Карен Хорни и ее последователи приняли имя неофрейдистов и осуществили реинтерпретацию открытий Фрейда в свете более поздних изысканий.  
   Салливан находится где-то посредине между этими двумя лаге­рями. На его теорию оказали сильное влияние труды американского психиатра Адольфа Мейера, а также социальные науки, в особенности социальная психология.  
   
   КАРЛ ГУСТАВ ЮНГ 
   Карл Густав Юнг (1875 - 1961) встретился с Фрейдом в 1906 г., а до этого некоторое время с ним переписывался. В 1909 г. вместе с Фрейдом и Ференци посетил Америку, где читал лекции по психоана­лизу. После возвращения в Швейцарию, где господствующими были настроения и убеждения среднего класса, Юнг испытывал все большее беспокойство по поводу того, что первое место в своих построениях Фрейд отводил сексуальному влечению, и наконец в 1913 г. он порывает с Фрейдом и основывает собственное направление, которое обычно называют аналитической психологией[19]. 
   Несмотря на формальный разрыв с Фрейдом, Юнг утверждал, что проблемы невротического пациента моложе сорока лет довольно успешно могут быть разрешены с помощью применения техники Фрей­да и Адлера. Однако Юнг полагал, что пациенты старше сорока нуж­даются в ином подходе, поскольку страдают не столько от определен­ного невроза, сколько от бессмысленности и бесцельности жизни (идея, которая в настоящее время поддерживается «экзистенциальными» ана­литиками). В своей технике Юнг подчеркивает уникальность инди­видуума, важность принятия индивидуумом самого себя и необхо­димость всестороннего развития его личности. 
   Юнгу обязаны своей популярностью такие термины, как «интро­верт» и «экстраверт», которые он рассматривал как типы односторон­него развития личности. 
   В предлагаемом материале Юнг иллюстрирует сначала теорию Фрейда, а затем свою теорию и-параллельно демонстрирует как их сходства, так и их различия. 
   
   Беспокойная молодая женщина и бизнесмен в отставке 
   Я помню молодую женщину, которая страдала от острой истерии, явившейся следствием внезапного испуга. Она воз­вращалась домой после вечеринки, сопровождаемая ком­панией из нескольких знакомых, когда сзади послышался звук кэба, несшегося на полной скорости. Все бросились с дороги, и только она, как будто охваченная ужасом, побе­жала перед лощадьми, держась середины дороги. Кэбмен щелкнул кнутом и выругался, но она продолжала бежать, не сворачивая с дороги, ведущей через мост. На мосту силы покинули ее и для того, чтобы не быть затоптанной ло­шадьми, она бросилась бы в реку, не удержи ее случайный прохожий. Но вот другой факт. Той же самой даме пришлось быть в Петербурге кровавого двадцать второго января, на той самой улице, которая была очищена залпами солдат. Вокруг нее падали мертвые и раненые люди, однако она оставалась совершенно спокойной и сохраняла ясность мыс­ли; затем она заметила ворота, ведущие во двор, и усколь­знула через них на другую улицу. Ей не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя после этих ужасных минут. И впоследствии она также чувствовала себя хорошо - даже лучше, чем обычно.
   В основе своей сходные реакции можно наблюдать довольно часто. Из этого необходимо следует, что сила травмы не имеет большого патогенного значения сама по себе - она должна иметь особый смысл для пациента.
   Иными словами, не шок как таковой создает патогенный эффект при любых обстоятельствах, но для того, чтобы вызвать такой эффект, он должен затронуть некую психичес­кую склонность пациента приписывать особое значение шо­ку при определенных обстоятельствах. Возможно, здесь мы имеем ключ к «предрасположению», и, следовательно, до­лжны спросить себя: в чем заключается особенность обсто­ятельств в сцене с кэбом? Страх появился у пациентки вместе со звуком скачущих лошадей; на мгновение ей пока­залось, что это предвещало какую-то ужасную судьбу - ее смерть или что-то столь же ужасное; и в следующее мгно­вение она перестала понимать, что она делает.
   По-видимому, эффект исходит от лошадей. Таким обра­зом, предрасположение пациентки так безотчетно реаги­ровать на не столь уж замечательный случай, вероятнее всего, состоит в том, что для нее особое значение имеют лошади. Мы могли бы предположить, например, что когда- то она попала в неприятную ситуацию с лошадьми. Именно так впоследствии и оказалось. Семилетним ребенком она была на прогулке в экипаже со своим кучером, когда нео­жиданно лошади испугались и вскачь помчались к крутому берегу глубокой реки. Кучер соскочил и крикнул ей, чтобы она делала то же самое, но, испытывая смертельный страх, никак не могла решиться на это. Тем не менее за мгновение до того, как лошади низверглись вниз, она успела спрыгнуть. Вряд ли нужно доказывать, что такое событие произвело на нее глубокое впечатление. Однако это еще не объясняет, почему позднее довольно безвредный намек на сходную ситуацию должен был вызвать у нее столь неразумную ре­акцию. Пока что мы знаем, что этот симптом имел начало в детстве, но его патологический аспект остается в тени. Нам нужны новые данные для того, чтобы проникнуть в эту тайну. Ибо как обнаруживает опыт, во всех проана­лизированных до сих пор случаях, кроме травматических переживаний, существовал особый ряд потрясений, источ­ник которых находится в сфере любви. Следует признать, что понятие «любви» весьма эластично и, простираясь от рая до ада, заключает в себе и добро и зло, и низкое и высокое. Благодаря этому открытию, взгляды Фрейда, на­пример, претерпели значительные изменения. Если раньше он искал причину невроза в травматических переживаниях, то теперь центр притяжения проблемы сместился для него на совершенно другой момент. Это лучше всего можно проиллюстрировать нашим случаем: для нас не составляет труда понять, почему лошади играли особую роль в жизни пациентки, но нам не понятна эта позднейшая реакция, которая кажется преувеличенной, ничем не вызванной. Па­тологическая особенность этой истории заключается в том, что пациентку напугали вполне безвредные лошади. Помня о том, что помимо травматического переживания часто име­ется потрясение в сфере любви, мы можем задаться целью установить, нет ли какой-либо особенности в этой связи.
   Дама знакома с молодым человеком и собирается объя­вить о своей помолвке с ним; она любит его и надеется обрести с ним свое счастье. Поначалу ничего другого обна­ружить нельзя. Но никогда не следует позволять негатив­ным результатам предварительного опроса отпугнуть себя от дальнейшего исследования. Если прямой путь не ведет к цели — что ж? всегда существуют непрямые пути. Поэтому обратимся к тому конкретному моменту, когда дама бежала перед лошадьми. Надо узнать, кто такие ее спутники и в какого рода праздновании она принимала участие. Это была прощальная вечеринка в честь ее лучшей подруги, которая уезжала на курорт для того, чтобы подлечить нервы. Эта подруга замужем и, как нас уверяют, счастлива: у нее есть ребенок. Но мы можем позволить себе усомниться в том, что она счастлива, поскольку, если бы это действительно было так, ее нервы не нуждались бы в лечении. Изменив свой подход, я узнал, что после того как друзья спасли пациентку, они привели ее снова в дом хозяина вечерин­ки - мужа ее лучшей подруги, - так как это был ближайший приют в этот поздний час. Там ее истощенное состояние вызвало живое сочувствие, и она была встречена очень гостеприимно. В этом месте пациентка смутилась и прервала свое повествование и попыталась уклониться от предмета разговора. Ей явно вспомнилось что-то неприятное. После того, как удалось преодолеть ее на редкость неуступчивое сопротивление, выяснилось, что той ночью произошел еще один весьма примечательный инцидент; ее любезный хозя­ин сделал ей пламенное признание в любви, тем самым усугубив ситуацию, которая в отсутствие хозяйки стала трудной и мучительной. Для пациентки это признание в любви было якобы подобно грому среди ясного неба, но у таких вещей обычно есть своя история. Теперь задачей следующих нескольких недель было шаг за шагом про­никнуть в эту длинную любовную историю, пока, наконец, не появилась полная картина, которую я попытаюсь из­ложить в общих чертах.
   В детстве пациентка была настоящим сорванцом; она интересовалась только мальчишескими играми и презирала свой собственный пол и все девчоночьи занятия. Когда же она достигла возраста половой зрелости и пришло время встретиться с эротическими проблемами, она стала избегать всякого общества, она ненавидела и презирала все, что даже отдаленно напоминало ей о биологическом предназначении мужчины, и жила в мире фантазии, который ничего общего не имел с грубой реальностью. Таким образом, прибли­зительно до двадцати четырех лет она уклонялась от всех маленьких приключений, надежд и ожиданий, которые во­лнуют сердце обычной девушки в этом возрасте. Затем она познакомилась с двумя мужчинами, которым удалось про­никнуть за колючую изгородь, выросшую вокруг нее. Г-н А. был мужем ее лучшей подруги, а г-н Б. был другом последнего и холостяком. Они оба ей понравились. Тем не менее вскоре стало казаться, что г-н Б. нравится ей намного больше. Между ними довольно быстро возникла интим­ность, и вскоре начались разговоры о возможной помолвке. Вследствие своих отношений с г-ном Б. и ее друзьями ей часто приходилось встречаться с г-ном А., чье присутствие беспокоило ее самым необъяснимым образом и заставляло ее нервничать. В это время она посетила большую вечеринку, на которой также присутствовали ее друзья. Задумавшись и замечтавшись, она играла со своим кольцом, которое неожиданно соскользнуло с ее пальца и покатилось под стол. В поисках участвовали оба джентльмена, но найти кольцо посчастливилось г-ну Б. Он надел кольцо ей на палец с широкой улыбкой на лице и сказал: «Вы понимаете, что это означает!». Но, охваченная странным и непреодо­лимым чувством, она сорвала кольцо со своего пальца и бросила его в окно. Можно представить себе, какая за этим последовала мучительная сцена, и вскоре она покинула вечеринку в глубоком унынии. Некоторое время спустя, как говорится, «совершенно случайно» она проводила свои летние каникулы на курорте, где пришлось быть также г-ну и г-же А. У г-жи А. тогда же началось заметное нервное расстройство, и она часто оставалась дома, ссылаясь на то, что была не в духе. Таким образом, пациентке часто при­ходилось совершать прогулки наедине с г-ном А. Однажды они катались на лодке. Она была в таком веселом и храбром настроении, что неожиданно упала за борт. Она не умела плавать, и г-ну А. удалось с большим трудом втащить ее обратно в лодку почти без сознания. А затем он ее поцеловал. Этот романтический эпизод завязал между ними невидимые, но крепкие узы. Однако пациентка не допустила эту страсть в сознание, очевидно, потому, что слишком долго приучала себя проходить мимо таких вещей или, скорее, избегать их. 
   Для того чтобы оправдать себя в собственных глазах, она попыталась ускорить свою помолвку с г-ном Б., каждый день повторяя себе, что любит только его. Вполне естест­венно, что эта любопытная маленькая игра не ускользнула от острых глаз ревнивой жены. Г-жа А., ее подруга, разгадала эту тайну, что усилило ее беспокойство и не могло не ухудшить состояния ее нервов. Именно поэтому стала не­обходимой ее поездка за рубеж с целью лечения. На этой прощальной вечеринке словно бы злой дух приблизился к пациентке и прошептал ей на ухо: «Этой ночью он останется один. Что-то должно случиться с тобой, что позволило бы тебе остаться в этом доме». И это «что-то» случилось: бла­годаря своему странному поведению, она вернулась в этот дом и, таким образом, достигла желаемого.
   После этого объяснения всякий, вероятно, будет скло­нен полагать, что только дьявольская хитрость могла изоб­рести такую цепь обстоятельств и осуществить их в реаль­ности. Пожалуй, не может быть никаких сомнений насчет хитрости, но сомнительной остается ее моральная оценка, ибо я должен подчеркнуть, что мотивы, приведшие к такой драматической развязке, ни в каком смысле не могут быть названы сознательными. Для пациентки вся история про­изошла как бы сама собой, т.е. она была в неведении относительно какого-либо из мотивов. Но рассказанное де­лает совершенно очевидным, что бессознательно все двига­лось именно к этому завершению, в то время как созна­тельный разум боролся за то, чтобы состоялась помолвка с г-ном Б. Однако дело в том, что бессознательный порыв в другом направлении оказался сильнее.
   Но вернемся еще раз к нашему исходному вопросу: в чем заключается патологическая (действительная или пре­увеличенная) природа реакции на травму? Основываясь на известном нам аналогичном опыте, мы предположили, что и в данном случае в дополнение к травме должно существовать беспокоящее обстоятельство в эротической сфере. Это предположение полностью подтвердилось, и мы узнали, что травма, внешняя причина болезни, - не более чем предлог, возможность для того, чтобы проявилось нечто неосознанное, т.е. важный эротический конфликт. Следо­вательно, травма теряет свою исключительную значимость и уступает свое место гораздо более глубокой и широкой концепции, которая видит патогенный фактор в эротичес­ком конфликте.
   Часто можно услышать вопрос: почему именно эроти­ческий, а не какой-либо другой конфликт должен быть причиной невроза? На это мы можем ответить только следующее: никто не утверждает, что это именно так, но на практике это часто оказывается так. Вопреки всем негодующим протестам, утверждающим противоположное, факт остается фактом: любовь, ее проблемы и ее конфликты имеют фундаментальное значение в человеческой жизни, и, как последовательно убеждает нас внимательное иссле­дование, гораздо большее, чем подозревает индивид.
   Поэтому теория травмы была отодвинута в сторону как устаревшая, ибо с открытием того, что не травма, а скрытый эротический конфликт является источником невроза, травма теряет свою каузальную значимость.
   Однажды в Америке у меня консультировался бизнесмен приблизительно сорока пяти лет. Он был типичным американским селфмейдменом, который сумел пробиться из низов. Он достиг большого успеха и основал огромное дело. Ему также удалось организовать его таким образом, что он стал подумывать об уходе от дел и отдыхе. В конце концов, он так и поступил за два года до того, как я его увидел. До этого он жил, полностью отдаваясь своему биз­несу, и концентрировал на этом всю свою энергию с той невероятной интенсивностью и односторонностью, которая свойственна преуспевающим американским бизнесменам. Он приобрел превосходный особняк, где рассчитывал «жить», понимая под этим лошадей, автомобили, гольф, теннис, вечеринки и все, что только придет в голову. Но он крупно просчитался. Его энергия не соблазнилась этими заман­чивыми перспективами, как он предполагал, но вместо этого вышла из-под его контроля и пошла резвиться в совершенно ином направлении. Через несколько недель после начала своей долгожданной блаженной жизни его внимание при­влекли странные и неясные ощущения в собственном теле, а еще через несколько недель он погрузился в состояние крайней ипохондрии. У него наступило полное нервное истощение. Из здорового человека, обладающего недюжин­ной физической силой и бьюшей через край энергией, он превратился в капризного ребенка. Это был его закат. Только выйдя из одного состояния тревоги, он тут же впадал в другое и почти до смерти замучил себя своей хандрой. Тогда он обратился за консультацией к знаменитому специалисту, который сразу же признал, что у пациента все в порядке, и все дело в недостатке работы. Прислушавшись к этому, последний вернулся к прежним занятиям. Но, к своему огромному разочарованию, обнаружил, что у него совер­шенно нет интереса к работе. Ни терпение, ни настой­чивость не давали никакого результата. Его энергия никак не хотела вновь быть занятой бизнесом. Естественно, что его состояние только ухудшилось. Все то, что ранее обна­руживало себя в нем как живая, созидающая энергия, теперь обернулось против него со страшной разрушительной силой. Фактически, его творческий гений восстал против него; и точно так же, как прежде, он создавал огромные орга­низации, так теперь его демон сплетал не менее изощренные системы ипохондрической мании, которые почти уничто­жили его. Когда я увидел его, он уже был безнадежной руиной в духовном отношении. Тем не менее я постарался объяснить ему, что хотя его огромная энергия была отвле- чена от бизнеса, вопрос о ее направленности оставался открытым. Лучшие лошади, быстрейшие машины и самые занимательные вечеринки не обязательно должны притя­гивать энергию, хотя кажется довольно рациональным ду­мать, что человек, который посвятил свою жизнь серьезной работе, имеет естественное право развлечься. И если бы судьба вела себя рационально (в человеческом понимании), это было бы так: сначала работа, а затем - заслуженный отдых. Но судьба ведет себя иррационально, и энергия жизни доставляет большие неудобства, требуя приемлемого для нее градиента; в противном случае, она наталкивается на преграду и становится разрушительной. Она регрессирует к прежним ситуациям, в случае с данным человеком — к памяти о сифилитической инфекции, которую он перенес двадцать пять лет назад. Однако даже это было всего лишь ступенью на пути к инфантильным реминисценциям, ко­торые казались окончательно забытыми. Направление его симптомов было задано его первоначальным отношением к матери: они были своего рода «соглашением», нацеленным на то, чтобы силой привлечь внимание и интерес к его давно умершей матери. Но и эта ступень не была последней; ибо окончательной целью, на самом деле, было привести его к собственному телу. Дело в том, что со времени своей молодости он жил только головой. Он развивал только одну сторону своего бытия, в то время как другая оставалась в инертном физическом состоянии. Но для того, чтобы «жить», ему нужна была эта вторая сторона. Ипохондрическая «деп­рессия» толкнула его к своему собственному телу, которым он всегда пренебрегал. Если бы он мог двинуться в направ­лении, указанном его депрессией и ипохондрической ил­люзией и осознать те фантазии, которые порождались таким состоянием, это стало бы для него дорогой к спасению. Мои аргументы, как и следовало ожидать, не встретили отклика. В настолько запущенном случае можно лишь бо- роться за облегчение, пока не наступит смерть, но вылечить пациента уже нельзя. 
   Этот пример ясно показывает, что перенести «находя­щуюся в нашем распоряжении» энергию по своему желанию на рационально избранный объект - не в нашей власти. То же самое верно и вообще в отношении по видимости свободной энергии, которая высвобождается тогда, когда мы разрушаем ее бесполезные формы посредством разъеда­ющего воздействия редуктивного анализа. Эта энергия, как мы уже сказали, может быть направлена произвольно в лучшем случае лишь на короткий срок. Но в большинстве случаев она отказывается ухватиться за рационально пред­ложенные ей возможности на какой бы то ни было отрезок времени. Психическая энергия весьма привередлива и нас­таивает на выполнении ее собственных условий. Какое бы количество энергии ни было свободно, мы не можем при­ложить ее с пользой до тех пор, пока нам не удастся найти правильный градиент.
   Этот вопрос градиента представляет собой в значитель­ной мере практическую проблему, которая всплывает в боль­шинстве анализов. Например, когда в случае с благоприят­ными обстоятельствами свободная энергия, так называемое либидо, переходит на рациональный объект, мы полагаем, что осуществили трансформацию посредством сознательно­го напряжения воли. Но здесь мы заблуждаемся, потому что даже наиболее напряженные усилия ни к чему бы не привели, если бы в то же самое время в этом направлении не было градиента. О важности градиента можно судить по тем случаям, когда вопреки отчаянным усилиям и вопреки тому, что избранный объект или желательная форма всем кажутся благоразумными, правильными, трансформация никак не может состояться, и происходит лишь новое вытеснение.
   Мне абсолютно ясно, что жизнь может течь вперед только по руслу градиента. Но нет энергии, если нет борьбы противоположностей; поэтому необходимо уяснить установ­ку противоположную установке сознательного разума. Весь­ма примечательно, что противоположности компенсируют друг друга в исторических теориях невроза: теория Фрейда выдвигала вперед Эрос, теория Адлера - волю к власти. Рассуждая логически, противоположностью любви является ненависть, а противоположностью Эроса - Фобос (страх); но психологически ею является воля к власти. Там, где царствует любовь, нет места воле к власти, там же, где верховенство за волей к власти, нет любви. Одна - не что иное, как тень другой: человек, который принимает точку зрения Эроса, находит свою компенсаторную противопо­ложность в воле к власти и наоборот. Рассматриваемая с односторонней точки зрения тень представляет собой под­чиненный компонент личности и, следовательно, подавля­ется посредством интенсивного сопротивления. Но подав­ленное (вытесненное) содержание должно быть осознано для того, чтобы создалось напряжение между противопо­ложностями, без которого невозможно движение вперед. Сознательный разум находится наверху, тень - внизу, и так же как высокое всегда стремится к низкому, горячее — к холодному, так и всякое сознание, возможно даже не осоз­навая этого, ищет свою бессознательную противополож­ность, без которой оно обречено на стагнацию, застой и окостенение. Жизнь рождается только из искры, высекаемой столкновением противоположностей.
   И то, что Фрейд дал противоположности Эроса имя инстинкта разрушительности или смерти, было уступкой, с одной стороны, логике, а с другой - психологическому предубеждению. Ибо, во-первых, Эрос нельзя рассматривать как эквивалент жизни, но каждый, кто думает так, естест­венно будет видеть противоположность Эроса в смерти. А во-вторых, нам всем кажется, что противоположностью на­шего собственного высшего принципа должно быть нечто сугубо разрушительное, связанное со злом и смертью. Мы ни в коем случае не склонны наделять его какой-либо положительной жизненной силой, а поэтому боимся и избе­гаем его.
   Как я уже указал, существует множество высших прин­ципов жизни и философии и, соответственно, множество различных форм компенсации посредством противополож­ностей. Ранее я выделил два, как мне кажется, основных противоположных типа, которых я назвал интровертирован- ными и экстравертированными. На существование этих двух типов среди мыслителей обратил внимание уже Уильям Джеймс. Он различал «мягкие умы» и «жесткие умы». Сход­ным образом Оствальд разделил ученых людей на «клас­сический» и «романтический» типы. Таким образом, как показывает только упоминание этих двух имен среди многих других, я не одинок в том, что касается идеи типов. Бла­годаря углублению в историю, я понял, что немало великих споров в области духа порождались именно противополож­ностью двух типов. Один из наиболее заметных случаев такого рода - противоположность между номинализмом и реализмом, которая, начавшись противостоянием школ пла­тоников и мегарцев, стала наследием схоластической фи­лософии, и великая заслуга Абеляра заключается в том, что он отважился, по крайней мере, на попытку объединить две противоположные точки зрения в своем «концепту­ализме». Этот спор продолжается по сей день, как показы­вает противостояние идеализма и материализма. Причем эта противоположность типов имеет отношение не только к человеческому уму в целом, но и к каждому индивиду. Более основательное исследование выяснило, что каждый тип обнаруживает тенденцию к союзу с противоположным, и оба комплементарны по отношению друг к другу. Вследст­вие своей рефлективной природы интроверт всегда размыш­ляет, перед тем как решиться на действие. Вполне естественно, что он кажется медлительным. Его робость и недо­верие ко всему ведут к колебаниям, и поэтому он всегда испытывает трудности с адаптацией к внешнему миру. На­оборот, у экстраверта — положительное отношение к вещам, они, так сказать, притягивают его. Его влекут новые, не­знакомые обстоятельства и ситуации, и для того чтобы не упустить возможность познакомиться с неведомым, он готов броситься в них очертя голову. Как правило, он сначала действует, а потом думает. Поэтому его действия быстры, он не знает дурных предчувствий и колебаний. Таким обра­зом, вместе два типа создают нечто вроде симбиоза. Один стремится к рефлексии, а другой — к инициативе и прак­тическим действиям. Когда оба типа сочетаются, они могут произвести идеальный союз. До тех пор, пока они полностью озабочены адаптацией к многообразным внешним потреб­ностям, они превосходно подходят друг другу. Но если человек приобрел достаточное богатство или с неба сва­лилось приличное наследство и внешняя необходимость уже не оказывает давления, то у них появляется время, чтобы уделить внимание друг другу. До сих пор они были повернуты спиной друг к другу и поглощены борьбой с внешней необходимостью. Но теперь, повернувшись лицом к лицу и пытаясь найти понимание, они вдруг обнаружи­вают, что никогда друг друга не понимали. Каждый говорит на своем языке. И вот тогда-то начинается конфликт между двумя типами. Эта борьба груба и отравлена взаимными унижениями даже тогда, когда проходит спокойно и в глу­бокой тайне, ибо ценность одного является отрицанием ценности другого. Кажется разумным предположить, что каждый тип, осознав свою ценность, мог бы мирно признать ценность другого, и, таким образом, всякий конфликт был бы излишним. Я сталкивался с большим количеством слу­чаев, когда с обеих сторон присутствовало стремление к договоренности, но удовлетворительного результата достиг- нуть не удавалось. Если речь идет о нормальных людях, такой критический переходный период может быть прео­долен довольно спокойно. Под «нормальным» я подразу­меваю человека, который может каким-либо образом су­ществовать при любых условиях, позволяющих ему удов­летворять минимум жизненных потребностей. Но есть не­мало людей, которые этого не могут, и, следовательно, не так уж много людей можно назвать нормальными. Обычно, говоря «нормальный человек», на самом деле имеют в виду идеального человека, в характере которого удачно смешались разные типы и который представляет собой достаточно ред­кое явление. Гораздо большее количество более или менее дифференцированных людей нуждаются в условиях, которые позволяют значительно больше, чем гарантированное удов­летворение потребностей в пище и сне. Для этих людей окончание симбиотического отношения становится жесто­ким потрясением.
   Понять, почему должно быть так, нелегко. Однако, если мы примем во внимание, что ни один человек не может быть только интровертированным или только экст- равертированным, но потенциально содержит в себе обе установки (хотя в качестве функции адаптации развил только одну из них), мы сразу догадаемся, что экстраверсия в интроверте дремлет в неразвитом виде на заднем плане, а интроверсия точно так же существует теневым образом в экстраверте. Экстравертная установка присутствует в интро­верте, но в бессознательном, потому что его сознательный взгляд всегда обращен на субъекта. Разумеется, он видит и объект, но его идеи относительно последнего ложны, так что он старается, насколько возможно, сохранять дистанцию, как если бы объект был чем-то пугающим и опасным. Попро­бую прояснить это с помощью следующей иллюстрации.
   Представим себе двух молодых людей, совершающих прогулку за городом. Они подходят к замечательному замку, и оба хотят осмотреть его изнутри. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит внутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем», - и направляется прямо к воротам. Ин­троверт пытается удержать его: «Но, может быть, нам не разрешат», - говорит он, мысленно уже представляя себе полицейских, штрафование, собак. На это экстраверт отве­чает: «Хорошо. Давай спросим. Они наверняка нас пустят». В воображении ему рисуется добрый старый охранник, гос­теприимные синьоры и возможность романтических при­ключений. Наконец, благодаря силе оптимизма экстраверта, они оказываются в замке. Но вот наступает развязка. Замок внутри был перестроен, и в нем нет ничего, кроме пары комнат с коллекциями старых манускриптов. В этом случае манускрипты становятся главной радостью для интровертированного молодого человека. Только заметив их, он сразу же преображается. Он полностью погружается в их созер­цание, лишь иногда издавая крики восторга. Он вовлекает в разговор сторожа с тем, чтобы извлечь из него как можно больше информации, и когда результат не слишком его удовлетворяет, он просит позвать хранителя для того, чтобы задать свои вопросы ему. Робость молодого человека исчез­ла, объекты предстают теперь в соблазнительном свете, и у мира в целом появляется новое лицо. Но тем временем настроение экстравертированного молодого человека опус­кается все ниже и ниже. Его лицо удлиняется, он уже начинает зевать. Увы, им навстречу не вышел добрый ох­ранник, их не встретили с рыцарским гостеприимством, и нет ни проблеска надежды на приключения - только замок, превращенный в музей. Но ведь манускрипты можно рас­сматривать и дома... В то время как воодушевление одного растет, настроение другого падает, замок навевает на него скуку, манускрипты напоминают ему о библиотеке, библио­тека ассоциируется с университетом, а университет - с учебой и приближающимися экзаменами. Он мрачно смот- рит на не так давно столь интересный и заманчивый замок. Объект становится негативным. «Разве это не замечательно, - восклицает интроверт, - то, что мы натолкнулись на эту потрясающую коллекцию?» «Знаешь, мне это место уже надоело до смерти», — отвечает ему другой, уже не скрывая своего сарказма. Интроверта это раздражает, и мысленно он клянется, что больше никогда не пойдет на прогулку с экстравертом. Последнего же раздражает раздражение его товарища, и про себя он думает, что всегда знал, что его друг - не считающийся с другими эгоист, который в угоду своему эгоистическому интересу готов потратить целый весенний день, в то время как можно было бы так замечательно провести время под открытым небом.
   Что же случилось? Оба часто бродили вместе, составляя счастливый симбиоз, до того момента, когда они открыли этот роковой замок. Затем сначала всегда думающий, обла­дающий, так сказать, прометеевским характером интроверт предложил осмотреть замок изнутри, а думающий всегда потом, т.е. с эпиметевской установкой, экстраверт открыл дверь. В этот момент типы поменялись местами: интроверта, который поначалу сопротивлялся идее войти, теперь нельзя заставить выйти, а экстраверт проклинает то мгновение, когда его нога ступила на порог замка. Первый теперь погрузился в объект, а последний — в свои негативные мысли. Как только интроверт увидел манускрипты, он стал их пленником. Его робость исчезла, объект полностью им завладел, чему он нисколько не сопротивлялся. Экстраверт Же, напротив, ощутил возрастающее сопротивление по отно­шению к объекту и тоже стал пленником, но только своей излучающей сарказм субъективности. Интроверт стал экстравертированным, а экстраверт - интровертированным. Но экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта и наоборот. До тех пор пока оба прогуливались в радостной гармонии, они не ссорились друг с другом, потому что каждый вел себя естественно и в соответствии со своим характером. Каждый положительно относился к другому, потому что их установки были комплементарны. Однако комплементарны они были лишь постольку, поскольку ус­тановка одного включала в себя установку другого. Мы мо­жем видеть это из короткого разговора у ворот. Оба хотели войти в замок. Сомнение интроверта не шло вразрез с жела­ниями экстраверта. А инициатива экстраверта также оказа­лась на руку интроверту. Таким образом, установка одного включала в себя установку другого, что имеет место всегда, когда человек ведет себя в соответствии со своей установкой, поскольку эта установка до некоторой степени связана с кол­лективной адаптацией. То же самое верно и для установки интроверта, хотя здесь началом всегда является субъект. Она просто направлена от субъекта к объекту, в то время как установка экстраверта направлена от объекта к субъекту.
   Но в тот момент когда, как в случае с интровертом, объект привлекает субъекта и завладевает им, установка последнего теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, как бы перестает включать его в себя; объект полностью поглощает его, и он уже не видит, какую скуку это наводит на его друга. Точно так же и экстраверт теряет всякое внимание к другому, как только его ожидания не оправдались. Он уходит в себя, в свою субъективность и предается унынию.
   Исходя из этого, мы можем следующим образом резю­мировать наш случай: в интроверте влияние объекта вызы­вает неполноценную экстраверсию, в то время как с соци­альной установкой экстраверта происходит неполноценная интроверсия. Следовательно, мы возвращаемся к тому суж­дению, с которого начинали: «Ценность одного является отрицанием ценности другого».
   Как позитивные, так и негативные происшествия могут вызвать негативную контрфункцию, и тогда появляется чувст- вительность. А чувствительность — верный признак при­сутствия неполноценности. Это-то и создает психологичес­кую основу несогласованности и недоразумений, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Сущность неполноценной функции - автономия: она ста­новится независимой, она наступает, она завладевает нами и запутывает нас настолько, что мы перестаем быть хозя­евами самих себя и уже не можем необходимым образом различать себя и других.
   И тем не менее для развития нашего характера необ­ходимо дать возможность выражения другой стороне, не­полноценной функции. В конце концов мы не можем поз­волить одной части нашей личности симбиотически выпол­нять функции другой; ибо может наступить момент, когда нам понадобится вторая функция, но мы будем не готовы к этому, как показывают примеры. А отсюда и последствия: экстраверт теряет свое существенное отношение к объекту, а интроверт — к субъекту. Но для интроверта в равной степени существенно выработать некоторую форму дейст­вия, не отягощенную мучительными сомнениями и коле­баниями, а экстраверт должен научиться размышлять, не подвергая при этом опасности свои взаимоотношения с людьми.
   Совершенно очевидно, что экстраверсия и интроверсия представляют собой две антитетические, естественные ус­тановки или тенденции, которые Гете однажды назвал диас­толой и систолой. Гармонически чередуясь, они должны задавать ритм жизни, но, по-видимому, достичь такого ритма является делом высокого искусства. Либо это должно про­исходить бессознательно, так, чтобы в течение естественных законов не вмешивались никакие сознательные акты, либо человек должен стать сознательным в гораздо более высоком смысле, для того чтобы стремиться к антитетическим дейст­виям и выполнять их. Поскольку мы не можем пройти обратный путь к животной бессознательности, нам остается только, напрягая все силы, двигаться к более высокому сознанию. Нет сомнений, что такое сознание, которое поз­волило бы нам жить и в «да», и в «нет» нашей свободной воли, представляет собой сверхчеловеческий идеал. И тем не менее от такой цели нельзя отказываться. Возможно, наша настоящая ментальность позволяет нам сознательно желать лишь «да» и примиряться с «нет». Если это так, то тем самым уже многое достигнуто.
   Проблема противоположностей как внутреннего прин­ципа человеческой природы образует следующую ступень в процессе нашей самореализации. Как правило, это одна из проблем, связанных со зрелостью. Практическое лечение пациента едва ли когда-либо начинается с этой проблемы, в особенности когда речь идет о молодых людях. Неврозы молодых обычно проистекают из столкновения сил реаль­ности с неадекватной, инфантильной установкой, которая с каузальной точки зрения характеризуется ненормальной зависимостью от реальных или воображаемых родителей, а с телеологической точки зрения — неподдающимися реали­зации мечтами, планами и устремлениями. Здесь редук- тивные методы Фрейда и Адлера целиком на своем месте. Но существует множество неврозов, которые появляются только в зрелом возрасте или ухудшают состояние пациентов до такой степени, что последние просто не способны рабо­тать. Естественно, можно указать в этих случаях на то, что в молодости существовала необычная зависимость от ро­дителей и что здесь присутствовали все формы инфан­тильных иллюзий; но ведь все это не помешало людям приобрести профессию, успешно трудиться, жить в браке до того момента, когда в зрелом возрасте их установка неожиданно отказала. В таких случаях мы немногого дос­тигнем, если поможем им осознать их детские фантазии, зависимость от родителей и т.п.; хотя это и необходимая часть процедуры, часто все это не дает положительного результата. Реальная же терапия начинается только тогда, когда пациент видит, что не отец и не мать, но он сам становится препятствием для самого себя, т.е. бессознатель­ная часть его личности, которая выполняет роль отца или матери. Даже осознание этого, оказывающее обычно по­мощь, все еще негативно; оно просто означает: «Я понимаю, что не отец и не мать против меня, но я сам». Но кто  же в нем самом против него? Что это за таинственная часть его личности, которая скрывается под имаго отца или ма­тери, заставляя его верить, что причина его беспокойства должна была каким-то образом прийти к нему извне? Эта часть является двойником его сознательной установки, и она не оставит его в покое и будет досаждать ему до тех пор, пока не будет принята в сознание. Для молодых осво­бождения от прошлого может быть достаточно: перед ними раскрывается манящее, богатое возможностями будущее. Вполне достаточно всего лишь разорвать некоторые узы, остальное сделает жажда жизни. Но в лице людей, большая часть жизни которых осталась позади, которых уже не манит возможностями будущее и которым уже нечего ждать, кроме бесконечного круга знакомых обязанностей и сомнитель­ных старческих удовольствий, мы сталкиваемся с другой задачей.
   Если нам удается освободить молодых людей от прош­лого, то мы видим, что они всегда переносят имаго своих родителей на более подходящие фигуры. Например, чувство, которое было связано с матерью, теперь переходит на жену, а авторитет отца переходит к учителям, старшим по долж­ности или определенным организациям. И хотя этим не достигается фундаментальное разрешение проблемы, это все же практически приемлемый путь, по которому нормальный человек движется бессознательно и, значит, не встречая особых препятствий и сопротивлений.
   С совсем иного порядка проблемой мы сталкиваемся в случае с человеком зрелого возраста. Эту часть пути он преодолел с большим или меньшим трудом. Он оторвался от своих, вероятно, давно умерших родителей и нашел мать в жене (или в случае с женщиной — отца в муже). Он заплатил достаточную дань уважения своим отцам и их учреждениям, сам стал отцом и вот теперь, когда это все уже осталось в прошлом, вдруг понял, что то, что сначала казалось ему успехом и приносило удовлетворение, теперь представляется досадным заблуждением, юношеской иллю­зией, на которую он оглядывается со смешанным чувством сожаления и зависти, потому что больше ничего уже не ожидает его впереди, кроме старости и краха всех иллюзий. Здесь уже ни мать, ни отец не имеют значения; все те иллюзии, сквозь которые человек смотрел на мир, посте­пенно вернулись к нему, заезженными и утомленными. Энергия, заполнявшая все эти многочисленные взаимоот­ношения с миром, людьми, вещами, теперь устремляется назад, проникает в бессознательное и активизирует все то, чем раньше пренебрегал этот человек.
   В случае с молодым человеком те инстинктивные силы, которые были связаны неврозом, освободившись, дают ему жизнерадостность, надежду и возможность расширить круг вещей, вовлеченных в орбиту его жизни. Для человека же, который находится во второй половине своей жизни, обнов­ление связано с развитием функции противоположностей, дремлющих в бессознательном; и это развитие происходит теперь не благодаря развязыванию инфантильных узлов, разрушению инфантильных иллюзий и переносу старых има­го на новые фигуры: оно проходит через проблему противо­положностей.
   Безусловно, принцип противоположностей обладает фун­даментальным значением и для юношеского возраста, и психологическая теория души подростка, юноши обязана признать этот факт. Поэтому точки зрения Фрейда и Адлера противоречат друг другу только тогда, когда они претендуют на универсальное значение. Но постольку, поскольку они удовлетворяются ролью технических, вспомогательных кон­цепций, они не противоречат друг другу и не исключают друг друга. Психологическая теория, если она стремится к большему, чем просто к роли паллиатива, должна основы­ваться на принципе противоположностей, ибо без этого она способна лишь восстановить невротически неуравновешен­ную дущу, лишенную системы саморегуляции и развитых противоположностей. Но душа - это именно такая саморе­гулирующаяся система.
   Если теперь мы вновь подберем ту нить, которую вы­пустили из рук несколько раньше, нам станет ясно, почему те ценности, которых недостает индивиду, должны быть обнаружены в неврозе. Мы можем также вернуться к случаю с молодой женщиной, чтобы рассмотреть его уже с новой достигнутой нами позиции. Давайте предположим, что ана­лиз этой пациентки «состоялся», т.е., благодаря лечению, она пришла к пониманию бессознательной природы тех мыслей, которые скрывались за ее симптомами, и, таким образом, овладела той психической энергией, которой обя­заны своей силой эти симптомы. Возникает вопрос: что же делать с этой так называемой свободной энергией? В соот­ветствии с психологическим типом пациентки представля­ется рациональным перенести ее на некий объект, например, на благотворительную или какую-то другую полезную дея­тельность. Для исключительно энергичных натур, которые не боятся довести себя до крайности, если это понадобится, или для людей, которых увлекает перспектива трудной и нудной деятельности, этот путь возможен, но только не для большинства. Ибо - не забудьте об этом - либидо (таково техническое название этой психической энергии) уже обла­дает своим объектом бессознательно, в виде молодого итальянца или какого-либо столь же реального человека. В этих обстоятельствах сублимация невозможна, как бы ни была она желательна, потому что реальный объект обычно пред­лагает энергии гораздо лучший градиент, чем большинство самых благородных в этическом плане занятий. К сожа­лению, слишком многие из нас говорят о том, что было бы желательно для человека, но не о человеке таком, каков он есть на самом деле. Но врач всегда должен лечить реального человека, который упрямо остается самим собой до тех пор, пока все стороны его натуры не получат при­знания. Настоящее воспитание должно начинаться с голой реальности, но не с иллюзорного идеала.
   Увы, никому не дано направлять так называемую сво­бодную энергию по своему произволу. Она движется, следуя своему собственному градиенту. Без сомнения, она уже знает о своем градиенте еще до того, как мы освободим ее от неприемлемой формы, с которой она связана. Ибо мы обнаруживаем, что фантазии пациентки, которыми ранее владел молодой итальянец, теперь перенесли свое внимание на врача. Врач сам стал объектом бессознательного либидо. Если пациентка ни под каким видом не хочет признать факта переноса или если врач не может понять этого или неверно интерпретирует этот факт, то как следствие мы имеем сильные сопротивления, направленные на то, чтобы сделать отношения с врачом совершенно невозможными. Тогда пациентка уходит и ищет другого врача или кого-либо, в ком может найти понимание; или если она отказывается от поисков, она становится жертвой своей проблемы.
   Однако если перенос на врача происходит и принима­ется, то энергия получает естественную форму, которая вытесняет предшествующую и в то же время предоставляет энергии относительно бесконфликтный выход. Таким обра­зом, если позволить либидо двигаться естественно, оно на­йдет свой собственный путь к предназначенному ему объекту. Там же, где этого не происходит, это всегда ведет к бунту законов природы и страданиям.
   При переносе имеет место проецирование всякого рода инфантильных фантазий. Их следует обезвредить, т.е. ли­шить силы с помощью редуктивного анализа, что принято было называть «отделением переноса». Тем самым энергия вновь освобождается от неприемлемой формы, и мы вновь сталкиваемся с проблемой свободной энергии. Нам опять следует довериться природе в надежде на то, что еще до того, как начнутся его поиски, объект, который предоставит подходящий градиент, уже будет избран.
   
   АЛЬФРЕД АДЛЕР 
   Альфред Адлер (1870 - 1937) был одним из основателей Венского психоаналитического общества, а позднее стал его президентом. Уже в период совместной работы с Фрейдом с 1902 по 1911 г. он начал развивать собственные идеи, отличавшиеся от идей Фрейда и других членов Венского общества. Когда это различие стало слишком ощу­тимым, он представил свои взгляды на суд Общества, и после критики со стороны его коллег он основал собственное направление в психо­терапии, которое было названо индивидуальной психологией. 
   Адлер отказался от акцентирования сексуальных проблем, свой­ственного психоанализу Фрейда. Все, что большинство людей знают об Адлере и связывают с его именем, - это созданный им термин «комплекс неполноценности», который вошел в широкое употребление. Однако это далеко не единственное нововведение Адлера, обогатившего психологию многими идеями, влияние которых распространилось и за пределы психоанализа - например, в области воспитания, кримино­логии, медицины. Особенно сильное влияние оказал Адлер на развитие психоанализа в Америке, в частности, на таких практикующих психо­аналитиков, как Эрих Фромм, Карл Роджерс, Карен Хорни и Гарри Стэк Салливан. 
   Адлер считал, что чувства, вызванные неполноценностью, не­избежно развивают стремление к превосходству. Впоследствии он раз­работал теорию, в соответствии с которой единственной подлинной и естественной компенсацией комплекса неполноценности может слу­жить не стремление к превосходству, а социальный интерес (чувство общности). 
   Мы приводим главу из работы Адлера[20], в которой он, описывая случаи неврозов, выделяет некоторые невротические пути реализации стремления к превосходству. Также Адлер уделяет большое внимание тому, как индивидуум организует свою жизнь для того, чтобы ком­пенсировать свое чувство неполноценности. 
   
   Влечение к превосходству 
   Любопытный случай депрессии, который мне однажды пришлось лечить, может служить прекрасной иллюстрацией того, как чувство грусти становится средством для роста чувства превосходства. Это была история человека пяти­десяти лет, который говорил, что чувствует себя совершенно здоровым, кроме тех случаев, когда он находится в подчер­кнуто комфортной ситуации. Например, во время посе­щения концерта или театра вместе со своей семьей он мог вдруг ощутить приступ меланхолии. И причем в таком сос­тоянии депрессии ему всегда вспоминался его близкий друг, который умер, когда ему было двадцать пять. Этот друг был его соперником и не только в бизнесе, но и как претендент на руку его жены, - причем несчастливым соперником, ибо к тому времени, когда он заболел своей роковой болезнью, мой пациент уже имел преимущество перед ним и в любви, и в бизнесе.
   Успех был его жребием и до, и после смерти друга; он был любимцем своих родителей, которые отдавали ему пред­почтение перед его братьями и сестрами, и добился завид­ного положения в обществе. Однако его жена обладала довольно амбициозным характером и стремилась решать все домашние проблемы так, чтобы они заканчивались ее победой, триумфом в моральном или каком-либо еще смыс­ле. Естественно, что борьба между двумя подобными людьми была продолжительной и непримиримой. Иногда его жене удавалось взять верх, но не с помощью скандала или подоб­ным способом, а благодаря хитрости: в ситуациях, которые складывались для нее неблагоприятно, она становилась чре­звычайно нервозной и, делая аргументом свое мучительное состояние, заставляла мужа отступить. Она никогда явно не выражала свою ревность, но старалась приковать мужа к себе посредством своих приступов тревоги. Таким образом, достигнув успеха во всем остальном, в одном отношении этот мужчина не чувствовал уверенности в том, что он достиг желанного превосходства, и его чрезвычайные ам­биции требовали компенсации.
   Я знаю, что многие психологи попытались бы объяснить эту депрессию с помощью «комплекса вины». Они занялись бы исследованием детства пациента для того, чтобы найти там раннее желание убить кого-либо, возможно, отца. Одна­ко этот пациент был любимцем своего отца, и у него не было ни малейшей причины желать его смерти, поскольку он никогда не испытывал ущемления своего интереса с этой стороны. Такой ошибочный поиск «комплекса вины» мог бы также заставить психолога предположить, что па­циент тайно желал убить своего друга и соперника и что после того, как он добился триумфа, и судьба помогла осуществить его желание убить, он остался неудовлетворен­ным. Если бы это было так, то комплекс вины мог развиться у пациента под влиянием стремления видеть себя в более возвышенном плане. Желая выразить свою в высшей сте­пени искреннюю приязнь к бывшему сопернику, он в то же время чувствовал бы себя потрясенным, с одной стороны, его смертью, а с другой стороны, своими мыслями, от которых он не сумел полностью избавиться, прежде чем это случилось. Это привело бы к сложному состоянию са­мообвинения и раскаяния, называемому нами комплексом вины. Последний представляет собой проявление стрем­ления к превосходству в той сфере жизни индивида, где он чувствует себя неудовлетворенным. Как я уже указывал, это может означать: «Я совершил худший проступок» или «Как мне жить дальше с нечистой совестью».
   Однако в данном случае я не нахожу ничего подобного, поскольку оценка честности как добродетели у этого чело­века не была чрезмерно высокой. Его депрессии были по­пыткой выказать свое превосходство перед женой. По­давленное состояние в ситуациях, обычно вызывающих положительные эмоции, привлекало внимание к его успе­ху в жизни значительно сильнее, чем в том случае, если бы он позволил себе наслаждаться ими. Его депрессия вызывала у всех удивление, а его самого заставляла за­давать себе вопрос: «Ты, счастливчик, отчего  тебе так грустно? Ведь у тебя есть все, что ты желаешь». Неуправ­ляемая жена была единственной печалью в его устроенной жизни, и он пытался компенсировать это посредством вос­поминаний о своей победе в наиболее трудный период его жизненного пути, т.е. тогда, когда он превзошел своего друга и в работе, и в любви. Память об умершем друге не позволяла ему наслаждаться сознанием этой победы, тем не менее он нашел способ переживать этот свой прошлый триумф, когда позволял депрессии овладеть собой в ложе театра. Чем сильнее была его меланхолия и чем приподнятее ситуация, тем скорее его мысли возвращались к его прош­лому успеху и тем выше он поднимался в собственных глазах. Более глубокое исследование подтвердило мой вывод. Его друг умер от паралича после сифилиса, которым они заболели в одно и то же время. Однако моему пациенту удалось вылечиться, и теперь в окружении своей здоровой жены и шести детей он не мог не вспоминать заодно со своей победой над другом о победе над болезнью.
   В этом заключалось его утешение. Пусть в браке его стремление к превосходству осталось неудовлетворенным, но, по крайней мере, его жена была женщиной, которой добивался его друг и которая выбрала его (моего пациента). С приличествующей случаю печалью вспоминая о несчастье своего друга, он тем самым усиливал чувство своей победы. Однако, как мы видим, утешение такого рода ведет к бо­лезни.
   Ко мне обратился мужчина тридцати семи лет по поводу половой импотенции, причем он перепробовал до этого различные способы лечения. Это был типичный селфмейдмен, добившийся успеха в карьере и обладавший хорошим здоровьем, но полагавший себя недостаточно образованным человеком; девушка же, с которой у него была любовная связь, получила хорошее образование. Он был вторым ребен­ком в семье, и у него было две сестры. В возрасте пяти лет он потерял обоих родителей. По его воспоминаниям семья была довольно бедная', но тем не менее он был избалованным ребенком, потому что соседи постоянно за­даривали подарками милого и спокойного мальчика; он же постоянно эксплуатировал их щедрость, ведя себя как поп­рошайка. Одним из его самых ранних воспоминаний была прогулка по улицам в канун Рождества и рассматривание в витринах магазинов рождественских елок, которые были предназначены другим.  В приюте для сирот, куда он был передан в возрасте пяти лет, с ним обращались довольно сурово, но его природная сообразительность и целеустрем­ленная натура (натура второго ребенка в семье) позволили ему превзойти остальных. Также хорошую службу сослужило ему его умение подольститься, и вскоре он продвинулся до ступени главного слуги в своем учреждении. Выполняя свои обязанности, ему иногда приходилось подолгу ожидать на старой и пустынной железнодорожной станции, и в эти мгновения, когда только жужжание проводов нарушало мерт­вую тишину ночи, он чувствовал себя совершенно одиноким в мире, где у него не было друзей. Эти переживания резко запечатлелись в его памяти.
   Позднее он часто жаловался на жужжащий звук в ушах, причину которого не мог объяснить ни один врач. Как оказалось, однако, это было связано со стилем его жизни. Когда он чувствовал себя одиноким, что случалось довольно часто, со всей живостью галлюцинации к нему возвращалась память о жужжащих проводах. После того, как он получил это объяснение, и после того, как удалось улучшить его общительность, а это, в свою очередь, помогло ему жениться на своей возлюбленной, жужжание прекратилось.
   Для детей, воспитывавшихся в приюте, очень харак­терно то, что они изо всех сил стараются сохранить этот факт в тайне так, словно бы это было позором. Этот мужчина оправдывал свою скрытность в данном отношении тем, что, по его мнению, большинство сирот были обречены на не­успех в дальнейшей жизни. Но именно отсюда проистекали его упорство и целеустремленность в бизнесе. Та же самая причина останавливала его перед проблемой любви и же­нитьбы, а его невротическая импотенция была непосредст­венным результатом этой глубокой нерешительности.
   Как мы видели, жизненным стилем этого человека было попрошайничество. Однако в бизнесе (как и ранее в приюте) подобный образ действия проложил ему путь наверх. При этом ничто так не нравилось ему в бизнесе, как такое же пресмыкающееся отношение к себе со стороны своих под­чиненных. Попрошайкой он был до тех пор, пока не сумел добиться положения хозяина, и эту вторую роль он исполнял с не меньшим энтузиазмом, чем первую. Нет необходимости притягивать за уши идею «амбивалентных» характеристик, как не преминули бы поступить в данном случае некоторые психологи. Этот психический процесс в его целом — путь снизу наверх, роль угодника, компенсируемая ролью хозяина (неполноценность - превосходство) - следует понимать не как амбивалентность, а как динамическое единство. И если мы не понимаем его целостности, он предстает как непримиримое противоречие. В лице нашего пациента мы видим человека с «комплексом превосходства» в соответствующем положении; однако, если бы ему пришлось лишиться этого положения и начать сначала, он быстро вернулся бы к своей прежней роли человека низа и нажил бы на ней капитал. В своих любовных отношениях в то время он придерживался подчиненной роли, но стремился достичь положения лидера. Что касается его возлюбленной, то она любила его, хотела выйти за него замуж и поэтому во все большей степени занимала положение просителя по отно­шению к нему! Таким образом, он уверенно двигался к тому, чтобы взять над ней верх и в мелочах это ему уже часто удавалось.
   Он и до сих пор еще не до конца преодолел свою нере­шительность, но после того, как он получил объяснение своего жизненного стиля и почувствовал поддержку, его состояние улучшилось, а его импотенция исчезла. Однако затем у него появилась вторая форма сопротивления, ко­торая заключалась в том, что его привлекала любая жен­щина. Эти, так сказать, полигамные желания стали для него способом избежать брака.
   В одном из его сновидений он лежал на кушетке в моем кабинете; затем он ощутил сексуальное возбуждение, завершившееся поллюцией. Однако в моем консультаци­онном кабинете нет кушетки. Пациент сидит, стоит или двигается в зависимости от его желания. Кушетка же в сновидении моего пациента пришла из кабинета врача, ко­торый лечил его ранее в течение нескольких месяцев. Это сновидение означало признание, какого он никогда прежде не делал. Он полагал, что и тот, другой врач, и я принад­лежали к некоему тайному обществу, цель которого заклю­чалась в том, чтобы лечить пациентов (и его в том числе), предоставляя им возможность сексуального общения. По этой причине он старался определить, какая из моих паци- енток была предназначена для него. И то, что он не обна­ружил кушетки в моем кабинете, было для него как бы обвинением против меня. Я был не настоящим врачом. Он пришел ко мне просителем, ожидая, что я улажу его труд­ности, сниму с него ответственность и помогу ему избежать брака. Мое участие в его уклонении от брака должно было заключаться в сводничестве - такова была его фантазия, в которой сыграли свою роль и его боязнь, и его импотенция, и полигамные тенденции. Потерпев здесь неудачу, он ре­шил свою сексуальную проблему с помощью поллюции точно так же, как другие делают это с помощью мастурбации или извращений.
   Он женился, но это оказалось трудной задачей - пре­дотвратить у него развитие тиранической склонности по  отношению к его примиренчески настроенной жене.
   В другой раз я столкнулся с жизненной установкой просителя, когда ко мне обратился мужчина пятидесяти лет. В детстве он был очень робким мальчиком. Он был младшим ребенком в очень бедной семье, и из-за его оче­видной слабости ему во всем потакала его мать, а его соседи были к нему весьма снисходительны. Он всегда искал под­держку у своей матери, играя на сочувствии к слабому человеку, особенно тогда, когда ему приходилось туго, и взывал о помощи до тех пор, пока она (помощь) не являлась. Мы уже видели, что это может принести пользу и ребенку, и взрослому. Первое воспоминание этого человека было о том, как он упал и ему было больно. То, что его память выбрала и сохранила именно этот случай из всех возможных воспоминаний, объясняется только его желанием воспри­нимать жизнь как опасность. Его техника жизни заключалась в совершенствовании роли попрошайки, с помощью которой он обеспечивал себе поддержку, утешение и благосклон­ность, привлекая внимание к своей немощи. Малейшая неприятность для него становилась поводом для слез.
   В детстве этот пациент довольно поздно научился гово­рить, и его матери, как и всегда в таких случаях, приходилось с особым вниманием прислушиваться к нему для того, чтобы понять, чего он хочет. Благодаря этому, он чувствовал себя маленьким королем. Как сказал Лессинг: «Только на­стоящий нищий является настоящим королем». Этот мужчи­на добился высокой степени искусства в попрошайничестве, влияя на других с помощью своего жалкого положения. «Как превратить бедного слабого ребенка в короля?» - такова была проблема его жизни, как он ее понимал. Способом же разрешения этой проблемы был выработанный им самим индивидуальный стиль нищенства, попрошайничества.
   Вскоре подмастерье превратился в мастера техники та­кого образа жизни. Эта техника оставалась неизменной до тех пор, пока не стало очевидным, что детский метод не в состоянии разрешить насущные проблемы. Необходимо бы­ло помочь пациенту осознать это, поскольку в противном случае изменения были бы невозможны, так как всю свою жизнь любой свой успех он приписывал искусству нищен- ствования, а любую неудачу — недостаточной степени вла­дения этим искусством. Такой способ достижения целей нельзя вывести из наследственности или внешних стимулов, ибо доминантным каузальным фактором является индивиду­альная концепция будущего, которую выработал ребенок, а у нашего пациента эта концепция была такова, что тогда, когда ему хотелось добиться превосходства в чем-либо, ему приходилось совершать ошибку или встревать в какую-либо неприятную ситуацию. Соответственно все его чувства были направлены на то, чтобы добиваться своих целей, ничем не жертвуя взамен.
   Когда я начал лечить его, мои объяснения произвели на него сильное впечатление. Через несколько дней он прислал мне свой памфлет, который он написал несколько лет назад. Памфлет назывался «Ассоциация Нищих».
   Указаниями на бесполезное стремление к превосходству являются вошедшие в привычку критицизм, раздражи­тельность и зависть. Они представляют собой способы подав­ления других - в действительности или в фантазии, - что позволяет возвыситься самому. Конструктивная критич­ность всегда находится в каком-то осмысленном отношении с чувством общности. Там же, где мотивом становится прос­то относительное самовозвышение посредством унижения других, - налицо невротическая тенденция. Невротики часто используют правду с целью принизить остальных, и очень важно при изучении невротического критицизма не про­смотреть элемент правды при наблюдении.
   Раздражение, гнев обычно служат признаком того, что рассерженный человек чувствует себя в невыгодном поло­жении, по крайней мере, временно. Невротики часто поль­зуются этим как оружием для запугивания тех, кто несет за них ответственность. Хотя в определенных критических ситуациях гнев представляет собой вполне понятное наст­роение, но если он становится привычкой - это верный знак состояния тревоги, нетерпения или чувства беспомощ­ности и подавленности. Пациенты такого рода обычно весь­ма проницательны в отношении уязвимых мест других, ко­торые они с успехом используют. Также они - умелые стратеги, когда нужно поставить другого в невыгодное поло­жение еще до начала борьбы.
   Что касается зависти, то она всегда является выражением неполноценности, чувства приниженности, хотя иногда она может стать стимулом к полезным действиям. Однако при неврозе зависть к успехам другого не ведет к здоровой со­ревновательности. Она останавливается как трамвай, не до­стигший конца маршрута, оставляя пациента в раздраженном и подавленном состоянии.
   В мюзик-холлах часто исполняется такая популярная сценка: к публике выходит «силач» и с неимоверными усилиями поднимает громадный вес, а затем во время бур­ных аплодисментов публики к «силачу» подходит ребенок и легко, одной рукой уносит фальшивую тяжесть, после чего с лица «силача» пропадает гримаса напряжения. Мно­жество невротиков пытаются обмануть нас именно с по­мощью таких тяжестей, и некоторые достигли искусности, разыгрывая напряжение от давления тяжелой ноши. На самом деле эта ноша такова, что с ней можно было бы танцевать, а не шататься как Атлант, держащий на своих плечах мир. Тем не менее нельзя отрицать, что невротики ощущают свою ношу очень остро. Они могут постоянно чувствовать себя утомленными, могут легко покрываться испариной и даже обнаруживать у себя симптомы туберку­леза. Каждое движение им дается с большим трудом, и они часто страдают от учащенного сердцебиения. Нахо­дясь в своем обычном состоянии депрессии, они постоянно требуют заботы от других и постоянно находят ее недоста­точной.
   Мне пришлось столкнуться со случаем агорафобии[21]. Это был мужчина пятидесяти трех лет, который не мог нормально дышать, когда находился в обществе других лю­дей. Он жил вместе с сестрой и сыном, очень похожим на своего отца. Я попытался найти причину необычной сос­редоточенности интереса на себе у этого человека. Выяс­нилось, что он был младшим ребенком в семье, которая состояла из восьми человек. Его родители были счастливой парой (мальчик больше тянулся к отцу, поскольку тот играл главную роль в семье, а мать относилась к детям несколько холодно), но в возрасте десяти лет мальчик осиротел. Вос­питывал его дедушка, а когда приемным родителем ста­новится дедушка, дети, как правило, получаются избало­ванными. У моего пациента было два старших брата, и имен­но во время ссор с ними у него случился первый приступ.
   Первая сильная дружба-привязанность в жизни ребенка бывает у него с матерью. Поэтому если ребенок больше тянется к отцу, мы можем предположить, что мать не уделяет ему достаточного внимания: ей либо недостает доброты, либо она занята чем-то другим, либо более внимательно относится к младшему ребенку. В таких обстоятельствах ребенок переносит свою привязанность на отца, а в отно­шениях с матерью постоянно обнаруживает сопротивление.
   Воспоминания людей о ранних годах своего детства часто бывают неточными, но благодаря опыту мы научились реконструировать обстоятельства этих лет, руководствуясь незначительными на первый взгляд намеками. Наш пациент сумел припомнить из своего детства лишь три происшест­вия, которые врезались в его память. Первое из них - смерть его брата - произошло, когда ему было три года. В день похорон он был со своим дедушкой. Когда его мать, заплаканная и удрученная, вернулась с кладбища, его де­душка поцеловал ее, прошептав слова утешения, и мальчик увидел слабую улыбку на лице матери. Его это так рас­строило, что долгое время после этого он вспоминал с неприятным чувством улыбку на лице матери в день, когда был похоронен ее ребенок. Второе воспоминание содержало дружеский упрек его дяди, который спросил его: «Почему ты всегда так груб со своей матерью?» А третье воспо­минание о том же периоде жизни относилось к ссоре между родителями, после которой он обратился к отцу со словами: «Папа, ты вел себя так смело, как солдат!». Он зависел от отца в значительно большей степени, чем от матери, и тот, в свою очередь, сильно его баловал. И хотя он понимал, что у матери характер лучше, все же его всегда больше влекло к отцу.
   Все эти воспоминания, которые, по-видимому, отно­сились к третьему или четвертому году жизни пациента, указывали на воинственное отношение к матери. Очевидно, что в первом и третьем воспоминаниях его памятью руко­водило критическое отношение к матери и стремление оп­равдать свою более сильную привязанность к отцу. Легко угадать, что заставило его отвернуться от матери: он был слишком избалован ею же, чтобы примириться с появлением младшего брата, того самого брата, который, видимо, не­винно фигурирует в первом воспоминании.
   Этот пациент женился в возрасте двадцати четырех лет, но из-за тех требований, которые предъявляла ему жена, брак разочаровал его. Браки между двумя избалованными детьми всегда бывают несчастливыми, так как каждый из супругов ожидает чего-то от другого, но не спешит давать. Этот человек перепробовал множество разных профессий, но безуспешно. Однако у его жены это не вызвало со­чувствия. Она часто говорила, что предпочла бы быть лю­бовницей богатого человека, чем женой бедного, и, в конце концов, их союз распался. Хотя наш пациент не был по- настоящему бедным человеком, в отношении жены он про­являл чрезвычайную скупость, так что развод с ним был для нее формой мести.
   После развода этот мужчина впал в женоненавистничес­тво и у него появились гомосексуальные наклонности. Отно­шений с мужчинами как таковых у него не было, но он постоянно испытывал желание их обнимать. Как это обычно случается, в этой склонности к гомосексуальности про­явилась трусость. Дважды потерпев неудачу в отношениях с женщинами - сначала со своей матерью, а затем с же­ной - он теперь пытался обратить свое сексуальное влечение в сторону мужчин с тем, чтобы избежать новых возмож­ностей унижения со стороны женщин. Для того, чтобы утвердить в себе такую тенденцию, человек легко может исказить свое прошлое, изменив в воспоминаниях некото­рые переживания, которые затем используются как доказа­тельства врожденных гомосексуальных наклонностей. Поэтому-то пациент «припомнил» то, что у него были любов­ные отношения со школьным учителем и что в юности друг склонял его к совместной мастурбации.
   Определяющую роль в поведении этого человека играло то, что он был испорченным ребенком, который хотел только получать, ничего не отдавая взамен. Его агорафобия явилась результатом, с одной стороны, страха перед женщинами, а с другой, опасения встречаться с мужчинами, так как он боялся стать зависимым от них в эротическом отношении. Эта борьба чувств привела к расстройствам желудка и ды­хания. Такое глотание воздуха в напряженном состоянии, которое вызывает скопление газов в желудке, тревогу, уча­щенное сердцебиение и, кроме всего прочего, воздействует на дыхание, встречается у многих нервных людей. Когда мне удалось объяснить ему его состояние, пациент задал обычный вопрос: «Что мне делать для того, чтобы не глотать воздух?». В таких случаях я иногда отвечаю: «Я могу вам объяснить, как сесть на лошадь, но я не могу объяснить, как на нее не сесть». Или иногда я советую: «Если у вас возникает желание отправиться на поиски встреч, быстро проглотите воздух». Этот пациент, как и некоторые другие, глотал воздух даже во сне, но после моего совета он начал контролировать себя и сумел порвать с этой привычкой. Глотание воздуха ночью и рвота при пробуждении встре­чаются у тех пациентов, которые страдают от болей в животе и от приступов тревоги, когда их беспокоит какая-то трудная ситуация, ожидаемая на следующий день. Выздоровление нашего пациента началось тогда, когда он осознал свою установку капризного ребенка на то, чтобы брать, не давая. Ему стало ясно, что, прервав сначала нормальную половую жизнь, а затем успокоившись на фиктивных гомосексуаль­ных отношениях (в которых он также остановился, испу­гавшись опасности), он на самом деле проделал сложный путь к ничегонеделанью. Последним препятствием в лечении был его страх смешаться с незнакомцами, которым не было до него никакого дела, - с людьми на улицах. Этот страх, в свою очередь, возник под влиянием более глубокого мотива агорафобии, заключавшегося в том, чтобы исключить любые ситуации, в которых этот человек не был центром внимания.
   
   КАРЕН ХОРНИ 
   Карен Хорни (1885 - 1952) вначале практиковала психоанализ в Германии, а затем, после прихода к власти нацистов, эмигрировала в США. Испытывая все большую неудовлетворенность «ортодоксальным» фрейдистским психоанализом, она основала вместе с другими психо­аналитиками Ассоциацию развития психоанализа и Американский инс­титут психоанализа. Хотя она сама считала, что ее идеи остаются в рамках фрейдистской психологии, но вследствие акцентирования ею тех моментов в мышлении Фрейда, которые она считала ошибочными, Хорни фактически основала независимую школу психоанализа, поль­зовавшуюся во время жизни ее основательницы значительным влия­нием в Америке. 
   Ее главное расхождение с Фрейдом заключалось в том, что она считала его подход слишком механическим, акцентирующим биоло­гическую сторону человека при игнорировании социальных факторов. Ее возражения были также направлены против описания Фрейдом женской психологии. Особое неприятие у нее вызывало положение Фрейда о том, что женские психические конфликты вырастают из чувства неполноценности и зависти к мужчинам из-за обладания ими пенисом. Согласно ее концепции, всем людям свойственна «ко­ренная тревога», возникающая в результате травмирующих факторов, пробивающих брешь в чувстве безопасности ребенка вначале в отно­шениях с родителями, а затем с обществом. 
   Хорни полагала, что у ребенка, испытывающего тревогу, развива­ется множество методов борьбы с чувством ненадежности и изолирован­ности. Она выделила три типа таких методов: стремление к сближению с людьми, что проявляется в потребности любви; стремление дистанциироваться от людей, что проявляется в потребности в независимости; стремление к конфронтации с людьми, реализующееся в потребности во власти. Согласно Хорни, невротические проблемы возникают тогда, когда индивидуум не может принять и согласовать эти три аспекта в своей личности и, как следствие, развивается односторонне. По ее мнению, этих проблем можно избежать в том случае, если ребенок воспитывается в семье, где его окружают доверие, любовь, уважение и тепло и где он чувствует себя в безопасности. В отличие от Фрейда и Юнга она считала, что конфликт не заложен в инстинктах человека и поэтому не является неизбежным, а представляет собой результат социальных условий. 
   Приводимый случай[22] иллюстрирует то, как Карен Хорни анализирует некоторые невротические наклонности, связанные со способностью пациентов трудиться и любить.  
   Используя метод «анализа характера», как его назвал Вильгельм Райх, или исследуя «стиль жизни», если воспользоваться выражением Альфреда Адлера, Карен Хорни концентрировала свое внимание не столько на поиске ранних травматических факторов, как это делали ранние фрейдисты, сколько на особенностях деятельности пациентки (т.е. на ее навязчивой скромности, ее зависимости и потребности превосходить других). Такому методу работы с пациентом, акцен­тирующему его образ жизни, следуют многие современные аналитики всех направлений. 
   
   Всегда усталый редактор 
   Клара не была желанным ребенком. Брак был несчастливым, после рождения одного ребенка - мальчика - мать не хотела больше иметь детей, и Клара родилась после нескольких неудачных попыток выкидыша. Нельзя сказать, что с нею грубо обращались или что ею пренебрегали: она училась в школах не хуже тех, которые посещал ее брат, получала подарков столько же, сколько и он, занималась музыкой с тем же учителем и материально ни в чем не была ущемлена по сравнению с ним. Но что касается менее осязаемых вещей, то здесь она получила меньше, чем ее брат: меньше ласки, меньше интереса к ее школьным отмет­кам и к тысяче каждодневных детских переживаний, меньше заботы, когда она была больна, меньше беспокойства, когда ее нет рядом, меньше готовности к доверительному об­щению, меньше восхищения ее внешностью и манерами. Между ее матерью и братом сложилась крепкая, хотя и неощутимая для маленькой девочки, общность, из которой она была исключена. От отца помощи ждать было нечего. Будучи сельским врачом, он почти все время отсутствовал. Клара сделала несколько жалких попыток приблизиться к нему, но он не чувствовал интереса ни к одному из детей. Вся его любовь полностью сосредоточилась на жене и при­няла форму бессильного восхищения. В конце концов, он не мог ничем помочь еще и потому, что мать, которая была утонченной и привлекательной женщиной, открыто его пре­зирала и вне всяких сомнений ее воля играла в семье решающую роль. Ее нескрываемая ненависть и презрение к отцу, доходившие до открытых пожеланий смерти ему, укрепили в Кларе представление о том, что значительно безопаснее быть на стороне сильного.
   Такая ситуация не оставляла шансов для развития у Клары уверенности в себе. Поскольку в отношении к ней не было открытой несправедливости, которая могла бы спро­воцировать длительный бунт, подспудное недовольство вос­питывало в ней раздражительность и находило выход в постоянных жалобах. Поэтому окружающим казалось, что она разыгрывает «страдалицу», и ее часто дразнили. Но ни матери, ни брату и в голову не приходило, что ее страдания от несправедливого обращения непритворны. Они видели в этом лишь проявление дурного нрава. И Клара, никогда не ощущавшая за собой поддержки, легко согласилась с мнением других о себе и кругом чувствовала себя виноватой. В сравнении с ее матерью, красота и очарование которой всех приводили в восхищение, и ее приветливым, веселым и смышленым братом она выглядела гадким утенком. Пос­тепенно у нее сформировалось глубокое убеждение в том, что ее нельзя любить.
   Этот сдвиг с объяснимого и по сути справедливого обвинения других к неоправданному и несправедливому самообвинению имел, как мы в дальнейшем увидим, далеко идущие последствия. Он повлек за собой больше чем просто принятие чужой оценки себя, поскольку также означал, что она вытеснила из сознания всякую обиду на мать. Если виноватой во всем была она сама, то недовольство матерью теряло под собой всякие основания. А от такого вытеснения враждебности по отношению к матери оставался один шаг до присоединения к группе восхищающихся ею. Сильным стимулом к уступке мнению большинства было также то, что ее мать не терпела никакого иного к себе отношения, кроме полного восхищения: гораздо безопаснее было нахо­дить недостатки в себе, чем в матери. И если она вместе со всеми восхищалась матерью, пропадала необходимость чувствовать себя изолированной, отверженной, и она могла надеяться на то, чтобы получить свою долю любви или хотя бы участия. Надежда на любовь не оправдалась, но вместо этого она получила дар сомнительной ценности. Ее мать - как и все те, чей расцвет питается восхищением других, — в свою очередь щедро дарила восхищение тем, кто ее обожал. Клара, которой уже не пренебрегали как гадким утенком, стала прекрасной дочерью прекрасной матери. Таким обра­зом, на месте жестоко разрушенной уверенности в себе она возвела здание ложной гордости, фундаментом которого служило восхищение других.
   Вследствие этого сдвига от справедливого сопротив­ления к лживому восхищению Клара утратила и те слабые ростки уверенности в себе, которые в ней зарождались. Прибегая к несколько неясному определению, можно ска­зать, что она «потеряла себя». Восхищаясь тем, что ее в действительности отталкивало, она отказалась от своих подлин­ных чувств. Она уже не знала, что же ей самой действительно нравится, чего она хочет, чего боится и что ненавидит. Она потеряла всякую способность утверждать свое право на лю­бовь или вообще на свои желания. Несмотря на поверх­ностную гордость, ее убеждение в том, что ее нельзя любить, на самом деле стало глубже. Отсюда ее позднейшее неверие в искренность чувств тех людей, которым она нравилась. Иногда ей казалось, что ее принимают за кого-то другого, а иногда считала, что под любовью кроется благодарность за помощь или ожидание чего-то от нее в будущем. Это недоверие омрачало все ее отношения с людьми. Она поте­ряла также способность быть критичной, действуя согласно бессознательной максиме, что безопаснее восхищаться дру­гими, чем их критиковать. Это убеждение сковывало ее незаурядный, надо сказать, ум и развило у нее чувство собственной неполноценности.
   Вследствие всех этих факторов у нее развились три невротические наклонности. Первой была навязчивая скром­ность в своих желаниях и потребностях, что повлекло за собой навязчивое стремление быть всегда на заднем плане, думать о себе хуже, чем о других, считать других правыми, а себя неправой. Но даже в этих ограниченных рамках она не чувствовала себя надежно, если только она не могла положиться на кого-то, кто мог бы защитить ее, дать ей совет, одобрить и ободрить ее, взять на себя ответственность за нее и заботу о ней. Во всем этом она нуждалась потому, что потеряла способность управлять своей жизнью сама. У нее развилась потребность в «партнере» - друге, любовнике, муже - от которого она могла бы зависеть, которому могла бы подчиниться так же, как своей матери. Но в то же время он мог бы своей безраздельной преданностью ей восстано­вить ее раздавленное чувство собственного достоинства. Тре­тья же невротическая тенденция - навязчивая потребность в превосходстве над другими и в принижении других, - на­правленная также на восстановление самоуважения, во­брала в себя, кроме того, все неотмщенные обиды и уни­жения...
   Кларе было тридцать лет, когда она обратилась за психо­аналитическим лечением, и побудили ее к этому разные причины. Ею легко овладевала парализующая усталость, мешавшая ее работе и общению с людьми. Также она жа­ловалась на почти полное отсутствие уверенности в себе. Она была редактором журнала и, в общем-то, профессио­нальная карьера и должность ее удовлетворяли. Однако ее желание писать пьесы и рассказы наталкивалось на внут­ренние запреты. Она легко справлялась с ежедневной рабо­той, но не могла заниматься творческим трудом и была склонна объяснять это возможным отсутствием таланта. Она вышла замуж в возрасте двадцати трех, но через три года ее муж умер. После этого у нее была связь с другим мужчиной, которая продолжалась и во время анализа. Согласно ее начальному утверждению, отношения с обоими мужчи­нами удовлетворяли ее как в сексуальном, так и в других отношениях.
   Анализ растянулся на четыре с половиной года. Затем по­следовал двухлетний перерыв, в течение которого она много занималась самоанализом, после чего анализ возобновился и продолжался еще один год с нерегулярными перерывами.
   Анализ Клары можно условно разделить на три фазы: выявление ее навязчивой скромности, выявление ее на­вязчивой зависимости от партнера и, наконец, выявление ее навязчивой потребности принуждать других к признанию ее превосходства. Ни одна из этих тенденций не осознава­лась ни ею самой, ни другими.
   В первый период следующие данные указывали на эле­менты навязчивости. У нее была заниженная оценка себя и своих способностей. Она не только не была уверена в своих положительных качествах, но упрямо отрицала их существование, не признавая в себе ума, привлекательности и одаренности и стремясь отбросить свидетельства обрат­ного. Также у нее была склонность приписывать другим превосходство над собой. Встречая разногласие, она авто­матически соглашалась с чужим мнением. Ей вспомнилось, что когда у ее мужа завязались отношения с другой женщи­ной, она ничем не обнаружила своего протеста, хотя очень болезненно переживала эту ситуацию; она даже умудрилась оправдать его предпочтение в отношении другой на том основании, что та была более привлекательной и нежной. Кроме того, для нее было почти невозможным тратить на себя деньги: путешествуя с другими, она могла позволить себе жить в дорогих отелях, даже если сама несла свою долю расходов, но как только она оказывалась одна, она не могла заставить себя тратиться на путешествия, платья, игры, книги. Наконец, хотя она занимала руководящую должность, отдавать распоряжения стало для нее непосиль­ным трудом. И если этого нельзя было избежать, она делала это извиняющимся голосом.
   Эти факты приводили к выводу, что у нее развилась навязчивая скромность, которая вынудила ее заключить стою жизнь в узкие границы и всегда занимать второе или третье место. Когда эта тенденция была обнаружена и мы обсудили ее происхождение в детстве, начался систематический поиск ее проявлений и последствий. Какую роль играла эта тен­денция в жизни Клары?
   Клара была совершенно неспособна к  самоутвержде­нию. В дискуссиях она легко уступала мнениям других. Несмотря на проницательность и умение судить о людях, она была неспособна занять критическую позицию по  отно­шению к кому-либо или к чему-либо, кроме как в редак­тировании, где это диктовалось профессиональной необ­ходимостью. Она встречалась с серьезными трудностями, когда, например, не могла понять, что против нее строит козни ее коллега; и даже тогда, когда для других это было совершенно очевидно, она по-прежнему считала этого че­ловека своим другом. Ее навязчивое стремление быть второй отчетливо проявилось в играх: например, ей что-то мешало хорошо играть в теннис; иногда она могла хорошо провести гейм, но как только она осознавала, что может выиграть, ее игра становилась неумелой. Чужие желания были для , нее важнее своих собственных: она соглашалась брать отпуск в то время, которое менее всего интересовало других, и если бы другим их объем работы показался бы большим, она с готовностью делала бы ее сама.
   Но самым важным было подавление ею всех своих чувств и желаний. Свои внутренние запреты на обширные планы она считала особенно «реалистичными» - свидетель­ство того, что она никогда не стремилась к недостижимому. На самом же деле она была столь же мало «реалистичной», как и тот, кто ожидает от жизни слишком многого; она просто не выпускала свои желания за пределы доступного. Она была нереалистичной, живя ниже того уровня, который могла себе позволить, во всех отношениях — социально, экономически, профессионально, духовно. Но, как оказа­лось в дальнейшем, для нее было вполне достижимо нра­виться многим людям, привлекательно выглядеть и создавать значительные и оригинальные произведения.
   Самыми общими последствиями этой тенденции были постепенное снижение уверенности в себе и недовольство жизнью в целом. Причем последнего она за собой не за­мечала, да и не могла замечать, поскольку все складывалось для нее «довольно неплохо», и она не сознавала ясно своих желаний и того, что они не исполнялись. Это общее не­довольство жизнью обнаруживалось лишь в каких-то буд­ничных делах, да в иногда неожиданно накатывавших слезах, чего понять она была не в силах.
   Довольно долгое время она лишь фрагментарно призна­вала справедливость этих выводов, относительно же более важных вопросов она молчаливо придерживалась мнения, что я либо переоцениваю ее, либо считаю поощрение удач­ным способом терапии. Наконец она все же признала, причем довольно драматичным образом, что за фасадом ее скромности таилась настоящая и глубокая тревога. Это было в то время, когда она намеревалась внести улучшения в работу журнала. Она понимала, что ее план был удачным, что он не вызовет значительного сопротивления и что впос­ледствии его все оценят. Однако до того, как она его пред­ложила, ею овладела сильная паника, рационально объяс­нить которую она не могла. В начале нашего обсуждения она все еще пребывала в паническом состоянии и даже была вынуждена покинуть кабинет из-за неожиданного рас­стройства желудка. Но как только дискуссия ощутимо при­няла благоприятный для нее оборот, ее тревога утихла. План был, в конце концов, одобрен, что обернулось личным признанием ее заслуг. Идя домой, она чувствовала себя на подъеме и в таком же приподнятом настроении пришла на следующую аналитическую беседу.
   Мимоходом я обронила замечание о том, что это было для нее настоящим триумфом, на что она возразила с легкой досадой. Естественно, признание доставило ей удовольствие, но преобладающим для нее было чувство того, что она избежала большой опасности. И только спустя два с лишним года она сумела подступиться к другим элементам этого переживания, которые касались ее амбиций, триумфа и страха перед неудачей. В то время, как это выразилось в ее ассоциациях, все ее чувства приковала к себе проблема скромности. Представить новый план казалось ей слишком самонадеянным. Кто она такая, чтобы знать лучше других! Но постепенно она осознала, что такое отношение осно­вывалось на том, что для нее предложить другую линию действий означало риск выхода за те узкие искусственные границы, которых она ревностно придерживалась. Только признав верность этого наблюдения, она обрела убежден­ность, что ее скромность была фасадом, поддерживаемым ради безопасности. В результате этой первой фазы работы в ней проснулась вера в себя и смелость обнаруживать и утверждать свои желания и мнения.
   Второй период в основном был посвящен работе над ее зависимостью от «партнера». Большинство связанных с этим проблем она проработала самостоятельно, что подроб­нее будет изложено позднее. Эта зависимость, несмотря на ее подавляющую силу, подверглась еще более глубокому вытеснению, чем предыдущая тенденция. Кларе даже в го­лову никогда не приходило, что в ее отношениях с муж­чинами что-то было не так. Напротив, она считала, что здесь все у нее складывается особенно удачно. Но посте­пенно анализ изменил это представление.
   На навязчивую зависимость указывали три основных фактора. Первый заключался в том, что она чувствовала себя совершенно потерянной, как маленький ребенок в незнакомом лесу, когда отношения с важным для нее че­ловеком заканчивались или прерывались на время. Первое переживание такого рода случилось с ней, когда она поки­нула дом в возрасте двадцати лет. Она чувствовала себя тогда как перышко, носимое по Вселенной, и писала отча­янные письма матери с признаниями о том, что не может без нее жить. Эта ностальгия по дому прекратилась тогда, когда она сильно увлеклась пожилым человеком, преуспе­вающим писателем, который заинтересовался ее работой и взялся ей покровительствовать. Разумеется, чувство поте­рянности, когда в первый раз оказываешься в одиночестве, объяснимо молодостью и привычкой жить под родным кро­вом. Но в дальнейшем реакции были по существу такими же и странно контрастировали с довольно успешной про­фессиональной карьерой, несмотря на упомянутые труд­ности.
   Вторым поразительным фактом было то, что при любом из этих взаимоотношений весь мир вокруг нее отступал на задний план, и только ее возлюбленный имел значение. Ее мысли и чувства сосредоточивались на письме от него или его визите; часы, проведенные без него, казались ей пустыми и были заполнены ожиданием, размышлениями о своем к нему отношении, прежде всего переживанием своей совер­шенной несчастности по поводу тех случаев, когда ей ка­залось, что ею пренебрегают или она чувствовала себя уни­зительно отвергнутой. В такое время отношения с другими людьми, ее работа и другие интересы теряли для нее почти всякую ценность.
   Третьим фактором была мечта о великом и властном человеке, которому она бы рабски служила и который бы, в свою очередь, в изобилии предоставлял ей все, что она хотела, - как материально, так и в смысле душевного стиму­лирования - и, наконец, помог бы ей стать великой писа­тельницей.
   По мере того, как смысл этих факторов был осознан, навязчивая потребность опереться на «партнера» стала оче­видной, а ее проявления и последствия были нами разоб­раны. Ее основной чертой была полностью вытесненная паразитическая установка, бессознательное желание жить за счет партнера, ожидание того, что он наполнит ее жизнь содержанием, возьмет на себя ответственность за нее, раз­решит все ее трудности и сделает ее великим человеком без малейших усилий с ее стороны. Эта тенденция создала отчуждение не только между ней и другими людьми, но и между ней и ее партнером, потому что то неизбежное раз­дражение, которое она чувствовала, когда ее тайные ожи­дания не оправдывались, давало повод для сильного внут­реннего раздражения; и хотя большая часть этого раздра­жения вытеснялась из-за страха потерять партнера, все же частично оно прорывалось в виде эмоциональных взрывов. Другим последствием было то, что она почти не могла сама наслаждаться чем бы то ни было, если не делила свое удовольствие с партнером. Но наиболее общим последст­вием этой тенденции было то, что ее отношения с мужчи­нами только способствовали усилению ее чувства незащи­щенности, ее пассивности и развивали у нее презрение к себе.
   Соотношение этой и предшествующей наклонностей было двояким. С одной стороны, навязчивая скромность Клары была одной из причин, которой объяснялась ее потребность в партнере. Поскольку она не могла сама поза­ботиться о своих желаниях, она нуждалась в ком-то, кто бы взял это на себя. Поскольку она не могла защитить себя, она нуждалась в защитнике. Наконец, поскольку она была неспособна видеть ценность в себе самой, она нуж- далась в ком-то, кто утверждал бы ее достоинство. Но, с другой стороны, между навязчивой скромностью и чрез­мерными ожиданиями от партнера существовал острый кон­фликт. Именно этот бессознательный конфликт заставлял ее искажать ситуацию всякий раз, когда ее ожидания не оправдывались, и она чувствовала себя разочарованной. В таких ситуациях она чувствовала себя жертвой невыносимо грубого и оскорбительного обращения, и это делало ее несчастной и озлобленной. Такую враждебность приходи­лось большей частью подавлять из-за страха быть покинутой, но уже само ее существование подрывало отношения и превращало ее ожидания в мстительные требования. В ре­зультате происходили ссоры, которые вели к усталости и формировали в ней запрет на творческий труд.
   Результатом этого периода аналитической работы было то, что Клара преодолела свою паразитическую беспомощность и стала способной на большую самостоятельную активность. Усталость теперь появлялась лишь время от времени. Она стала способной писать, хотя по-прежнему наталкивалась на сильное внутреннее сопротивление. Ее отношения с людь­ми стали более дружескими, но в них почти отсутствовала спонтанность; и в то время, как внутри ее одолевала робость, другим она казалась высокомерной. Эта общая перемена выразилась в сновидении, в котором она ехала с другом на автомобиле по незнакомой местности, и ей пришло в голову, что она тоже могла бы получить водительские права. В действительности, у нее были права, и она могла водить машину не хуже своего друга. Сновидение символизировало зарождающееся понимание того, что она - полноправный человек, и ей не обязательно чувствовать себя беспомощным придатком.
   Третий и последний период аналитической работы был посвящен вытесненным честолюбивым стремлениям. В ее Жизни был период, когда ее одолевало неистовое често- любие. Это продолжалось начиная с последних классов средней школы до второго года учебы в колледже, и затем, как казалось, прекратилось. Но та радость, то приподнятое настроение, которые рождали в ней всякое признание ее заслуг, ее страх неудачи, ее тревога, которая появлялась при попытках независимой работы, все это наводило на мысль, что честолюбие подспудно продолжало в ней жить.
   По своей структуре эта наклонность была более слож­ной, чем две другие, так как в противоположность двум другим она представляла собой попытку активно овладеть жизнью, вступить в борьбу с враждебными силами. Про­должительному существованию этой тенденции способст­вовало то, что Клара чувствовала позитивную силу в своем честолюбии и неоднократно пыталась вновь его обрести. Вторым элементом, питавшим ее честолюбие, была необ­ходимость восстановить свое утраченное самоуважение. Тре­тьим элементом являлась мстительность: успех означал тор­жество над всеми теми, кто унижал ее, в то время как неудача означала позорное поражение. Для того, чтобы по­нять характерные особенности этого честолюбия, нам сле­дует вернуться к истории Клары и вскрыть те последова­тельные изменения, которые оно претерпело.
   Дух борьбы, обнаруживающийся в этой наклонности, появился довольно рано и, разумеется, предшествовал раз­витию двух других наклонностей. В этот период анализа Клара вспоминала о своем сопротивлении, бунте, агрес­сивных требованиях, всевозможных проказах. Как мы знаем, она прекратила борьбу за место под солнцем, потому что шансы были слишком неравны. Затем после ряда случаев, когда она чувствовала себя несчастной, этот дух воинствен­ности возник вновь в одиннадцатилетнем возрасте в форме укротимого честолюбия, направленного на успехи в школе. Однако теперь оно было отягощено подавленной озлоблен­ностью: оно вобрало в себя скопившуюся мстительность за несправедливое с ней обращение и за ее растоптанное дос­тоинство. С ним были теперь связаны два вышеупомянутых элемента: она стремилась к превосходству, чтобы восста­новить упавшую уверенность в себе, а путем победы над другими она хотела отомстить за прошлые обиды. Это школь­ное честолюбие со всеми его навязчивыми и разрушитель­ными элементами было тем не менее реалистичным в срав­нении с позднее развившимися склонностями, ибо оно влекло за собой усилия превзойти других реальными дос­тижениями. В старших классах средней школы она все еще сохраняла за собой первенство. Но уже в колледже, когда она столкнулась с более высокой конкуренцией, она вне­запно потеряла свое честолюбие, вместо того чтобы предпри­нять более серьезные усилия, которых требовала ситуация для того, чтобы оставаться первой. То, что ей не хватило для этого мужества, объясняется тремя основными при­чинами. Во-первых, ее навязчивая скромность, из-за кото­рой ей приходилось бороться с постоянными сомнениями в своем интеллекте. Во-вторых, свободному использованию своего интеллекта ей мешало подавление ее критических способностей. Наконец, она не могла позволить себе риска неудачи из-за навязчивой потребности превосходить осталь­ных.
   Однако отказ от явного честолюбия не ослабил ее стрем­ления торжествовать над другими. Необходимо было ком­промиссное решение, которое в противоположность ее от­крытому школьному честолюбию имело двусмысленный ха­рактер. По своей сути это было стремление торжествовать над другими, не прикладывая к этому никаких усилий. Такой невероятной ловкости она пыталась достичь тремя способами, все из которых были глубоко бессознательными. Один состоял в регистрировании любых счастливых случаев, в которых ей удавалось восторжествовать над другими. Сюда включались и осознанное ликование по поводу хорошей погоды, и бессознательное ликование над каким-либо за­болевшим или умирающим «врагом». И, наоборот, всякую неудачу она ощущала не просто как неудачу, но как позор­ное поражение. Такая установка усиливала ее страх перед жизнью, поскольку означала зависимость от неподдающихся контролю факторов. Вторым способом было смещение пот­ребности в триумфе на любовные отношения. Иметь мужа или любовника означало успех, быть одинокой - постыдное поражение. И третий способ достичь торжества, не прилагая к этому усилий, заключался в требовании к мужу или лю­бовнику (как к уверенному в себе человеку из мечты) сделать ее знаменитой без ее участия, возможно, просто дав ей шанс разделить его успех. Эти установки вели к нераз­решимым конфликтам в ее отношениях личных и значитель­но усиливали ее потребность в «партнере», поскольку он должен был взять на себя эти важнейшие функции.
   Последствия этой тенденции были проработаны путем осознания того влияния, которое они оказывали на общее отношение Клары к жизни, отношение к работе, к другим и к себе. Это исследование привело к замечательному резуль­тату - ослаблению у нее внутренних запретов на работу.
   Затем мы взялись за связь этой наклонности с двумя другими. Мы обнаружили, с одной стороны, непримиримые конфликты, а с другой, взаимное усиление наклонностей, что свидетельствовало о том, насколько она запуталась в своей невротической структуре. В конфликт вступали на­вязчивое стремление занимать незаметное место и стрем­ление торжествовать над другими, честолюбивое желание превосходить других и паразитическая зависимость; причем оба влечения необходимо сталкивались друг с другом, либо вызывая тревогу, либо парализуя друг друга. Этот пара­лизующий эффект оказался одним из самых глубоких ис­точников как усталости, так и внутренних запретов на рабо­ту. Не менее важным, однако, было то, что наклонности усиливали друг друга. Быть скромной и занимать незаметное место становилось тем более необходимым, так как это служило прикрытием для потребности в триумфе. Партнер стал важнейшей жизненной необходимостью, поскольку он также окольным путем служил удовлетворению той же пот­ребности. Более того, чувства унижения, вытекающие из потребности жить ниже своих эмоциональных и умственных возможностей и из ее зависимости от партнера, будили новые мстительные переживания и тем самым закрепляли и усиливали потребность в триумфе.
   Аналитическая работа состояла в том, чтобы шаг за шагом разрывать этот порочный круг. То, что навязчивая скромность Клары в какой-то мере уже уступила место самоутверждению, очень помогло, потому что автоматически ослабило потребность в триумфе. Подобным же образом частичное разрешение проблемы зависимости, во многом устранив чувство униженности и добавив уверенности в себе, также сделало эту потребность менее насущной. Таким образом, когда Клара, наконец, вплотную подошла к проб­леме мстительности, которая глубоко потрясла ее саму, она смогла с возросшей внутренней силой взяться за разрешение уже ослабленной потребности. Справиться же с этой проб­лемой в самом начале было невозможно, ибо, во-первых, мы бы просто не поняли ее, а во-вторых, Клара не смогла бы этого выдержать.
   Результатом этого последнего периода было полное вы­свобождение энергии. Клара вновь обрела свое утраченное честолюбие, но на гораздо более здоровой основе. В нем уже не было навязчивости и разрушительности, и его акцент переместился с интереса в успехе на интерес в деле. А ее отношения с людьми, которые улучшились уже после вто­рого периода, теперь потеряли всю свою напряженность, создаваемую прежде сочетанием ложной униженности и защитного высокомерия.
   
   ГАРРИ СТЭК САЛЛИВАН 
   Гарри Стэк Салливан (1892 - 1949) делал основной акцент в психоаналитической практике на межличностных отношениях. Он по­лагал, что личность нельзя отделить от межличностных ситуаций и поэтому единственное, что поддается интерпретации,- это межличнос­тное поведение. Таким образом, он считал подлинным объектом иссле­дования не индивидуума как такового, а скорее его взаимодействие с людьми, его окружающими. По мнению Салливана, даже отшельник хранит в себе память о своих взаимоотношениях с другими. Подобно Адлеру и Хорни, он старался сместить акцент в психоанализе с роли инстинктов на область социальной психологии. Главное место в его терапии занимает интервью и техника проведения интервью (беседы). Мастерству проведения интервью один на один он придавал фунда­ментальное значение. 
   Как и большинство ведущих практиков, Салливан много времени отдавал преподаванию. Приводимый случай* взят не из его собственной практики, но представляет собой совет ученику по поводу того, как работать с теми специфическими проблемами, с которыми пациент приходит к врачу. Рекомендации Салливана концентрируются на меж личностных отношениях между пациенткой и ее мужем. 
    Из кн.: Кли­нические исследования по психиатрии (1956). 
   
   Неумелая жена 
   Салливан комментировал терапевтические проблемы, касающиеся исследующего и интерпретирующего общения с пациентами. Проблема, которая стоит перед врачом в данном случае, заключается в том, чтобы связать между собой те моменты в сообщениях пациента, которые содержат полезную информацию. Такое общение, разумеется, фраг­ментарно, и поэтому комментарии Салливана по поводу предложенных его коллегами проблем также фрагментарны. По этой причине мы включили как иллюстрацию его те­рапевтического подхода его комментарии к случаю шизо­идной* пациентки, которая сумела, хотя и довольно неот­четливо, сообщить врачу кое-что о своих проблемах.
   *Асоциальной, интровертированной.  — Прим. ред. 
   Пациентка - молодая замужняя женщина - держится напряженно, недоверчиво и не расположена к общению. Ее главной трудностью, как следовало из ее описания, было то, что она «бездельничает» большую часть дня. В себе она видит неудачницу. После нескольких месяцев лечение, так сказать, застряло, и вопрос заключается в следующем: с помощью какой техники можно было бы сдвинуть дело с мертвой точки?
   Пациентка — продукт в высшей степени травматического детства, так как ее оставила мать, а позднее и отец, который сам был не слишком ответственным человеком, передал ее на попечение родителей матери. В доме бабушки и дедушки с девочкой обращались почти как с прислугой, но, будучи весьма одаренной в умственном отношении, она сумела окончить колледж и даже получить степень в области поли­тической экономии. Она вышла замуж за студента-одно­курсника и стала домохозяйкой. Ее муж относился к ней в высшей степени критически в этом качестве и довольно часто рассказывал ей о своих романтических приключениях с другими женщинами, которых он всегда преподносил как романтический идеал. В течение десяти лет брака, в котором появилось двое детей, отношения между супругами непре­рывно ухудшались. Муж угрожал разводом и все больше уходил в работу, а жена вела все более замкнутую и неинте­ресную жизнь.
   Салливан : У меня есть несколько соображений, первое из которых - обратить внимание пациентки на то, что даже до недавнего продвижения ее мужа по работе они вполне мюгли позволить себе прислугу хотя бы на часть дня. И поскольку каждое утро у пациентки обнаруживается неосоз­наваемая, как я полагаю, обида, вызванная предстоящими заботами, я бы начал терапию с вопроса: «Итак, почему же у вас нет прислуги?» Я хотел бы знать - причем она должна совершенно вразумительно объяснить мне — почему у них нет прислуги. И если бы не нашлось никакого удовлет­ворительного объяснения, я бы спросил: «А почему бы вам не завести?»
   Затем я бы перешел к тому, что для человека, пос­вятившего себя чисто домашней роли, она обладает ис­ключительным образованием и что в данных обстоятельствах та беспомощность, которую она испытывает каждое утро, меня скорее радует, чем огорчает. Неужели же она никогда не слышала о женщинах, которые домашним делам пред­почитают что-либо другое? Я бы спросил: «Разве это никогда не приходило вам в голову, или, если приходило, может быть, вам это показалось странным, неестественным?» (Я думаю, что она никогда об этом не задумывалась.) Затем я бы поинтересовался, как это получилось, что она закончила колледж и даже получила степень в области экономики; и поскольку женщины-экономисты встречаются не слишком часто, я бы сказал ей, что, по моему мнению, она, вероятно, следовала своей естественной склонности. Конечно, может оказаться, что она поступила так, потому что ей пореко­мендовала ее двоюродная бабка Катарина или что-нибудь в этом роде, но это сразу же наводит меня на мысль, что у ее двоюродной бабки голова была на месте.
   Я пытаюсь этим заставить ее открыть свое сознание, понять, что дело не в том, что она находится в трудной ситуации, но в том, что она находит эту ситуацию трудной. И, подталкивая ее к пониманию того, что она исключитель­ная женщина с исключительным образованием - и с ис­ключительной склонностью молча страдать от домашних неурядиц,- я надеюсь разрушить скорлупу, в которую за­ключены ее чувства. До тех пор, я думаю, всякая попытка втолковать ей, как она обижена на своего мужа и т.п., была бы просто интеллектуальным упражнением. Она бы доволь­но быстро поняла это, но ничего бы не случилось, кроме того, что, возможно, она стала бы воспринимать положение дел еще мрачнее. Но если бы я начал по-другому - если бы удалось заставить ее задуматься, что же она делала все это время и почему никогда не чувствовала себя вправе возражать,-тогда, как нетрудно предвидеть, ее обида могла бы превратиться в гнев.
   Я бы попытался раздразнить ее с помощью каких- нибудь заурядных мотивов, не потому, что меня слишком заботят факты, но потому, что в данный момент я стремлюсь вывести ее сознание за пределы того магического круга обособленности, в котором она пребывала все это время. В противном случае не получится ничего, кроме изящного мыслительного упражнения. Должно произойти некое дви- жение ее интереса вовне, должно возникнуть определенного рода сомнение («А ведь все это не было так уж необходимо и неизбежно»), прежде чем можно будет ожидать от нее каких-то действительных наблюдений в вопросе игры меж­личностных отношений, которая характеризует ее (как и всех нас) и всю ее жизнь. Само отсутствие внешних призна­ков болезненных переживаний указывает на то, что она очень рано смирилась со своим рабским положением в доме родителей матери, как с нормальным и неизбежным, смирилась с тем, что ее могут лишить возможности общения с людьми, может быть, потому что она недостаточно хороша или недостаточно умна. Я бы попытался выяснить, как она объясняет этот негласный запрет общаться с другими людь­ми, и, я думаю, в ее словах прозвучало бы указание на то, что внутренне она приняла мнение о том, что - ей нельзя давать свободу. В этот момент я бы спросил: «Ну, а как вы объясните то, что вы пошли учиться в колледж и к тому же выбрали довольно оригинальный предмет (и, кстати сказать, успешно его освоили)?» И после того, как она бы разговорилась об этом, я нажал бы на тему экономики. «Ну, а все-таки как насчет политической экономии? Почему пропал интерес к ней? Ведь у вас и степень доктора, и замуж вы вышли за экономиста, но, насколько я могу судить, с тех пор только он имеет возможность заниматься исследованиями. Или такой поворот устраивал его? Может быть, он даже настаивал на этом? А, может быть, вы просто усвоили его мнение о том, что иметь жену, которая раз­бирается в его деле, опасно?»
   Таким окольным путем, я думаю, удалось бы разбудить у нее возмущение ее мужем. Причем, поскольку это связано с переживаниями довольно далекого прошлого, мне кажется, опасность немедленного взрыва значительно уменьшается. По моему мнению, основная проблема для врача в работе с пациентом такого рода заключается в том, чтобы напасть на такие моменты опыта, которые заставят его сознание раскрыться, что, в свою очередь, приведет к переоценке того, что до сих пор принималось как само собой разуме­ющееся, как данное Богом.
   Я бы решительно добивался того, чтобы однажды эта женщина рассказала мне, как она обсуждала со своим му­жем, о чем он думал, когда несколько лет назад ему при­шлось писать ей длинные, экстатические письма, сообщая о своей безумной любви к другой женщине. Причем я бы постарался, чтобы она посмотрела на это как на своего рода исследование. «Мне кажется интересной одна проб­лема, - сказал бы я. - Представьте себе: чей-то муж куда-то уезжает и там безумно увлекается другой женщиной и в своих письмах к жене начинает описывать свою любовь к этой богине. Вопрос вот в чем: как он себе представляет то, что делает?» Причем я опять-таки надеюсь, что речь здесь идет о чем-то довольно далеком, хотя и достаточно интригующем, чтобы она могла теперь спокойно задать несколько вопросов мужу. Думаю, что его они поставят в неловкое положение. Мое мнение о том, почему чей-то муж может поступать таким образом, отнюдь не в пользу мужа. И, возможно, ей представится случай видеть его смущение, что, в свою очередь, заронит у нее мысль: «А ведь этот человек, который всегда жаловался мне на неуве­ренность в себе, действительно не уверен в себе. Почему же он тогда отыгрывается на мне? Почему я должна быть козлом отпущения?» И я почти уверен, что если она пра­вильно себя поведет, то очень скоро добьется благоприятно­го результата. Конечно, может быть, я совершенно не прав, но в этой истории ее муж производит на меня впечатление человека, которому слишком долго удавалось выходить су­хим из воды: ему посчастливилось найти одну из тех не­вероятных женщин, которым никогда не приходило в голову, что жизнь не обязательно должна быть скучной и что можно не только давать, но и брать от жизни. Мне думается, воспитание в ней того, что я называю средней дистанцией, началось еще до колледжа, продолжалось в течение ранней супружеской жизни и завершилось большой любовью, объявившейся в жизни ее мужа, любовью, которую он не мог не увековечить в письмах к своей жене. Меня ни в коей мере не интересуют ее отношения с мужем в настоящее время, во-первых, потому что она - никудышний наблю­датель и большую часть своей жизни она старательно смот­рела в другую сторону, а во-вторых, она могла бы подумать, что я хочу втянуть ее в какую-то глупость. Видите ли, мне совсем не хотелось бы, чтобы у нее возникло впечатление, что, по моему мнению, ей следует учинить скандал и за­пустить в него чем-то, потому что бедняга может обратиться в бегство. Он может почувствовать себя совершенно уничто­женным. Я почти не сомневаюсь, что он испытывает силь­ную неуверенность в себе, и она вдруг обнаружит, к своему удивлению (и долгой благодарной памяти), что она вполне может с ним управляться, если последует предложенной мною тактике.
   Я ни в коем случае не требую здесь чего-то такого, что было бы трудно припомнить. Такого рода мыслительное упражнение вполне по силам любому из нас. К чему я стремлюсь в отношении все той же средней дистанции, так это к тому, чтобы оторвать ее взгляд, в буквальном смысле, от выделенной ей для жизни территории. Частично эта проблема будет решена, если ей удастся, мысленно вер­нувшись в прошлое, изменить свое отношение к тому в полном смысле рабскому существованию, которое она вела в детстве, живя у своих родственников. Неужели она никогда не подозревала, что возможна другая жизнь? Где она была все это время? Какой рок, какое увечье заставили ее поко­ряться практически на протяжении всей ее жизни тому, что можно назвать полным отсутствием радости. В этом не было бы ничего странного, если бы эта женщина родилась лет сто назад где-нибудь в Новой Англии. В таком окру­жении ее жизнь протекла бы спокойно. Но, живя в наше время, она уже сотни раз могла бы заметить, но не заметила, что ее жизнь в современном мире всего лишь жалкое по­добие той, которую ведут другие люди в сходных обстоя­тельствах.
   Именно так я смотрю на эту ситуацию, и этот подход не кажется мне агрессивным. Ее муж производит на меня впечатление тирана, страдающего от неуверенности в себе. Может быть, он тоже шизоид. Очень может статься, что принцип «жить, радуясь жизни» ему тоже неведом, и почти классически аутистическая любовная связь время от вре­мени - это все, что ему об этом известно. Я бы нисколько не удивился, если бы некоторые из тех женщин, которыми он увлекался, ничего об этом не знали. И для меня также не будет неожиданностью, если в конце концов он придет к выводу, что при всем его нежелании ему не избежать терапии. Я думаю, он также мог бы расширить свой кругозор, что не означает неминуемого потрясения его личности и распада этой супружеской пары. Я бы хотел надеяться, что вместе они даже смогут вырваться из этой немой без­радостности, которая временами душит их, и научатся полу­чать удовольствие от жизни.
   
   КАРЛ РОДЖЕРС 
   Карл Роджерс (1902 - 1987) представляет одно из наиболее вли­ятельных направлений в американской психологии. В основном его имя связывается с разработанным им методом терапии, который многим обязан Отго Ранку, одному из пионеров психоанализа, порвавшему с Фрейдом. 
   Этот вид терапии называют индирективной или центрированной на клиенте терапией. Роджерс полагал, что врач должен относиться к клиенту (он редко употреблял слово «пациент») не как ученый к объекту исследования и не как медик к больному, но как человек, которого глубоко волнуют переживания другого человека. Он также считал, что наилучшая точка зрения для того, чтобы понять поведение индивидуу­ма, - это внутренняя точка зрения самого индивидуума. 
   Индирекгивная психология пользуется широкой популярностью среди ученых-психологов, потому что этот вид терапии вырос ис­ключительно на почве психологии, а не медицины. Именно эта форма терапии, вероятно, наиболее часто преподается в университетских кур­сах по технике ведения беседы. По мнению многих, обучиться этой технике сравнительно нетрудно, и ее применение делает лечение ус­пешным и недорогим. Своей тенденцией избежать директивное™, yitopoM на прояснении эмоций и стремлением достичь инсайта ин­дирекгивная терапия близка психоанализу. 
   Важным вкладом Роджерса в психотерапию следует считать также то, что он начал целый ряд исследований природы психотерапевтичес­кого процесса и его результатов. Будучи сам психологом по образованию и работая со специалистами именно в области психологии, Роджерс в гораздо большей степени получил поддержку людей, в основном занимающихся исследованиями, чем другие психоаналитики. 
   В приведенном ниже случае*, взятом из книги Роджерса (хотя в нем описывается работа другого консультанта), демонстрируются не­которые методы индирективной терапии. Основное значение данного случая заключается не столько в технике, сколько в акценте, делаемом Роджерсом на Достижении и развитии инсайта. Этот случай показывает, как клиент развивает понимание (инсайт) причин своих затруднений. 
   *Из кн.: Консультирование и психотерапия. 
   
   Сердитый подросток 
   Работа, направленная на достижение инсайта, часто приводит не только к признанию роли, принятой на себя индивидуумом, но и к осознанию тех побуждений, которые вытесняются индивидуумом из своего сознания. Подавляя определенные установки, индивидуум тем самым поддер­живает в себе другие компенсаторные установки защитного характера. И только тогда, когда он откровенно признает и принимает как часть самого себя эти менее похвальные чувства, потребность в защитных реакциях постепенно исче­зает.
   Прекрасный пример достижения такого типа инсайта представляет собой случай девушки шестнадцати лет по имени Кора, которую привел в консультативную клинику и в детскую судебную инстанцию ее отчим из-за того, что ее поведение дома стало неуправляемым. Ее мать была инвалидом и часто длительное время вынуждена была про­водить в больнице и в санатории. Ответственность за Кору в основном взял на себя ее отчим, который, однако, обна­ружил странное отношение к ней, выказывая ревность к ухаживавшим за ней юношам и вообще ведя себя так, что это наводит на мысль о прямом сексуальном интересе. Когда разногласия в семье стали особенно острыми, по решению судебной инстанции Кора была передана на воспи­тание в приемную семью, и через некоторое время она попросила о возможности снова встретиться и побеседовать с психологом, с которым несколько раз встречалась во время судебного разбирательства. Она сразу же заговорила о своей семье, причем разговор в основном вертелся вокруг ее отчима. Она с негодованием рассказала, каким образом тот пытался контролировать ее поведение и как беспокой­но он вел себя всякий раз, когда она встречалась с каким- либо молодым человеком. Вот как продолжалось это интервью.
   После ее рассказа консультант сказала:
   - Как ты думаешь, почему это все произошло?
   - Я думаю, что он просто подлый, - ответила Кора. - Не могу понять, почему моя мать не останавливает его и почему она всегда ему верит.
   Консультант ответила:
   - Я говорила с твоей матерью после того, как ты была здесь. Она понимает, что тебя волнует. И, возможно, когда- нибудь это тебе объяснит. Хочешь, я расскажу тебе, о чем мы с ней говорили?
   Однако Кора не высказала к этому никакого интереса и снова заговорила о поведении своего отчима:
   - Я думаю, он просто хочет, чтобы я все время оста­валась дома. Иногда мне даже кажется, что он меня ревнует. Уже несколько человек говорили мне об этом. Например, куратор в школе. Помните, я вам рассказывала. Но я не понимаю, с какой стати ему меня ревновать. Всякий раз, когда я ухожу на свидание, он страшно сердится. Даже не знаю, как это объяснить. Иногда я начинаю думать, что он чокнутый. Он может вести себя по-разному. Он не любит, когда я встречаюсь с итальянцами и вообще не хочет, чтобы я встречалась с парнями. Ревнует? Не понимаю... Если бы он был парнем моего возраста, это бы означало, что он хочет, чтобы я встречалась с ним. Но ведь он женат на моей матери. Не понимаю... Любой парень просто сказал бы об этом. А он только как-то странно себя ведет. Так, как если бы хотел, чтобы мы с ним встречались... Но ведь этого не может быть. Он — ведь муж моей матери... Не знаю, что и думать.
   Она явно была очень взволнована и долгое время мол­чала; потом засуетилась и занервничала.
   Консультант'.  Что еще ты можешь об этом рассказать.
   Кора: Я  не знаю, что говорить. Это кажется несправед­ливым по отношению к моей матери, если это так. Ведь все-таки он ее муж. Это было бы нечестно... И я ничего к нему не чувствую... Просто не понимаю, почему он так ко мне относится. Меня раздражает даже, когда он прикасается ко мне. Правда, к матери он относится очень внимательно. Я понимаю, что ему тяжело, когда она в больнице... Но при чем тут я? Почему бы ему не встречаться с кем-нибудь, с какой-нибудь незнакомой нам женщиной.
   Консультант : Может быть, есть какая-то причина, ко­торая заставляет его так особенно к тебе относиться?
   Кора : Не думаю, что это потому, что я очень похожа на мать. Правда, многие так говорят. И он тоже. Но я так не думаю. Может быть, конечно, и так. Трудно сказать. Но ведь это ужасно - ведь это моя собственная мать... Да, кажется, что единственная причина - это то, что я напо­минаю ему мать.
   Она начала говорить о том, какая ее мать замечатель­ная:
   - Он ведь женат на моей матери. Он не должен... Почему же он ничего не говорит?.. С какой стати он так ко мне относится... Ведь моя мать рядом. Пусть ее и любит. Может быть, дело в том, что я моложе, и со здоровьем у меня лучше... Не думаю, что дело здесь в сексе, потому что - если только... (здесь последовала длинная пауза). Вообще-то я понимаю, что у него не может быть никакой сексуальной жизни с моей матерью. Она ведь больна. Не знаю... не хочу об этом говорить... Да и о чем тут говорить?
   В дальнейшем разговор проходил в том же ключе и был посвящен главным образом ее отчиму. Двумя днями позже Кора пришла на следующее интервью.
   Когда Кора вошла, она выглядела очень серьезной.
   - Я как будто в тумане. Я все думала, думала... Мне это кажется невозможным. В это просто трудно поверить. То есть, конечно, в этом есть какой-то смысл. Все одно к одному... и все-таки я не могу в это поверить. Как такое может быть?
   Консультант объяснила ей, что иногда человек пони­мает, что нечто возможно, но эмоционально не может этого принять. Затем Кора сказала:
   - Но ведь в это невозможно поверить. Мне такое даже в голову никогда не приходило. И вообще я не думаю о таких вещах.
   Консультант : Во что именно тебе трудно поверить?
   Кора : Трудно поверить (тем не менее я, пожалуй, верю) в то, что у людей могут быть такие чувства. В этом есть что-то нечистое. Я просто содрогаюсь, когда думаю об этом... Наверное, это какой-то пробел в моем воспитании, ведь каждая девушка должна знать о таком... Только подумать, что это мой отчим. Но ведь я не похожа на мою мать... Просто не понимаю, почему он так ко мне относится... Даже не знаю, как это высказать то, что я думаю.
   Остаток времени интервью она говорила о разногласиях в семье и том, что, как ей кажется, ей никогда не захочется вернуться домой.
   После этого Кора дважды пропустила назначенное ей для интервью время. Наиболее естественным кажется пред­положение, что то, что она осознала во время этого разго­вора, оказалось для нее довольно болезненным, и это поме­шало ей прийти. Следующая встреча с Корой состоялась только через две недели.
   Кора объяснила, что перепутала назначенное ей время. 
   - Я  все время думала о том, о чем мы говорили в прошлый раз. Я понимаю, что это возможно, и все-таки не могу в это поверить.
   Консультант : В последний раз, когда ты была здесь, ты пыталась ответить на вопрос о твоей роли в этой ситу­ации. (Консультант не включила этого в свой отчет о пре­дыдущем интервью. И если такой вопрос ставился консуль­тантом, то, наверняка, это и есть причина того, что Кора дважды не явилась в назначенное ей время).
   Кора : Не знаю, какой была моя роль. Просто не могу понять.
   Консультант : Когда твоя мать лежала в больнице, твой отчим оказывал тебе услуги, делал подарки и вообще ста­рался уделять тебе больше внимания. Разве это не доставляло тебе удовольствия?
   Кора : Конечно, я была очень рада. Иногда даже прыгала от радости и могла обнять его и поцеловать.
   Консультант : А тебе когда-нибудь приходилось оказы­вать кому-нибудь услугу, так что потом ты испытывала удовольствие, когда тебя благодарили?
   На некоторое время Кора задумалась, а затем привела несколько примеров, когда она делала что-то для своей приемной матери.
   - Я чувствовала удовольствие от того, что ей было приятно. - Она снова задумалась, и на этот раз надолго. - Пожалуй, некоторое время после этого я чувствовала к ней более сильную привязанность, чем обычно.
   Консультант : Давай еще раз вернемся к тому времени, когда твоя мать была в больнице и ты оставалась с твоим отчимом.
   Кора начала рассказывать о том, что для нее делал ее отчим:
   - Он просто хотел этим доставить удовольствие моей матери, а не мне. Конечно, мне бывало приятно, я и не скрывала этого. Но он делал это для нее. А когда ей было приятно, она и ко мне лучше относилась. Тогда-то я и начала относиться к нему почти как к герою, просто обожала его... Хотя, пожалуй, нет. Это не так. Тут что-то другое. Иногда мне казалось, что он очень милый, а иногда он мне совсем не нравился... А еще я ревновала его, потому что он женился на моей матери... Мое отношение к нему постоянно менялось. То мне хотелось его поблагодарить, а то мне казалось, что так и должно быть, что он не может не оказывать мне внимания... Нет, нельзя сказать, что я видела в нем героя. Но как это тогда назвать? Просто он был внимателен ко мне, и мне это нравилось. Пожалуй, он был для меня как Санта-Клаус. Когда для тебя что-то делают, ты привыкаешь к этому и уже ожидаешь как долж­ного. И если другому человеку это надоедает, то ты уже не ждешь, а требуешь. Наверное, именно так со мной и было. Я научилась требовать к себе внимания.
   Консультант:  А что ты для этого делала?
   Кора как будто бы смутилась и на долгое время умолкла.
   - Ну, не знаю. У меня были разные уловки. Его не так уж трудно было выманить из дому; он ведь вообще не любил сидеть дома. Когда мне хотелось, чтобы с нами были мои подруги, я приглашала тех, с которыми и ему было бы приятно провести время.
   Она снова надолго замолчала, пока консультант не спро­сила ее:
   - Еще что-нибудь?
   Кора:  Мне кажется, у меня мягкий тембр голоса. И когда я изображала на лице счастливое выражение - такое как ему нравилось, это на него безотказно действовало.
   Когда она говорила об этом, ее смущение становилось все более заметным.
   Консультант:  Если хочешь, чтобы тебя пригласил куда нибудь знакомый молодой человек, как ты добиваешься этого.
   Кора:  Я стараюсь выглядеть милой и беззащитной. - Потом она быстро добавила. - Оно получается как бы само собой. Я просто умею это делать. Правда, это никогда не действует на мою мать... Кажется, я научилась этому именно тогда, когда старалась добиться чего-то от своего отчима. Но это всегда получается как-то ненамеренно. - Затем она снова вернулась к теме отношения к ней со стороны ее отчима и к тому, что он видит в ней ее мать, и, немного поговорив об этом, снова сказала: - В этом, пожалуй, есть смысл, но мне трудно в это поверить.
   Консультант : Тебе нравится такая ситуация?
   Здесь последовала длинная пауза. Кора покраснела, за­ерзала, явно волнуясь, и затем, преодолевая колебания, ответила:
   - Нет, но мне нравится, когда мой отчим относится ко мне с особым вниманием. - После этих слов она снова надолго замолчала.
   Хотя подход консультанта в данном случае кажется мне слишком настойчивым и директивным, все же в данном случае удалось добиться инсайта, который представляет зна­чительный интерес. Сначала Кора признает тот факт, что ее отчим питает к ней сексуальную привязанность и что это является причиной его ревнивого поведения. Однако постепенно ей все больше становится ясно, что она сама дала повод для развития этого интереса к ней и не раз при­бегала к различным ухищрениям для того, чтобы побудить его оставаться в этой роли престарелого поклонника. Ин­тересно, что до тех пор, пока перед ее мысленным взором - только поведение ее отчима, она говорит о нем с неприязнью и даже отвращением: «Меня раздражает даже, когда он ко мне прикасается». Когда, наконец, она признает свои под­линные чувства в этой ситуации, ее реакция меняется, и амбивалентность ее отношения к отчиму становится ясной для нее самой. В этом последнем интервью некоторое время спустя после приведенного отрывка разговора консультант спрашивает: «Как ты относишься к нему?» На что Кора отвечает: «Наверное, как к Санта-Клаусу. И все-таки я его ненавижу... и люблю в одно и то же время».
   В этом случае благодаря консультативному лечению, открывающему внутренние конфликты, становятся более понятными и симптомы бунтарского поведения, и сексу­альные отклонения, и неблагополучная ситуация в школе. Становится ясно, какую важную роль играет неискаженное понимание, инсайт; ведь до этого все попытки лечения были тщетными. Сумев же принять роль более взрослого человека, Кора избавилась от агрессивного поведения, за которым скрывались уже известные нам конфликты.
   Не вызывает сомнений, что поначалу ее инсайт касался лишь отношений с отчимом, но затем ее инсайт углубился и стал более динамичным благодаря признанию ею собст­венных чувств, которые она подвергала табуированию в себе самой, а также того, что за сложившуюся ситуацию несут ответственность и он, и ее отчим.
   
   СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЕ 
   ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ ТЕХНИКИ 
   Постоянно растущая необходимость в помощи, которую может оказать психоанализ, привела к развитию специализированных техник для лечения широкого спектра проблемных случаев у все более широко­го круга разных индивидов.
   Некоторые из этих техник настолько отличаются от психоанализа в его первоначальной форме, что многие даже не решаются применить к ним термин «психоанализ», предпочитая называть их «психоана­литически ориентированной психиатрией».
   В приводимых ниже случаях описаны две формы таких спе­циализированных техник: краткая терапия психосоматического забо­левания и групповая психотерапия. Можно указать и другие примеры таких специализированных техник: психоаналитически ориентирован­ная речевая терапия, терапия искусством, также специальная моди­фикация, используемая при лечении сумасшедших или близких к су­масшествию больных. Две техники, описываемые здесь, дают предс­тавление о множестве путей, которыми идет расширение и развитие психоанализа, стремясь охватить все новые и новые ситуации.
   
   РОЙ Р. ГРИНКЕР И ФРЕД П. РОББИНС 
   
   Психосоматический подход 
   Для психосоматического подхода характерно применение психо­анализа к важной сфере заболеваний, не связанных с явно невро­тическими проблемами. Такой подход сделал возможным успешное лечение многих болезней, кажущихся органическими, как например, сильные брюшные боли и понос в данном случае, которые не подда­вались другим методам лечения.
   Главное в психосоматическом подходе то, что он признает связь между психикой, сознанием и сомой, телом. В приводимом нами случае использовалась краткая терапия. Пентатоловый натрий, препа­рат, вызывающий гипнотическое состояние, использовался для того, чтобы помочь лечению как можно быстрее добраться до специфических проблем.
   Хотя многие врачи использовали пентатоловый или амитоловый натрий, препарат со сходным воздействием, после второй мировой войны, результаты были не такими удовлетворительными, как во время войны. Большинство врачей считает, что такой крайний метод может применяться только к здоровым в остальном пациентам, когда недуг внезапно развивается в ответ на недавний сильный, но относительно непродолжительный стресс.
   Однако одно из достоинств лечения с помощью пентатолового натрия заключается в том, что оно обнаруживает наличие бессозна­тельных мотивов в происхождении болезни. Очевидно, что в данном случае[23] препарат довел до сведения пациента материал, ранее недо­ступный его сознанию. Выражение этого ранее бессознательного ма­териала привело к исчезновению симптомов боли и поноса.
   
   Краткая терапия психосоматического случая 
   Демобилизованный молодой человек двадцати двух лет попал в больницу с острыми болями в животе и поносом. Приступы начались, когда он был за океаном в армии, и привели к его эвакуации через госпитальную систему Соеди­ненных Штатов. Его не уволили по причине болезни, но вот-вот могли это сделать. Последний приступ случился дома как раз после разговора с отцом о средствах на покупку автомобиля для поездок в школу бизнеса. После тщатель­ного, но безрезультатного медицинского обследования те­рапевт решил отправить его к психиатру.
   Пациент был хорошо сложенным красивым юношей с приятными манерами и очень хотел вылечиться. Его семья переехала в Соединенные Штаты из Канады, когда ему было всего двенадцать лет, и там его отец достиг феноме­нальных финансовых успехов. Отец был привлекательным, динамичным, вполне типичным представителем преуспева­ющего в большом бизнесе чиновника, способного прини­мать решения с молниеносной быстротой. Таким же образом он вел себя и дома. Мать была худой, непривлекательной, постоянно жалующейся, незаметной женщиной. Она пере­несла несколько операций брюшной полости и часто стра­дала поносами. Эти приступы усиливались, когда муж брал ее с собой в командировки. Еще у пациента был младший брат семнадцати лет. Рассказывая о своей семейной жизни, больной говорил, что им всего хватало, все члены семьи были хорошими и милыми людьми. Хотя молодой человек не был женоподобным, он производил впечатление довольно пассивной, со всем соглашающейся и во всем довольной личности. Его опыт войны был вполне безопасным и не изобиловал событиями. Он провел много месяцев в Англии в качестве шофера при хозяйственной части, потом отпра­вился во Францию много времени спустя после дня высадки союзных войск и никогда не участвовал в боях. Только однажды он находился в некоторой опасности, проезжая по территории, на которой высадились немецкие десант­ники. Ему было немного страшно, но он так и не увидел ни одного немца. Первый приступ боли в брюшине про­изошел с ним десять дней спустя, когда он ехал в машине к своему капитану.
   Так как пациент не помнил своего эмоционального состояния во время приступов боли, решили попробовать реконструировать его состояние, предшествовавшее первому приступу, и выявить чувства, сопровождавшие данный эпи­зод. Для этого ему внутривенно ввели пантатол и сказали, что он ведет грузовик в тот самый день, когда ему было «немного страшно».
   Пациент стал со страхом говорить о том, что по слухам немецкие парашютисты были неподалеку от того места, куда ему приказано ехать. Вдруг его грузовик поломался недалеко от холма, за которым раздавались выстрелы. По уставу он должен был оставаться возле грузовика, пока не прийдет помощь, и поэтому, подъехав на попутке до ближай­шего артиллерийско-технического патруля, он вернулся об­ратно к грузовику и даже вспотел от страха. Там он провел в одиночестве сорок пять минут в состоянии постыдного страха, хотя слышал только отдаленные выстрелы. Под воз­действием пентатола он обнаружил свои мысли, которые никогда до этого не находили словесного выражения, мысли маленького мальчика, молящего Бога спасти его. Он слишком молод, чтобы умирать, и кроме того, всегда был хоро­шим мальчиком, никогда никого не обижал. Что будет с его мамой, если его убьют или ранят? Плача и моля Все­могущего о помощи, он метался в постели в испарине и вскакивал от малейшего шума. В этой первой экстериоризации потока давно забытых мыслей больной даже в малейшей степени не проявил храбрости и гнева. Наконец прибыл спасительный грузовик, и пациент стал более аг­рессивным, когда помогал солдатам развернуть их машину. По мере приближения к лагерю он становился все более воинственным, а когда увидел своих солдат с автоматами наизготове, решился даже упомянуть этих мерзавцев на­цистов, говоря, что если они сюда сунутся, «мы перебьем их как крыс».
   После сеанса с пентатолом пациент вспомнил, что очень боялся, но впоследствии совершенно об этом забыл. Он расценил свой страх как вполне объяснимую нормальную реакцию и быстро уснул в состоянии эмоционального исто­щения. Последующие сеансы концентрировались на «ма­леньком мальчике внутри взрослого мужчины» и универ­сальности реакций, вызванных страхом. Через несколько дней был проведен еще один пентатоловый сеанс с целью выявления причин кишечного приступа, происшедшего че­рез десять дней после случая с парашютистами. Пациент целый день возил офицера, у которого находился в подчи­нении, позволявшего себе привилегию общения с женщи­нами и употребления спиртных напитков, хотя жестоко наказывал своих людей за подобное поведение. Пациент был его личным шофером, и ему часто приходилось под­держивать капитана, когда он не мог идти или даже сидеть, прикуривать ему сигареты и даже кормить, когда тот был в состоянии похмелья. Благодаря гастриту на почве алко­голизма и плохому аппетиту капитана пациент съел не один его обед.
   В интересующий нас день пациент вел машину по очень плохим дорогам с раннего утра до поздней ночи, пока они не остановились в какой-то крохотной французской дере­вушке. Капитан приказал пациенту ложиться спать в гру­зовике прямо под открытым небом, а сам отправился в зал для членов парламента, где и провел ночь в тепле и уюте. Пациент уговаривал себя, что поблизости нет никаких на­цистских парашютистов, что всех их выловили и что тут совершенно безопасно, «действительно совершенно безо­пасно», но, несмотря на эту собственную психотерапию, не мог уснуть на протяжении долгих часов. Через несколько минут после того, как ему удалось заснуть, он проснулся от острой брюшной боли и приступа поноса. Когда боль стала невыносимой, он отправился в приют для членов парламента, где отыскал своего пьяного капитана и тот приказал солдату отвезти его к врачу. Из местной санчасти его отправили дальше через госпитальную систему, но везде проверка на органическое заболевание или инфекцию давала негативные результаты, и в конце концов его отправили домой. В первом госпитале какое-то чувство вины за свою психосоматическую болезнь побудило его быть чрезвычайно обходительным с ранеными солдатами. Во время этого се­анса пациент стонал и извивался от боли. Он не отпускал рук от брюшной полости. Тахикардия, потовыделение и бледность, доходящая до зеленоватого цвета, не оставляли сомнения в том, как жестоко он страдает. Он полностью воспроизвел свое состояние во время приступа.
   После того, как он проснулся, мы обсудили связь этого приступа с его страхами перед столкновением с десант­никами и реакцией на капитана, подвергшего его такой опасности. Он не понимал, почему он должен был чувст­вовать обиду или гнев по отношению к капитану и так как проявлял сильное сопротивление ко всему, кроме своего привычного «Это его право приказывать мне то, что он считает нужным», через несколько дней ему снова сделали инъекцию пентатола. Пациент снова перенесся на темную деревенскую площадь, и ему предложили высказать, что же он действительно чувствует к капитану. После некоторого сопротивления его гнев излился свободно и в полной мере. Он получил подтверждение в многочисленных случаях ди­скриминации, несправедливости, незаслуженной задержки в продвижении по службе, переутомления и т.д. Капитан, которого пациент пассивно принимал сознательно, прев­ратился в «ублюдка и паршивого сукиного сына», который постоянно злоупотреблял своим положением старшего по званию.
   Во время такой бурной реакции пациента перебили и спросили: «А что твой отец?» Ответ был на удивление ис­кренним и кратким: «Такой же сукин сын». Затем он в на­стоящем времени словесно пережил событие, случившееся за несколько лет до того, как он попал в армию. Мы лишь резюмируем его затянувшуюся, но весьма насыщенную эмо­циями реакцию. Однажды, когда отца не было дома, со­курсники пациента собрались в Чикаго, и так как добираться туда было сложно, он, несмотря на запрет, воспользовался автомобилем отца. Пока он отсутствовал, его собака тоже нарушила домашние правила: она перебралась наверх в комнату отца, и там ее стошнило на дорогой ковер. Вер­нувшись, отец впал в ярость и вызвал к себе сына, чтобы объявить ему о предстоящем наказании: он должен был приходить домой после института не позднее шести вечера и ни под каким предлогом не мог выйти из дому после указанного времени в течение трех месяцев. Пациент при­знал свою вину, объяснил, как мог, почему так поступил, и мягко возразил против суровости наказания, сказав: «Тебе не кажется, что это слишком - но, ладно, я приму это как мужчина и не стану жаловаться», хотя под пентатолом он горько рыдал. Через десять недель отец пришел домой пьяным и сам нарушил запрет, попросив сына отвезти его в клуб. Там он предложил юноше выпить в баре и слезливым от похмелья тоном признал, что наказание было слишком суровым, что сын принял его как подобает мужчине и попросил прощения. Они пожали друг другу руки, и дело было забыто. Но во время сеанса пациент вошел в сильный гнев, которого никогда раньше не выказывал по отношению к своему отцу. Он запомнил эти эмоции, и мы обсудили их после того, как прошло действие пентатола.
   Дальнейшая терапия была направлена на дифферен­циацию между инфантильным сознательным примирением с бессознательным кишечным проявлением ярости и нор­мально выраженным оправданным гневом взрослого муж­чины. Несомненно, это был лишь эпизод из их жизни. Сначала отец, когда ему был задан такой вопрос, отрицал всякие проявления деспотизма со своей стороны, но его жена не дала ему сменить тему и противоречила на каждом слове. Они с мальчиком вынуждены были заключить союз, чтобы вместе бороться против сурового врага и постоянно выискивали его слабые места. Дома отец был таким же начальником, как и на работе, он провозглашал приказы и отвечал на просьбы односложным «нет», никак не объяс­няя причин. По-своему он хотел «сделать из своего мальчика мужчину», но фактически не позволял никаких проявлений мужского равенства и требовал только инфантильной покор­ности и примиренчества. Нормальные эмоциональные ре­акции всегда подавлялись. Вскоре этот принцип должен был подтвердиться еще раз, поскольку сын делал первые попытки проявить свою новообретенную независимость, но отец был очень обеспокоен, по крайней мере, для то­го, чтобы снова играть ту роль, которой от него ждал пси­хиатр.
   До этих пор терапия принесла хорошие результаты в том смысле, что не было никаких рецидивов, и к тому же отец выработал у себя более уважительное отношение к своему законному наследнику. Конечный результат будет зависеть от жизненных ситуаций ближайшего будущего, ко­торые и покажут, была ли эта короткая терапия достаточной и появится ли необходимость в дальнейшей терапии.
   Этот случай мы описали так детально для того, чтобы продемонстрировать принципы применения краткой психо­терапии острых психосоматических состояний. Он демонст­рирует процесс вскрытия вытесненного эмоционального содержания, вызванного непосредственно быстротекущим неврозом и его отношением к более ранним паттернам. У данного пациента ясно обнаружилась смесь страха, ярости и зависимости, выраженная психосоматическим симптомом в личности, у которой не произошло формирования ожида­емой реакции. Лечение способствовало как проработке и переориентации концепции зрелости у самого пациента, так и изменению его социального окружения. Но это слу­чилось с личностью молодой и пластичной, со слабым, не застывшим защитным механизмом, когда окружение еще не успело нанести серьезного ущерба. В случае с людьми средних лет, привыкшими к хроническим невротическим паттернам с установившейся органической природой сома­тических симптомов, лечение краткой терапией, как пра­вило, менее успешно.
   
   C.P.CЛABCOH  
   Групповая терапия 
   Одним из новейших применений психоанализа в терапии со вре­мени второй мировой войны было широкое распространение групповой терапии и группового психоанализа. Первоначально психологи, пси­хиатры и работники социальных сфер обратились к групповой терапии в целях экономии времени и дороговизны индивидуального анализа, а также из-за нехватки специалистов. Считалось, что даже групповой терапевтический контакт лучше, чем никакой. Сегодня некоторые те­рапевты (включая автора данного описания) считают групповой анализ, один или в сочетании с индивидуальным лечением, методом более предпочтительным, то есть часто даже более эффективным, чем ин­дивидуальный анализ. 
   Считается, что групповая терапия предоставляет пациенту воз­можность действовать в ситуации более сходной с самой жизнью, а также не позволяет развития гипертрофированной зависимости па­циента от терапевта, так как способствует развитию отношений с большой группой людей. 
   Случай*, описанный здесь, взят из книги С.Р.Славсона, талант которого сыграл не последнюю роль в том, что групповая терапия получила мировое распространение. Будучи директором отделения групповой терапии в еврейской коллегии попечителей в Нью-Йорке, Славсон первым использовал этот метод для лечения «сложных детей». Позже он пропагандировал и рекламировал развитие групповой терапии как в Соединенных Штатах, так и других странах мира. 
   В данном случае терапевтом была одна из пионеров групповой терапии Бетти Габриель, работавшая с группой девочек-подростков. По мере того, как проблема преступности подростков становится все острее, групповая терапия все чаще используется для решения подобных проблем. Однако использование групповой терапии ни в коей мере не замыкается работой с подростками в социальных агентствах, но используется все шире для лечения взрослых как в учреждениях, так и в частной практике. 
   *Аналитическая групповая психотерапия девочек-подростков. Из кн.: Аналитическая групповая психотерапия. 
   
   Группа сложных девочек 
   Сандра была очень привлекательной девочкой. Она ос­ветляла волосы и расчесывала их так, чтобы они выглядели «эффектно». Она активно пользовалась косметикой и вы­глядела старше своих лет. Вид у нее был беззаботный, но она всегда становилась серьезной, когда говорила о музыке или искусстве, к которым имела незаурядный талант. Де­вочка очень интересовалась собой и большую часть времени говорила о своих способностях. Она любила пофантази­ровать, особенно перед сном, и часто говорила о счастливой семейной жизни дома как о реальности, что далеко не соответствовало действительности.
   Сандра попала на лечение через полицейский депар­тамент, ее арестовали во время побега из дома с другой девочкой, Элен. В этом ей помогала и поощряла мать, находящаяся в серьезном конфликте со своим мужем, ко­торого терпеть не могла. Сандра часто не ночевала дома и заводила знакомства с матросами прямо на улице. В семье постоянно происходили ссоры из-за денег, так как отец был скрягой и средств, которые он давал семье, едва хватало, чтобы сводить концы с концами; при этом был еще и вечно недоволен. Савдра часто прогуливала школу, пока ее не перевели в школу искусств, где ей было интересно.
   Отец был жестоким, непреклонным и суровым челове­ком. Больше всех он любил среднюю дочь, а Сандра была младшей. Между этими двумя девочками существовало сильное соперничество, в котором родители винили Сандру и считали ее «смутьянкой». Мать, баловавшая девочку, не заставляла ее ничего делать по дому, но при этом жаловалась на упрямство Сандры. С другой стороны, отец относился к ней с недоверием и часто называл ее обидными именами, например, «бродягой». Сама Сандра считала себя ленивой и «чокнутой» и признавала, что попала в беду. Отец был настолько строг, что даже летом заставлял Сандру отправ­ляться в постель в девять часов вечера.
   Девочка очень переживала из-за разлада и ссор между родителями. В семье матери отводилась подчиненная роль - причем не только отцом, но и дочерьми. Кажется, отец был не в состоянии удовлетворить сексуальные запросы жены, и у нее были сексуальные связи с другими мужчинами. (На одном из групповых сеансов Сандра сказала, что хотела бы быть чьим-то любимым ребенком, ей всегда хотелось иметь отца, которого она могла бы любить. Она вспоминала, что, даже будучи ребенком, не могла взять его за руку и назвать «папой». А ей очень этого хотелось. Как же она его называла? Девочка захихикала и ответила: «Па».)
   Диагноз: беспорядочное поведение, пре-Эдипова группа, ведомый тип.
   
   Роза, беженка из нацистской Германии, еще будучи ребенком, претерпела ряд травматических переживаний во время бегства ее семьи из Европы. За это время ее по крайней мере дважды изнасиловали. Когда она попала на лечение, то часто плакала без всякой видимой причины и страдала от пугающих снов, кошмаров и «общей нервоз­ности». Она часто раздражалась и впадала в депрессию, причин которой не понимала. Она подозрительно отно­силась к людям, была недружелюбна, склонна к уединению и недоверчива, особенно к мужчинам. Роза кусала ногти, когда нервничала, и дергалась всем телом. Это началось, когда ей было восемь лет, тогда же она начала кричать на своих отца и мать. Отец Розы в основном из-за резкого ухудшения своего социального и экономического статуса переживал депрессию. Из былого бизнесмена в Германии здесь он превратился в рабочего. Роза была очень чувст­вительной и остро реагировала на настроение отца, который обращался с ней как с ребенком и не мог принять ее естественного для подростка стремления к независимости. До шести лет Роза была единственным ребенком. Она пом­нит, как отец играл с ней, когда ей было четыре года, чего с тех пор он больше не делал. Хотя ей хотелось иметь брата, она встретила его появление с негодованием, и в момент его рождения она испытывала сильные приступы рвоты.
   Роза была хорошо развитой, привлекательной девочкой, ей хотелось иметь друзей, но при этом никак не удавалось завязать отношения с другими подростками. Изучение этого случая обнаружило, что у девочки не были решены должным образом проблемы с ее ранней склонностью к Эдипову комплексу. Кроме того, у нее были серьезные сексуальные проблемы, которыми она могла поделиться со своей единст­венной ближайшей подругой, также проходившей лечение. Менструации начались у нее в десять лет и всегда проходили болезненно. Матери она об этом ничего не сказала. Девочка считала себя мученицей и думала, что заменяет брату мать с 8 лет. Она купала и кормила его, что казалось естественным ее родителям, и уже в десять лет выполняла большую часть домашней работы.
   Диагноз: психоневроз с элементами маниакальности.
   
   Берта была высокой хрупкой девочкой шестнадцати лет с рейтингом 126. Из-за ее худенького личика и длинного носа учителя иногда называли ее Пиноккио. У нее были каштановые волосы, которые она часто подстригала по пос­ледней моде, но редко расчесывала, и большие красивые голубые глаза. Одевалась она всегда неряшливо и никогда не следила за своей внешностью. После индивидуального лечения она стала уделять внешности больше внимания и начала пользоваться помадой, крася губы бантиком.
   Берта не была зациклена на себе, хорошо относилась к людям, говорила искренне и непринужденно, но моно­тонно. Казалось, у нее ни в чем нет заинтересованности и она говорила обо всем одинаково бесстрастно, словно о погоде. У нее было сильно развито чувство справедливости, она бурно реагировала на все, что казалось ей неспра­ведливым, независимо от того, касалось ли это лично ее.
   Берта часто прогуливала школу, а ее мать жаловалась, что она «была грубиянкой, воровала деньги у старшей сестры и была очень вспыльчивой». Были у нее и другие недостатки: она поздно вставала, часто лгала, имела нежелательных дру­зей, дралась со своим семнадцатилетним братом и всегда опаздывала даже к столу. Оказываясь в трудной ситуации, она взывала к Богу. Надо сказать, что она была не по годам развитой. Возможно, она догадывалась о внебрачных связях своего отца и с недоверием относилась к родителям.
   Враждебные отношения между родителями установи­лись еще в начале совместной жизни. Даже когда мать была беременна Бертой, отец заводил связи с другими женщи­нами. В то же время он очень любил Берту и был до такой степени подвержен ее влиянию, что когда мать хотела что-то от него получить, то просила Берту походатайствовать за нее. С другой стороны, между матерью и Бертой часто происходили бурные ссоры, так как девочка игнорировала свою мать, несчастную, неблагополучную женщину, родив­шую семерых нежелательных детей. Разочаровавшись в сво­ем браке, мать находила выход своим чувствам в оскорб­лениях и издевательствах над мужем, детьми и невесткой.
   В частых ссорах Берты с братом мать всегда принимала его сторону, что приводило девочку в негодование. Она жаловалась, что мать ругает, оскорбляет и унижает ее даже в присутствии друзей. Ссоры между матерью и дочкой были такими неистовыми, что иногда они даже хватали первые попавшиеся под руку предметы и бросали ими друг в друга, так что однажды разбили большое зеркало.
   Берта выросла на ферме и переехала в большой город только за год до лечения. До рождения Берты трое детей погибли при несчастном случае, и отец с матерью испы­тывали чувство вины по этому поводу. Сестра же матери часто пыталась настроить девочку против отца.
   Диагноз: беспорядочное поведение, ведомый тип, склон­ный к привычкам, невротические симптомы.
   
   Рева была крайне инфантильной девочкой с устойчивым чувством неполноценности. Имея привлекательную внеш­ность, она считала себя некрасивой. Она совершенно была неспособна отнестись к чему-либо ответственно, хотя бы к своим опозданиям в школу или к назначенным встречам, была отчужденной и чувствовала, что ее никто не любит из-за ее излишнего спокойствия. У нее не было друзей, и большую часть времени она проводила дома, постоянно возясь со своим лицом, так как воображала, что у нее прыщи. В то же время ее описывали как нервную девочку, которая поднимает визг, когда сердится, и которая посто­янно кусает ногти, боится темноты, незнакомых людей и собак. Рева всегда завидовала своему младшему брату, ко­торый был уже намного выше ее ростом и выглядел старше. Она часто дралась с ним. Когда Рева начал посещать школу, с ней часто случались приступы беспричинного плача и рвоты.
   Сама Рева смотрела на себя как на ребенка, и ей явно недоставало уверенности в себе. Она не чувствовала себя «такой же полноценной, как другие люди» и говорила, что не может смотреть им прямо в глаза. Вообще она относилась к себе как к неудачнице. Обострение психоневротических симптомов у нее началось за шесть месяцев до лечения, когда ее собака упала с крыши и разбилась насмерть.
   Рева была старшей из троих детей. Двое остальных были мальчиками. И отцу, и матери, и среднему сыну поставили диагноз - психоневроз. У самого младшего, ко­торому тогда было девять лет, обнаружили запоздалое разви­тие и серьезные проблемы в поведении, так что его пришлось положить в больницу. Отношение родителей к детям было разным: мать пыталась оградить детей от малейшей проб­лемы, а отец, человек раздражительный и подверженный частым вспышкам гнева, нещадно их бил.
   Как выяснилось, главной проблемой девочки была ее сильная зависть к брату и привязанность к отцу. Чувство­валось, что она находится на уровне маленького ребенка и переживает Эдипов конфликт. Рева не восприняла никаких взрослых манер или моделей поведения, свойственных под­ростку ее возраста. Она одевалась и расчесывалась аккурат­но, но по-детски, всегда держалась неуверенно и робко и, когда с кем-то разговаривала, постоянно крутила носовой платок или сжимала его в ладошке. Во время терапии она говорила доверительным тоном, жаловалась на головные боли и на то, что у нее краснеют глаза, когда она делает уроки или читает. Индивидуальная терапия практически не имела успеха, так как Рева обнаружила сильнейшее соп­ротивление. Она постоянно срывала сеансы, частично из-за своего равнодушия ко временному фактору, но главным образом потому, что была не способна установить личные отношения.
   Диагноз: психоневроз с инфантильным развитием ха­рактера.
   
   Лидия была высокой изящной девочкой с негнущейся прямой осанкой и привлекательной, утонченной внешно­стью. Она носила довольно причудливую прическу, завя- зывая волосы в хвост высоко на макушке, густо красила губы и ходила в шутовских очках и долгое время могла, не мигая, смотреть в одну точку. Одной из характерных для Лидии черт было полное отсутствие аффектов. Даже о смерти своей любимой бабушки или о ненависти к другу ее матери она говорила без малейшего изменения в выражении лица. Улыбалась она очень редко.
   Лидия была одной из двух дочерей; ее сестра, которая бьша на три с половиной года старше ее, уже была замужем.
   В психиатрическом тесте Лидия получила рейтинг 135. В школе у нее бьши прекрасные оценки, но внезапно она забросила учебу. Учителя стали жаловаться, что спокойная девочка, которая всегда хорошо себя вела, вдруг стала встре­чаться с молодыми людьми намного старше себя, поздно приходить домой и не сообщать, где была. Внезапно из хорошей, усидчивой, довольно послушной девочки она прев­ратилась в агрессивную и сварливую персону. Кроме того, она страдала энурезом.
   Когда Лидии было девять лет, ее родители развелись, хотя уже после своей новой женитьбы отец не раз приходил к ним и был не прочь вступить в сексуальную близость со своей бывшей женой. На Лидию развод родителей подей­ствовал очень сильно. Она чувствовала, что они ее предали, особенно отец. Мать, женщина очень строгая, никогда не была довольна успехами Лидии. Даже когда девочка при­носила из школы хорошие отметки, она считала, что те могут быть еще лучше. Это не могло не расстраивать Лидию.
   Однажды она хотела убежать из дома со своей подругой, которая украла с этой целью часы и кольцо у сестры Лидии, но вместо побега продала часы и купила себе одежду.
   Диагноз: скрытая шизофрения.
   
   Паула с минимальным рейтингом 94 представляла собой результат сложного психосоциального развития. Когда она попала на лечение, то вела себя скорее как мальчик, раз­говаривала низким хриплым голосом, употребляла ругатель­ства, хотя ей было всего двенадцать лет. В то же время она очень мило одевалась, у нее были черные, завитые в куд­ряшки, мило свисавшие вокруг личика волосы. Она гово­рила, что ей нравится иметь кудряшки, так как мальчишки могли за них дергать.
   Паула была низкой, коренастой, хорошо развитой де­вочкой с темными глазами и маленьким бледным лицом. Менструации начались у нее в десять с половиной лет.
   Паула чувствовала сильную враждебность к своей мате­ри и всем женщинам. Она обожала своего отца и называла его «безумцем». Она придумывала всевозможные романтиче­ские истории о себе, в которых невинные друзья семьи муж­ского пола выступали во всяких отвратительных ролях. В шко­ле она училась плохо, на занятиях постоянно хихикала, много болтала и не успевала по некоторым предметам. С раннего детства одним из ее желаний было стать полицейским.
   Будучи ребенком, Паула часто пыталась вытолкнуть мать из постели, чтобы самой спать с отцом, и уже во время терапии она иногда звала отца помыть ей голову, когда она обнаженной находилась в ванной. Она открыто выражала недовольство по поводу того внимания, которое отец оказывал матери. Главную проблему Паулы видели в серьезном нарушении сексуальной идентификации. Она не могла принять роли женщины и воображала себя маль­чишкой в основном потому, что единственным человеком в семье, который дарил ей любовь, был отец, в то время как мать была злобной, беспокойной и властной. Отец в свою очередь был человеком безответственным, сохранив­шим молодость духа. Он очень любил Паулу, но находился в серьезном конфликте с двумя мальчиками, старше нашей пациентки, и, кроме того, в семье были еще две девочки, одна из которых была младенцем.
   Пауле явно требовалась интенсивная индивидуальная психотерапия. Сначала ее стремились определить к терапевту-женщине, но, как выяснилось, для того, чтобы в большей степени идентифицировать себя как женщину, ей нужен был групповой опыт. Поэтому в возрасте двенадцати лет ее отправили в активную терапевтическую группу, где она провела четыре года. Этот опыт был для девочки чрез­вычайно важным как из-за очевидных результатов, так и из-за того энтузиазма и чувства удовлетворения, которые она оттуда вынесла. В какой-то момент даже выяснилось, что она доверяет только двум женщинам в этом мире — инспектору по делам несовершеннолетних и терапевту, ведущему активную фуппу.
   Когда Пауле исполнилось шестнадцать лет, ее перевели в группу интервью. После полутора лет было решено совсем прекратить лечение и предоставить ей возможность испытать себя в мире, хотя при желании она могла вернуться в группу.
   Диагноз: беспорядочное поведение, Эдипов тип с ярко выраженным нарциссизмом.
   
   В тринадцать с половиной лет Джорджию отправили на психиатрическое лечение из-за полной неспособности адаптироваться к окружающей социальной среде, недостатка друзей, чрезмерной зависимости от матери, нежелания хо­дить в школу, застенчивости и причудливых хореических тиков, которые выражались в фимасах, движениях языка и губ, подергивании головой и невольном шаркании ногами. Впервые тики заметили, когда ей было семь лет, и диаг­ностировали как хорею Сиденхема. Девочка лечилась в боль­нице более шести лет. Наконец врачи заподозрили психо­генетические причины болезни и отправили пациентку на психотерапию. После индивидуального лечения ей назна­чили фупповую терапию. Девочке было тогда пятнадцать с половиной лет, и она все еще страдала тиками, часто грезила наяву и смотрела в пространство до тех пор, пока у нее не «темнело» в глазах. В детском возрасте ей часто снились драконы и змеи, в кошмарных снах к ней подби­рались драконы и подымали ее высоко в небо. Когда же она пришла на групповую терапию, ее сновидения напол­няли мальчики и свидания. К себе самой она относилась как к ничтожеству. Друзей у нее не было. К своим же близким - к матери и старшей сестре - она испытывала крайнюю враждебность.
   Родители Джорджии были людьми неблагополучными. Хозяйством и детьми железной рукой управляла мать, аг­рессивная женщина, нещадно бившая Джорджию, чтобы остановить ее тики, причины которых она не понимала. Джорджия была постоянной мишенью для недовольства и критики матери, постоянно сравнивавшей ее с другими детьми и ставившей ей в пример старшую сестру. Кроме всего прочего, Джорджия была очень высокой и дети драз­нили ее «долгоножкой».
   Отец страдал нарциссизмом, был человеком инфан­тильным, дерзким, подверженным вспышкам гнева, во вре­мя которых срывался в крик и визг. Он пренебрегал семьей, но любил Джорджию, хотя даже с ней часто был непосто­янен. Однако девочка была к нему сильно привязана.
   Диагноз: смешанный психоневроз с элементами исте­рии, депрессия, взаимозаменяемость и исчезновение симп­томов[24].
   
   Запись занятия (33).
   Присутствовали: Роза, Сандра, Паула, Рева, Джорджия, Лидия, Берта.
   Паула, Роза, Рева и Берта пришли вовремя. Паула плохо выглядела. У нее было изможденное выражение лица, и она казалась похудевшей. Сандра сообщила девочкам, что оставила школу, на что девочки отреагировали неодобри­тельно, так как считают, что Сандре нужно продолжать учиться. Но та ответила, что немало думала над этим во­просом и даже не могла уснуть до трех часов ночи, пока не приняла решение относительно того, сможет ли ей при­годиться продолжение учебы. Она уже решила, кем станет, и школа тут не поможет, а наоборот, будет помехой. Она хочет сочинять песни, а для этого ей нужно не только иметь время практиковаться, писать музыку, оркестровать и аран­жировать ее, но также общаться с поэтами и контактировать с издателями, чтобы продавать свои песни. Она много зани­мается на фортепьяно и считает, что учеба ей мешает. Ей нужно выбрать что-то одно, и легче будет бросить школу.(А) В это время пришла Джорджия и, не зная, о чем идет речь, перебила беседующих. Она извинилась за то, что не была на прошлом занятии. Она была сильно больна, причем заболела прямо в офисе. Но ее шеф был к ней очень добр, и ее даже поразило его участие. С тех пор, как они бесе­довали о политике накануне выборов, он обращался с ней «по-королевски». Можно сказать, что и жена босса тоже стала ее другом. На Джорджии был надет корсаж с прико­лотым к нему букетиком, что девочки не преминули за­метить. Джорджия оживилась. Вчера вечером она ходила на свидание к Леону и теперь подробно рассказывала о том, как они развлекались. Затем она показала терапевту свой табель. Ее очень расстроила невысокая оценка по стенографии. (В)
   Джорджии очень понравились развлечения, которые пред­ложил ей Леон. Он предоставил ей три места на выбор, куда можно было сходить. Джорджия работала целыми дня­ми с девяти до семнадцати тридцати и так уставала после работы, что могла пойти только в кино. Она отколола букетик и дала девочкам понюхать розы. (С)
   В этот момент терапевт сказала, что ей сложно успевать записывать все диалоги, и высказала мысль о возможности пригласить на занятие стенографистку. Джорджия сразу же вызвалась делать это самой, говоря, что это ей очень поможет в изучении стенографии. Девочкам эта идея показалась ве­ликолепной. Терапевт дала Джорджии блокнот и два отто­ченных карандаша*.
   К этому времени появилась Лидия. Все девочки по­хвалили Реву, которая с каждым занятием становилась все привлекательнее. На этом занятии она была одета в очень миленькое платьице, которое девочки тут же обсудили. Рева принимала их похвалы скромно и сказала, что даже мама считает ее «хорошенькой» в этом платье. Затем Лидия начала говорить о своих гастрономических вкусах, но ее перебила Сандра, чтобы рассказать, какой сон она видела после пос­леднего занятия. (D)
   Сандре снилось, что когда она играла на пианино, к ней подошла маленькая обезьянка, а может быть, это был маленький белый медвежонок, и стала мешать и грать.  Она немного испугалась. Наконец, видя, что животное не унима­ется, она побежала в комнату к матери и попросила, чтобы та его выгнала, но обезьянка последовала за ней. Тогда Сандра выбежала из дома, но обезьянка продолжала ее преследовать. Сандра попыталась ее ударить, а та вонзилась ей зубами в руку. Некоторое время они боролись, так как Сандра пыталась освободиться. Внезапно (смеясь, девочка сказала: «Знаете, как бывает во сне») обезьянка превратилась в ее сестру Элен. Элен сказала: «Не возвращайся и не смей играть на пианино. Если не послушаешься, я снова прев­ращусь в обезьянку». Сандра не обратила на нее внимания (Однако после этого занятия от этого плана пришлось отказаться. Его отклонили сами девочки) и решила вернуться в дом. Когда она подходила к порогу, Элен снова превратилась в обезьянку. (Сандра встала, на­клонилась и стала размахивать низко опущенными руками, чтобы изобразить, как выглядела обезьянка.) Тут она прос­нулась.
   Сандра сама истолковала свой сон. «Как я уже сказала, я думаю, Элен держится за меня», а обезьянка - это чело­векоподобное животное с низким уровнем интеллекта. (В прошлом Элен подбивала Сандру ходить на свидания с незнакомыми людьми, знакомиться с матросами, убегать из дома и на другие дерзкие поступки. Сандра часто гово­рила, что Элен не очень умна.) Берта также сказала, что Элен цепляется за Сандру, а Сандра хочет от нее избавиться. Сандра сказала, что до сих пор помнит, как она боялась. Лидия заметила: «Сандра, мне кажется, для тебя дружить с Элен все равно, что отрезать себе нос. Элен приносит тебе больше вреда, чем пользы». Затем терапевт спросила Сандру, не могла ли обезьянка вместо Элен оказаться ее отцом. (Е)
   Сандра захихикала и сказала, что когда она была ма­ленькой, ее отец часто пугал ее, корча страшные рожи и угрожая. Она добавила: «Я  и ненавижу, и жалею его». Берта сказала, что Сандра очень сильно привязана к отцу и что он тоже за нее держится. Ее собственный отец, сказала Берта, очень часто злится на нее до бешенства и тогда становится похожим на зверя, готового вцепиться в свою добычу. Паула громко засмеялась и сказала, что очень стран­но то, что и Берта говорит это. Отец Паулы тоже пугал ее. Он часто кричал, и она думала, что он кричит от боли. (F)
   Берта в прошлую пятницу смотрела за ребенком сестры и договорилась, что не будет ночевать дома. Она сказала об этом отцу и о том, что будет ночевать у соседей сестры. Когда мать приходила навестить сестру, Берта сказала ей, что собирается провести там и следующую ночь. Однако никто из домашних не позвонил, чтобы справиться о ней, и ее сестра заметила, что родители не очень-то о ней бес­покоятся. Когда Берта пришла домой в воскресенье вечером, отец ужасно разозлился и спросил: «Кто, черт побери, раз­решил тебе там ночевать?» Он намекал на то, что она «спала с каким-то парнем». Берта говорила об этом чуть не плача. Тогда Рева спросила, почему отец ей не доверяет, но Берта ничего не могла ответить. Она была «легкомысленной в прошлом», но «в последнее время вела себя намного лучше». Она так разозлилась на своего отца, что прямо сказала ему о том, что он далеко не идеальный родитель, но не успела договорить, как он ее ударил. Тогда мать впервые вступилась за девочку и сказала, что уйдет из дома, если он будет бить Берту. Берта сказала, что отец ревнует мать и часто обвиняет ее в связях с другими мужчинами. В конце концов дошло до того, что оба стали обвинять друг друга во внебрачных связях. Вчера вечером, когда отец разозлился на нее и стал бить, Берта напомнила ему о случившемся и стала выго­варивать ему за то, какую он ей создавал обстановку. Она спросила, считает ли он правильным свое поведение со взрослым ребенком. Но отец ничего не ответил ей на это. (G) Роза сказала, что у ее отца тоже есть странности. Он «разжигает свой гнев, а потом - убийство». Лидия считает, что в семье отца страдают безумием. У двух тетушек на­блюдалось некоторое психическое расстройство. Смеясь, она добавила: «Мой отец - чокнутый». Она рассказала, как однажды, когда они жили в пригороде в красивом, хорошо меблированном доме, вся семья сидела за столом, беседуя. Вдруг отец запустил в мать подсвечником. Затем бросил в нее своей зажженной сигарой, побил посуду и окна. Он разнес весь дом. Лидия подробно описала дубовую рез­ную мебель, кружевные с золотом шторы. Причиной его ярости послужил спор между матерью и бабушкой. Лидия сказала, что у ее сестры такой же темперамент. Сандра сказала, что хотя в ее семье и не доходит до такого, но ее отец, когда разозлится, бросает в нее столовым серебром. Джорджия припомнила, что когда она была маленькой, ее отец вел себя точно так же. Он ломал вещи, пинал двери и вообще крушил, что попадется под руку. (Н)
   Берта сказала, что пока она все это слушала, поняла, что никогда не любила своего отца, но просто жалела его так же, как Сандра. Причина в том, что она чувствовала его слабость. Сегодня отец довольно неловко извинился перед ней и попытался откупиться, сказав, что она может купить себе одежду, какую только пожелает.
   Сандра сказала, что она не может посочувствовать сво­ему отцу и очень на него сердита. Почему сердита? Потому что, когда она вернулась домой после побега, он подозревал, что у нее была с кем-то сексуальная связь. Роза спросила Сандру, а чего же она еще ждала. Очень сердито Сандра спросила: «Что ты имеешь в виду?» Роза ответила, что отец ведь знал о ее привычке знакомиться с матросами, и вообще она не может понять, почему Сандра убежала из дому. Сандра ответила: «А почему бы и нет? Я хотела найти любовь, которой дома нет». Лидия спросила, чувствует ли Сандра себя чужой дома, и добавила: «Сандра, мне кажет­ся, так сложно разорвать порочный круг». Сандра сказала, что ее отец мог бы и понять, что люди бегут из дому, потому что несчастны, а не потому что хотят стать бродя­гами. (I)
   Тут Сандра смутилась, сказав, что переписывает свою биографию, и девочки попросили ее почитать. Все сидели молча, пока Сандра читала. Кажется, наибольшее впечат­ление талант Сандры произвел на Розу и Лидию. Другие тоже похвалили Сандру. Рева (чтобы выглядеть хуже) гром­ким голосом сказала, что она тоже пишет, но не биографию, а небольшой рассказ. Девочки тоже попросили ее почитать, что она и сделала. Реву слушали с таким же вниманием, как Сандру. Когда Рева закончила читать, девочки были под сильным впечатлением. Джорджия сказала, что чуть не заплакала, и видела, что другие девочки тоже были близки к слезам. Рева читала с большим чувством. Когда она за­кончила, Паула предложила Сандре отпечатать то, что уже было готово в ее биографии, и продолжать печатать, пока Сандра ее не закончит. Сандра отдала рукопись Пауле. Тогда Берта предложила отпечатать рассказ Ревы.
   Девочки отметили, что хотя рассказ Ревы был очень милым и интересным, она сделала в нем несколько грам­матических ошибок. Берта спросила, не будет ли Рева воз­ражать, если она исправит их, когда будет печатать. Рева сказала, что будет этому очень рада, она знала, что сделала несколько ошибок. Чтобы Сандра не чувствовала недостатка в похвалах, девочки снова выразили восторги по поводу ее биографии. Они сказали, что сразу узнали в одинокой де­вочке саму Сандру (Сандра никак не отреагировала на это замечание). (Q)
   Роза снова вернулась к обсуждению отцов. Она сказала, что продолжает думать о своих отношениях с отцом, и повторила случай, о котором рассказывала несколько ме­сяцев назад во время индивидуального лечения. Когда она плохо вела себя в детстве, отец фозил сделать ее бедной, выбросить на улицу, где она станет нищей. С ноткой сар­казма Сандра сказала, что отец грозил отрезать ей одну косу, чтобы она выглядела нелепо.
   Терапевт заметила, что все девочки, кажется, боятся своих отцов, и спросила, чего же именно они боялись. «Не только отцов»,- добавила Паула. Ее парень Джим сказал, что ее мать тоже ведет себя «зловеще». Паула не знала значения этого слова. Тогда девочки нашли его в словаре терапевта. Паула сказала с печальным выражением лица: «Мне так не везет». И добавила: «Видите, это не только отцы, но и матери тоже».
   Когда отец увидел Паулу на коленях у Джима, он сказал ей: «Ану, слезь с его колен, черт возьми». Паула стала спорить и спросила, почему он так сердится, они же не делают ничего плохого. Ее отец должен радоваться, что она сидит на коленях у Джима в его присутствии, а не тайком, но он все равно обозвал ее обидными именами.
   Берта сказала, что никогда не смогла бы приласкать своего парня или сесть к нему на колени в присутствии своего отца. Она даже не может взять своего друга за руку. Лидия сказала, что она при всех, родных и друзьях, сидела на коленях у Макса и засовывала руку в  Джо. Паула не дала ей закончить и сказала: «Лидия, мне кажется, тебе хочется того, что есть у Джо». Лидия сказала, что она ничего не хочет из того, что есть у Джо. Паула спросила, как долго она встречается с Джо. Лидия ответила, что с февраля по июнь. Тогда Паула сказала: «Лидия, я думаю, ты хочешь пенис Джо». Лидия возмущенно подняла голову и сказала: «Вовсе нет, даже если бы он предложил мне его на сереб­ряном блюде». Она попыталась объяснить, что она имела в виду, но Паула засмеялась и сказала: «Как бы там ни было, ты правильно оговорилась» («в»), Лидия отрицала, что в этом есть какой-то особый смысл, и сказала, что только вчера вечером выгнала Джо из дому. Еще Лидия сказала, что в школе у нее часто было плохое настроение. Она не интересовалась мальчиками, и мальчики не дейст­вовали на нее так, как они, кажется, действовали на других девочек. Сандра и Роза тоже сказали, что у них бывало плохое настроение, и они «могут навоображать себе всякого, а потом плакать».
   Рева все время порывалась что-то сказать, и наконец ей это удалось перед самым концом занятия. Она несколько раз встречалась с матросами (о чем рассказывала в группе и раньше) и подолгу разговаривала с ними (это было во время второй мировой войны). Они были очень милыми, порядочными ребятами, и Реве очень нравилось с ними разговаривать, но ее отец реагировал на это очень странно. Он так злился, что кричал и пугал ее. Он говорил ей, чтобы она никогда больше с ними не виделась. Рева пыталась объяснить, что она не ходила к ним на свидания и никогда не знала, когда их встретит. Разве она может обещать, что не встретит их случайно на улице, но ее отец был непре­клонен и требовал, чтобы она никогда больше с ними не встречалась. Конечно, она сделает так, как ей велят, но если встретится, то будет разговаривать. Вскоре, однако, ей не пришлось заботиться об этом, потому что отпуск у них закончился и они уехали. Что касается того, будет ли она им писать, ей кажется, что будет. Она не видит в этом абсолютно ничего плохого. «Я же не собираюсь за них замуж», - сказала она. (К)
   Так как было уже поздно, терапевт поспешно закончила занятие.
   
   Интерпретация  
   (A) Сандра еще переживает внутренний конфликт и чувствует себя виноватой из-за того, что ушла из школы. Она делится своими проблемами с группой, как могла бы поделиться с хорошей матерью. Я уже говорил, что тера­певтическая группа может стать заменой матери в бессо­знательном некоторых пациентов. Сандра надеется на одоб­рение, но не получает его. Дискуссия четко иллюстрирует перенос сестринских чувств. Уход из школы - действие регрессивное, его значение становится яснее, когда она истолковывает побег из дома как поиск любви. Сандра обладает слабым эго, и ей свойственно избегать сложностей.
   (B) Джорджия приходит в очень возбужденном состоянии и действует торопливо. Беспокойство появилось из-за чувства вины за то, что она ходила на свидание прошлым вечером. Она предала (гомосексуальные) отношения с девочкой и терапевта (мать). Леон как бы выступает символом ее отца, и поэтому ей нужно умиротворить терапевта (мать). Она начинает с объяснений (извинений) за свое отсутствие, чтобы терапевт не рассердилась на нее. Она просто говорит, как добры к ней ее шеф и его жена, предлагая тем самым, чтобы терапевт тоже была к ней добра и не наказывала. Показывая свой табель (акт повиновения) и выражая не­довольство собой, она как бы продолжает задабривать те­рапевта. Таким образом, она отражает всякую возможность критики (наказания), давая своего рода обещание быть хо­рошей девочкой. Терапевт не заметила намерения Джорд­жии, а именно ее жажды прощения, и никак не отреагирова­ла. Терапевту следовало каким-то образом подбодрить де­вочку, сказать ей что-то типа: «Надеюсь, ты хорошо провела время». Или спросить: « Ты считаешь, тебе нужно извинять­ся за то, что ты встречалась с Леоном?» Но такой вопрос мог быть достаточно рискованным в данной ситуации. «Оживление» Джорджии, когда девочки обратили внимание на ее букетик, было фактически проявлением ее беспокой­ства, которое она пыталась погасить, предложив им всем понюхать цветы.
   (C) Не получив прощения у терапевта, Джорджия пыта­ется умилостивить ее и девочек, говоря, что она совсем не получила удовольствия (а посему не заслуживает наказания). Ее грех не принес ей наслаждения.
   (D) То, что Джорджия провела вечер со своим парнем, активизирует сексуальные фантазии девочек. Объектом ста­новится Роза, самая женственная, застенчивая и «сексуаль­ная» (как характеризует себя сама девочка). Интерес к ее внешности, платью, волосам недвусмысленно появляется из гомосексуальных побуждений. Лидию явно беспокоит секс, который преображается в рассеянность в словах и разговорах о еде. В результате внимания, которое уделяют ей девочки в группе, Рева, всегда неаккуратная, инфантильная, непунктуальная, безответственная, неряшливо оде­тая девочка, сильно преуспела во всех этих направлениях, что теперь приносит ее эго немалое удовлетворение. Теперь она даже способна принимать похвалу не волнуясь. Прихо­дит на ум мать Ревы (так как ядро ее проблематики - это отношения с отцом, связанные с Эдиповым комплексом, и сильное желание заменить свою мать). Она говорит: «Я достойна своего отца, даже моя мама признает это». Сек­суальное содержание диалога активизирует Сандра, она со­относит его со своим сном, в котором вполне вероятно ожидать скрытое сексуальное значение.
   Когда терапевт неожиданно поднимает вопрос о стенографистке, она изменяет направленность свободных ассо­циаций девочек. Административные вопросы должны ре­шаться, но в конце занятий, а не в начале или в течение группового диалога.
   (Е) В этом сне, в той последовательности, в какой она его рассказывает, Сандра проявляет свою гомосексуальную привязанность к Элен. Тот факт, что обе девочки уходят из дома, знакомятся с матросами, убегают из дома, явно свидетельствует о гомосексуальном притяжении между ни­ми... Символика обезьяны или медведя вполне очевидна (лобковые волосы), а сон выражает ее борьбу против соб­лазнительности Элен, которая не дает ей стать «хорошей». Когда Сандра говорит, что хочет вернуться и играть на пианино, она имеет в виду, что хочет стать хорошей, но Элен пробуждает запретные импульсы, а это - зло, так как обезьяна (секс) — это зло, и девочка боится. Терапевт верно распознала в Элен замену отца Сандры и дала этому со­вершенно верную интерпретацию, если судить по после­дующим беседам. Обратите внимание также на то, что во сне Сандра бежит за поддержкой к матери (прячась от своих сексуальных импульсов), но матери там не ока­зывается. 
   (F) Хихикание Сандры подтверждает правильность до­гадки терапевта, что впоследствии также подтверждается ее детскими воспоминаниями об отце. В ее бессознательном обезьяна, «плохие» импульсы и «обезьяньи рожи» отца, так запечатлевшиеся в памяти, соотнесены. Ее отец пробуждает в ней дурные импульсы, что символизируется обезьяной или «медведем». Берта правильно истолковывает проблему Сандры. Сандра и ее отец слишком тянутся друг к другу. Берта тоже визуализует своего отца как зверя (того, кто может атаковать сексуально), а Паула выражает свое желание смерти отца, говоря о том, что когда он кричит, она думает, он делает это от боли (так как боль предшествует смерти).
   Стоит обратить внимание на то, как члены группы истолковывают бессознательное друг друга. Мы видим, как правильны их догадки и как они помогают друг другу вы­явить и понять импульсы и фантазии. Здесь присутствуют и катарсис, и идентификация, и универсализация. Дальней­шее развитие беседы демонстрирует, как важно группировать пациентов по общему синдрому, в данном случае крово­смесительной тяге к отцу. Такое сходство способствует вза­имопониманию, поддержке, катарсису и инсайту.
   (G) Берта смутно догадывается о сексуальном при­тяжении между нею и отцом. Тот факт, что он подозревает ее, как и мать, в незаконных отношениях, помещает ее в одну категорию с матерью и другими его женщинами. Ис­ходя из контекста, то, что отец бьет Берту, может быть истолковано как форма сексуальной агрессии. Объектив­ность, с которой она обращается со своим отцом, выражает эмоциональный рост девочки. Здесь также проявляется прин­цип катексического замещения.
   (H) У Лидии, шизофренический процесс которой дер­жался под контролем сначала с помощью индивидуальной, а потом групповой терапии в течение почти десяти лет, подошел очень близко к ее проблеме. Она обеспокоена безумием, а также способна заметить связь между крово­смешением и безумием. На одном из предыдущих занятий, двадцать девятом, Лидия вспомнила, как когда-то в детстве она с головой укрылась одеялом и начала задыхаться во сне. Она отчетливо помнила ужас, который пережила. Она связывает его с другими пугающими переживаниями. Од­нажды она сказала, что родилась с опухолью в голове, которую «убрали рентгеновскими лучами». Потом засмея­лась и добавила: «Может быть, частично она все еще там».
   Терапевт спросила, что она имеет в виду. Улыбаясь, Лидия ответила: «Может быть, я все еще веду себя немного как сумасшедшая». Терапевт спросила: «Ты так думаешь?» Вместо ответа Лидия засмеялась. Немного позже, во время лечения Лидия призналась, что когда-то разрезала коту жи­вот и несколько лет постоянно воровала в магазинах. Рева не сделала ни одного замечания во время разговора об отцах. Ее вовлеченность в отношения с отцом слишком велика на данном этапе, чтобы она могла говорить об этом прямо.
   (I) Заявление Берты о своем отце говорит о значитель­ном улучшении. Теперь она видит своего отца реалисти­чески, в чем ей помогла психотерапия. Она больше не идеализирует его, и ее чувства стали менее противоречи­выми. Она видит его как человека слабого (каковым он и является). Сандра тоже начинает проявлять большую объек­тивность к своему отцу. Она уже не чувствует вины за свою ненависть к нему, которая вполне оправдана в данной си­туации. Поощряемая другими девочками, Сандра высказы­вает великолепную догадку о причине того, почему она > знакомилась с матросами и убегала из дома. Лидия, человек крайне чуткий, что характерно для шизофреников, делает важное замечание о том, как трудно разорвать порочный круг. В последующих занятиях девочки обсуждали эту мысль и свою роль в ней.
   (J) Заговорив о своей биографии, Сандра фактически продолжает историю своего отношения к отцу. Ее биография в основном посвящена страданиям, ведущим к преступному поведению и борьбе, которую ведет девочка, прошедшая через эти страдания, чтобы такого поведения избежать. Так как все девочки, и особенно Сандра, были близки к тому, чтобы провести связь между своим неуправляемым поведением и отношениями с отцом, - а все занятие было по суш пос­вящено именно этому, - терапевту следовало попытаться вы­вести это наружу. В данной ситуации такое истолкование было очень уместно и желательно. Сандра уже начала это делать своим предыдущим заявлением о том, что ее поведение является следствием недостатка любви.
   Пристальное внимание девочек, которое они проявля­ют, когда Сандра читает о психологической основе своих проступков, о борьбе с обстоятельствами, о своих собст­венных импульсах, говорит о том, что девочки идентифи­цируют себя с ней. Это ценно и для Сандры, и для них. Благодаря признанию со стороны других происходит ук­репление эго Сандры, и ее история помогает прояснению импульсов и чувств всех девочек. Это - терапия иденти­фикацией. Рассказ Сандры построен таким образом, что он описывает и интерпретирует чувства каждой девочки, как это мог бы сделать терапевт.
   Рева (попавшая в группу застенчивой, скромной, за­мкнутой, со всеми соглашающейся девочкой, как ее оха­рактеризовали другие) теперь обрела уверенность в себе и способность вступить в открытое соперничество с Сандрой, когда Сандра отводит ей второстепенную роль, которую она вынуждена принимать относительно своей матери в отно­шениях с отцом. Это еще раз демонстрирует разнообразие переносов, проявляющихся в группе, когда один из участ­ников становится преемником чьих-то чувств к родителям. Эта идентификация с историей, которую обнаруживают слезы девочек, у Паулы принимает форму фактического учас­тия, когда она предлагает ее отпечатать.
   (К) В этом разговоре у девочек проявляются реальные страхи кастрации. Для Ревы быть выброшенной из дому и стать нищей означает лишиться защиты своего отца, а страх Сандры потерять одну из косичек имеет вполне очевидное значение. Это подтверждается позже, когда Лидия и Паула открыто говорят о желании того, «что есть у Джо». Страхи кастрации проявляются девочками весьма очевидно, что демонстрирует следующий инцидент. Во время шестой бе­седы Лидия сказала, что ее очень волнуют поездки в метро, потому что там так много мужчин, и они стоят совсем близко к ней. Тут она вынула из сумочки булавку для шляпы, которую, как она сказала, всегда носит с собой для защиты. Девочки засмеялись, каждая взяла булавку в руки. За исключением Сандры, все девочки сказали, что носят с собой булавки. Озабоченность кастрацией у девочек-подростков была продемонстрирована в другой группе. Бетти спросила у Эллы, действительно ли та носит настоящую мужскую рубаху. (Элла также носила мужские галстуки.) Элла с гордостью выпятила грудь и ответила: «Да, у нее впереди пуговицы». Анна сказала: «У нее даже ширинка на юбке есть». Это замечание сильно взволновало Эллу, и она стала яростно отрицать подобный факт. На столе лежали карандаши и бумага, девочки взяли их в руки и какое-то время молчали...
   Еще более прямо озабоченность кастрацией у дево­чек-подростков выражена в следующей истории, напи­санной Иоландой. Действие истории происходит в 2040 году.
   «После войны, в которой победили союзники, состоя­лась битва между полами. Женщины победили, полы поме­нялись ролями. У мужчин рождаются дети, они занимаются хозяйством, делают все по дому, а женщины зарабатывают на жизнь. Следующая сцена происходит в офисе. Женщина нажимает кнопку звонка, входит мужчина, чтобы записывать то, что она скажет. Миссис Смит говорит мистеру Джонсу: «Что ты сегодня делаешь, мой сладенький?» Она хочет его поцеловать, но тут появляется ее муж с пистолетом. (Ха-ха. Ох уж эти женщины, нельзя им доверять!) Он бьет мистера Джонса по голове. Джонс падает. Муж обеспокоен: «Я убил его, кто же позаботится о детях?» Жена отвечает: «Я тебя в обиду не дам». Они идут к женщине-полицейской, ко­торая устраивает им допрос. Тут Иоланда демонстриру­ет, как женщина-полицейский втыкает иголки в мистера Джонса».
   На другом занятии Бетти сказала с большим чувством: «Они (женщины) меньше получают за ту же работу, чем мужчины, хотя делают ее лучше». Потом она сказала, что когда доберется до вершины лестницы, то проучит мужчин. Они невежливые и глупые. «Даже мой отец (приемный) глуп, потому что живет с моей мамой», и она привела ряд примеров, свидетельствующих о заброшенном хозяйстве, претензиях и безразличии своей матери. Бетти жалеет своего приемного отца за то,что он женился на ее матери. Он милый человек, хороший, добрый, но у него «дрянная жизнь из-за матери».
   Возвращаясь к описанному нами диалогу, мы обна­руживаем тесную ассоциацию между отцами и возлюблен­ными и готовность, с которой девочки заменяют одного другим. Кровосмесительные чувства к отцу замещаются. У Берты это проявляется, когда она признается в чувстве вины, которое не дает ей приласкать своего возлюбленного в присутствии отца. Она смутно ощущает интерес своего отца к себе и свой интерес к нему и физический контакт с другим мужчиной в его присутствии является вызовом и сексуальным отвержением отца. Она боится его ранить и страдает из-за его злости, которая за этим последует. Для Лидии, с другой стороны, более характерен нарциссизм, и она в меньшей степени озабочена тем, какое действие про­изводит на окружающих. Она не сдерживает себя в прояв­лениях. Она невольно обнаруживает свой интерес к пенису, который сразу же распознает Паула. Когда ей говорят об этом, она яростно отрицает. Лидия тоже обнаруживает аутист- ский характер, когда говорит, что мальчики не действуют на нее так, как на других девочек. Описание Ревой реакции ее отца на то, что она видится с матросами, обнаруживает его отношение к дочери. Достаточно интересно, что она подводит итог, говоря: «Я не собираюсь за них замуж», что означает: «Моему отцу не следует бояться, что я выйду замуж за кого-нибудь из них, я выйду замуж за него». В свете основной проблемы девочки - заменить свою мать - это утверждение значительно.
   Сексуальная запутанность Паулы и ее сильный интерес к пенису помогают ей распознавать подобные желания у Лидии, она сразу же узнает и интерпретирует бессознатель­ное Лидии. Она также понимает смысл оговорки. Оба эти утверждения вызывают отклик у Паулы. Своим сидением на коленях у Джима Паула выражает свой главный детский интерес к пониманию значительности секса, а также свой инфантильный характер. Но, кроме того, здесь присутствует элемент обольщения отца. Девочка сильно увлечена своим отцом, более добрым из родителей, и, сидя на коленях у Джима в его присутствии, она хочет вызвать его ревность, что ей и удается.
   Терапевт пытается стимулировать девочек на дальней­шее исследование своих кровосмесительных побуждений, спрашивая, почему они боятся своих отцов. Паула блокирует эту тему, так как ее привязанность к отцу делает необ­ходимым видеть его в лучшем свете, и она распространяет ответственность также на мать.
   
   Дискуссия  
   Данная запись группового интервью девочек-подрост- ков весьма типична, когда существует сильный конфликт между Эдиповыми побуждениями и нормальными сексу­альными интересами. Мы видим зависимость девочек от родителей и желание их смерти. Это совершенно ясно в случае с Паулой, но менее очевидно у других. Следует отметить легкий катарсис, свободные ассоциации, ассоциа­тивное мышление и низкий уровень сопротивляемости. Де­вочки исключительно свободны от «стыда» и обнаружива­емые ими «дурные» импульсы не встречают неодобрения. Во всех обсужденных здесь проблемах явно продемонст­рирована идентификация; эмоции выражаются не только в словах, но и в поведении.
   Девочки выступают в роли терапевта друг для друга, давая ясные, а иногда и глубокие интерпретации бессозна­тельных мотиваций. В таком типе беседы от терапевта тре­буется немного, так как терапевтический процесс идет без ее участия. Терапевт останется пассивным, но в нужное время заостряет на чем-то внимание, чтобы помочь паци­ентам перейти к следующей догадке и развить катарсис.
   Выражение враждебности девочек к своим родителям стало возможным на этом занятии благодаря замещению объекта либидо, облегченному приятием, безопасностью и симпатией девочек друг к другу и к терапевту.
   Спотниц*, анализировавший основные тенденции бесед с данной группой девочек-подростков, нашел, что они моти­вированы, по крайней мере частично, двумя силами. «Сила­ми, направленными на то, чтобы сплотить группу, и силами, направленными на ее раскол и разъединение», причем эти силы едины. Они представляют собой эмоциональные побуждения, связанные с «репродуктивной констелляцией», которой противодействовало чувство неадекватности у де­вочек как у потенциальных матерей. Спотниц характеризует последнее как «констелляцию неадекватности». Он обна­ружил, что «примерно после двух лет (групповой) терапии проявилась тенденция к переносу интереса от детей и того, откуда они берутся, к их рождению и заботе о них». Эти изменения произошли потому, что девочки обнаружили, «что многие из их неадекватностей были лишь воображае­мыми и основывались, в первую очередь, на социальном неодобрении. По мере же того, как они научились отно­ситься терпимо к неодобрению группы и понимать себя, многие неадекватности превращались в достоинства, а дру­гие постепенно исчезали». (Hyman Spotnitz, «Observations of Emotional Currents in Interview Group Therapy with Adolescent Girls», Journal of Neurosis and Mental Diseases, November, 1947 г. Из статьи, представленной на IV ежегодной конференции американской группы терапевтической ассоциации.) 
   Я думаю, что для данной группы девочек именно этот анализ был очень эффективным.
   
   Заключение  
   
   При составлении этой книги нами руководило стрем­ление представить историю психоанализа на примере слу­чаев из практики тех, кто внес наиболее значительный вклад в его развитие. Изучение этих случаев открывает, кроме всего прочего, замечательное разнообразие психоаналити­ческих подходов к пациенту и показывает, что психоанализу не свойственна строгая ортодоксальность. К сожалению, для тех, кто стремится получить единственный и однознач­ный ответ в этом неоднозначном мире, нет ни одного психоаналитика, который бы считал свой ответ приложимым к своим пациентам. Напротив, современный квалифици­рованный аналитик позволяет себе значительную свободу в обращении с теориями и техниками, созданными раз­личными направлениями, так как стремится прежде всего решить непростую терапевтическую задачу.
   Развитие психоанализа можно изучать, пользуясь раз­личными ориентирами. Можно рассматривать его, напри­мер, в свете движения от биологически ориентированной теории Фрейда и усиливающейся социальной ориентации у Салливана и Хорни или в свете смещения основного вни­мания с подробного изучения ранней детской травмы и последующего изучения симптомов у взрослого человека в связи с этой травмой - на работу с целостным индивиду­умом. Но одна из основных трудностей в использовании таких удобных схем вызвана замечательным свойством мыш­ления Фрейда. Благодаря широте понимания им человечес­кой психики, Фрейд предвосхитил почти все значительные нововведения и течения в психоанализе. И хотя нельзя отрицать того, что в своей практике он уделял внимание преимущественно биологическим в своей основе влечениям, он всегда понимал и подчеркивал необходимость изучения индивидуума в целом, включая его социальное окружение.
   При чтении описания этих случаев невольно создается впечатление, что роль аналитика меняется: от холодного, объективного наблюдателя в антисептической атмосфере клинической нейтральности к личностно вовлеченному участ­нику события анализа. Манера письма Фрейда и его ранних последователей (Абрахама, Ференци) навевает образ психи­ческого хирурга, беспристрастно описывающего исследо­вание душевных заболеваний своих пациентов. В теории они особо подчеркивают аналитическую анонимность, так чтобы пациент видел в аналитике чистый экран, на который проецируются его искаженные эмоции. Однако эта объек­тивность, которой сам Фрейд гордился, по крайней мере, до некоторой степени кажущаяся, а не реальная. Даже такой критический автор, как Джозеф Уортис («Фрагменты ана­лиза с Фрейдом»), приписывает Фрейду «мягкость, вдум­чивость и дружественность» в отношении с пациентом. С другой стороны, Линднер, считающий себя фрейдистом, подчеркивает, что работает в тесном эмоциональном и че­ловеческом контакте с пациентом, как это делает, например, отошедший от психоанализа Салливан. Решающее различие в подходах заключается в том, что характер отношений Фрейда со своими пациентами скорее обусловливался самой его личностью, чем являлся обдуманной манерой, основан­ной на теоретическом убеждении.
   От других форм терапии психоанализ отличается прежде всего тем качеством, что представляет собой осознанно личностную по своему существу форму лечения психических заболеваний. Его провал или успех зависит от характера взаимоотношений между психоаналитиком и его пациентом и их обоюдной способности к общению друг с другом. Хотя, без сомнения, эти отношения всегда являются значимым фак­тором во взаимодействии того, кто лечит, и того, кто поражен недугом, только в психоанализе этому фактору приписывается целительная сила. Думаю, что по поводу этого принципа возможно согласие между психоаналитиками практически всех школ.
   В настоящее время большое число психоаналитиков различных теоретических ориентации стремятся к макси­мальной личностной вовлеченности в отношения со своими пациентами как к сознательной терапевтической стратегии.
   Некоторые из них нашли поддержку для своих убеждений в философских теориях современного экзистенциализма или древнего дзэн-буддизма. Другие, сомневающиеся в научной ценности и экзистенциализма, и буддизма, продолжают ра­ботать для того, чтобы ликвидировать традиционный разрыв между аналитиком и пациентом.
   При таком взгляде на положение дел мне кажется воз­можным указать одно объединяющее положение во всех психоаналитических теориях. Практически все аналитики со­гласны с тем, что важнейшей одиночной причиной психиче­ского расстройства является отсутствие благоприятствующей росту любви и принимающего отношения к индивидууму в его развитии; поэтому они видят задачу аналитика в том, чтобы стать тем, кто должен восполнить этот недостаток в форме глубокого понимания. Эта любовь не должна быть эксплуатативной, собственнической или чрезмерной обезо­руживающе защитительной, она должна принять форму при­знания и понимания.
   Если мы подходим к развитию психоанализа с этой позиции, то нетрудно видеть, что пациенты Фрейда получали необходимую им любовь в форме понимания и принятия некогда отвергаемых эмоций и фантазий половой любви и ненависти: впоследствии благодаря Адлеру стали приемле­мыми в человеческом смысле соревновательность и желание доминировать, благодаря Салливану и Хорни - разнообразие способов, посредством которых индивиды взаимодействуют друг с другом в обществе, а благодаря Юнгу - различные аспекты индивидуального бытия. Наконец Роджерс попы­тался пойти еще дальше и не ставить между собой и своими пациентами теорию личности, но позволить им широчай­шую свободу самовыражения, стремясь к сочувствующему единению с ними. Все эти мыслители, внесшие творческий вклад в психоанализ, основывали свой подход на замещении строго критического суждения усилиями принимать и по­нимать.
   Важной формой развития психоаналитической прак­тики со времени Второй мировой войны стал быстрый рост групповой терапии или группового психоанализа, как не­которые предпочитают его называть для того, чтобы указать, что, по их мнению, здесь возможно достижение не менее глубокого понимания, чем в индивидуальном анализе. В групповой ситуации психоаналитик вовлекается в мак­симально возможное участное отношение к своим паци­ентам. Он уже не может укрыться в безличном и недо­ступном взгляду положении за кушеткой, но вынужден обнаруживать себя как живое, чувствующее существо, глу­боко вовлеченное в ту человеческую драму, которая про­исходит на его глазах. Его пациенты могут наблюдать за ним в его взаимодействии с другими со стороны, и он, в свою очередь, точно так же может наблюдать со стороны их взаимодействия с другими.
   В группе психоаналитик лишается значительной части своей магической власти, у него не остается выбора: он должен принять и те ограничения, и ту силу, которыми располагают все члены группы. Следует признать, что груп­па представляет собой лучшую среду для того, чтобы на­блюдать пациента в ситуации настолько приближенной к реальной жизни, насколько позволяет обстановка учреж­дения и институциональной практики. Именно атмосфера группы дает аналитику возможность изучать взаимодейст­вие индивида и группы и то, как это взаимодействие влияет на выздоровление или усугубляет патологические проявления. Возможно, благодаря этой работе мы сможем способствовать не только пониманию того, как помогать индивидам жить и работать в обществе, но также созданию общества, в кото­ром будет появляться меньше индивидов с нарушенной психикой.
   
   Научно-популярное издание 
   Знаменитые случаи из практики психоанализа  
   Сборник 
   Заведующая редакцией Т. А. Янковенко 
   Редактор Е.О.Баньковская  Художественный редактор Л.M.Козеко  Техническое редактирование и компьютерная верстка Л.Ф. Красношапка   Набор Н.С.Абрамова   Корректор Н Б.Мурченко 
   Лицензия ЛР № 090069 от 27.12.93 Сдано в набор 12.10.94. Подписано в печать 19.01.95. Формат 84x108/32. Бумага типографская. Гарнитура Тайме. Печать офсетная. Условн. печ. л. 15,12.  Уч.-иэд. л. 13,70. Тираж 10000 экз. Заказ 5-68.
   Издательство «REFL-book» Москва, 3-я Тверская-Ямская, 11/13
   АОЗТ «Книга» 254655, ГСП, Киев-53, Артема, 25
   
   Примечания по ходу текста:
   *Направления психологическом мысли и личности их основателей, а также ведущих представителей психоанализ и- ческой мысли лучше всего изучать в контексте конкретной ситуации лече­ния. Эти истории болезни непосредст­венно вводят нас в консультативный кабинет великих аналитиков последних пятидесяти лет. позволяя слышать то, что слышали они. и быть свидетелями того, как они работали со своими пациентами.
   Но, возможно, самое важное то. что :>ти случаи из практики психоанали­за, помогая нам понять других, сумею! помочь нам понять и самих себя.
   **Сравните этот навязчивый симптом с тем, что она билась головой об подушку. Другая игра ясно показала, что для бессозна-
   ***Там, где, как в этом случае, детская ярость против своего объекта действительно чрезмерна, в основе этого лежит то, что «Сверх-Я»
   ****То, что было одним из источников ранней приверженности Эрны к чистоте, может быть установлено из фантазий, в которых она пре­восходит мать в чистоте, а ее отец называет ее «госпожа Парад Грязи» и женится на ней за это, в то время как ее мать умирает с голоду в тюрьме.
   **В своей работе «Задержка, симптом и страх» (1926) Фрейд показал нам, что именно количество имеющейся тревоги определяет начало невроза. По моему мнению, тревога высвобождается деструктивными Тенденциями, так что начало невроза является, по сути, следствием
   ***Я считаю совершенно необходимым, чтобы при работе с детьми помещение, в котором проводится лечение, было оборудовано таким образом, чтобы ребенок мог совершенно свободно отреагировать свои аффекты. Повреждение мебели, пола и т.д. должно в определенных пределах учитываться при оплате.
   *Из кн.: Час длиной в пятьдесят минут.
   
   [1]Из кн.: Исследования по истерии.
   [2]Природное,.. позор (лат.). — Прим. ред. 
   [3] Положение, которое было прежде (лат.)..— Прим. перед. 
   *«3амечания к психоанализу случая фетишизма ног и корсетов».  Из кн.: Избранные работы Карла Абрахама.
   [3]Сексуалъное удовольствие от созерцания. — Прим. перев. 
   [4]Ненормальный интерес к запахам. — Прим. перев. 
   [5]Приведу несколько дополнительных деталей: навязчивое ощу­щение, что моя голова вытянута спереди,  было выражением обычного для беременной желания переставить все «с ног на голову». Она хотела других детей (мальчиков) вместо тех, которые у нее были (больной ребенок и вторая девочка). Она стала постоянно повторять «опять ничего нет», указывая на свой лоб, что тоже относится к комплексам беременности. Пациентка дважды делала аборт — не совсем вынуж­денно — и бессознательно раскаивалась в этом. Сердцебиение  было памятью о либидозных ощущениях от встреч с молодым человеком, который, похоже, имел к ней половое влечение. (Это означало для нее способность рождать мальчиков  и вообще здоровых  детей.) «Пока­лывания изнутри» были истолкованы иначе. Они означали не только паразитов, но также и (как это часто бывает) детей. Здесь встречались два характерных сна: 1. Она видит висящие сумки (кошельки?).  (Истол­кование: если бы она поняла, что хочет повесить своего ребенка, она сберегла бы лишние деньги.) 2. Одна из ее сестер танцует кейк-уок; ее отец присутствует при этом.  (Воспроизведение ее брачной ночи, когда мысль, что ее отец был в лечебнице, испортила ей удовольствие.)
   У Эрны голова имела значение пениса: игрушечный мужчина хотел войти в машину и ударился головой в стекло, после чего автомобиль сказал ему: «Лучше войди правильно!» Автомобиль обоз­начал ее мать, приглашающую ее отца вступить с ней в сношение.
   [6]Эти фантазии относятся к пенису в его «хорошем» и целебном  аспекте.
   [7]Позже мы обсудим связь между наблюдением Эрной сексуальных взаимоотношений между ее родителями и ее неврозом.
   [8]«Я» обращается против «Оно». В то же время «Я» стремится уйти от этой невыносимой ситуации с помощью какой-либо проекции, так как представляет собой враждебный объект, который «Оно» могло бы разрушить его садистским путем с согласия «Сверх-Я». Если «Я» удается таким образом повлиять на союз между «Сверх-Я» и «Оно», то на некоторое время садизм «Сверх-Я», направленный против «Оно», находит выход во внешнем мире. В этом случае первоначальные садистские импульсы, направленные против объекта, усиливаются не­навистью, ранее направленной против «Оно».
   "Так как в реальной жизни у Эрны не было братьев или сестер, ее бессознательный страх и зависть к ним, которые играли такую важную роль в ее психической жизни, обнаружились и оживились именно вследствие анализа. Это еще раз доказывает важность ситуации перенесения в анализе детских неврозов.
   [9]В моей статье «Ранние этапы Эдипового комплекса» (1928) я указывала, что у детей в сексуальных отношениях между собой, осо­бенно если они являются братьями и сестрами, есть фантазии, где они объединяются против своих родителей, и часто такое убеждение помогает им уменьшить свою тревогу и чувство вины.
   [10]Многие дети лишь создают видимость,  что возвращаются к действительности после окончания своих игр. На самом деле они все еще охвачены своими фантазиями.
   [11]Как я позднее обнаружила в ходе моей аналитической работы, страх ребенка перед отравленными экскрементами усиливает его фик­сацию на прегенитальном уровне, заставляя ребенка постоянно убеж­дать себя, что эти экскременты — и его собственные, и объекта стра­ха — являются не вредными, а «хорошими». Именно поэтому Эрна предлагала, чтобы мы делали друг другу «хорошие» анальные подарки и любили друг друга. Но состояния депрессии, за которыми следовали эти игры предполагаемой любви, показывали, что в глубине сознания она испытывала сильный страх и полагала, что мы — т.е. ее мать и она — преследовали и отравляли друг друга.
   "Постепенно я пришла к убеждению, что чрезмерный оральный садизм вызывает ускоренное развитие «Я», а также ускоряет развитие либидо. Таким образом, конституциональные факторы в неврозе Эрны, о которых шла речь, — ее необычайно сильный садизм, слишком быстрое развитие ее «Я» и преждевременная активность ее генитальных импульсов — оказываются связанными между собой.
   [12]3десь мы можем проследить интересную аналогию со случаем, описанным Фрейдом в «Истории детского невроза» (1918). Когда Эрне было пять лет, то есть восемнадцать месяцев спустя после того, как она последний раз видела половой акт между родителями, она вместе с ними навестила свою бабушку и короткое время спала с ними в одной комнате, но не имела возможности видеть их коитус. Тем не менее, каждое утро Эрна удивляла бабушку, говоря: «Папа лежал в постели с мамой и возился с ней там». Рассказ девочки оставался необъяснимым до тех пор, пока ее анализ не показал, что она пред­ставила то, что видела в возрасте двух с половиной и забыла, но это событие, тем не менее, оставило отпечаток в ее памяти. Когда ей было три с половиной года, эти впечатления возобновились, но снова были забыты. Наконец, восемнадцать месяцев спустя похожая ситуация (она спала с родителями в одной комнате) возбудила в ней бессозна­тельное ожидание увидеть те же самые события и пробудила преды­дущие переживания. В случае Эрны первоначальная сцена претерпела Полное вытеснение, но впоследствии она была реактивирована и мгно­венно всплыла в сознании, из-за резкого увеличения таких деструктивных тенденций. В случае Эрны именно возросшая ненависть, вызвавшая тревогу, и привела к болезни.
   *Анализ также вскрыл сильную склонность к меланхолии, свя­занную с ее болезнью. Во время анализа она все время жаловалась на странное чувство, которое ее посещало. Она говорила, что иногда сомневается, не животное ли она. Было доказано, что это ощущение определялось ее чувством вины за каннибальские побуждения. Ее депрессия, которую она обычно выражала словами «Что-то мне не нравится в жизни», как было показано в ходе анализа, оказалась подлинным taedium vitae  (отвращением к жизни (шт.). - Прим. ред.)  и сопровождалась идеями о самоубийстве. Она коренилась в чувстве тревоги и вины, возникавшей в результате орально-садистской интро- екции объектов ее любви.
   **Ср. Абрахам, «Краткий очерк развития либидо» (Abraham, A Short Study of the Development of the Libido, 1924), часть II.
   [13]Я подчеркнула в другом месте, что анализ ребенка, как и взрос­лого, должен проводиться с осторожностью, но критерии должны быть другими. Например, принимая участие в играх и фантазиях ребенка, аналитик на самом деле доставляет ему большее удовлетворение, чем взрослому пациенту, хотя вначале это кажется не так. Ибо игра — это естественная форма самовыражения ребенка, так что участие аналитика в ней не отличается по характеру от того внимания, с которым он следит за словесным самовыражением взрослого пациента, описывающего свои фантазии. Более того, необходимо помнить, что удовлетворение, которое дети получают в своем анализе, является большей частью воображаемым. Эрна на самом деле регулярно мас­турбировала во время сеансов на протяжении определенного периода времени. Но она является исключением. Мы не должны забывать, что в ее случае навязчивая мастурбация присутствовала в том же объеме, в каком она обычно мастурбировала все время, иногда даже в присутствии других людей. Когда принуждение существенно уменьшилось, аналитическая ситуация привела к прекращению мас­турбации во время сеансов и свелась к простому воображению мас­турбации в фантазиях.
   *Под этим я подразумеваю прекращение у нее чрезмерной мас­турбации и мастурбации в присутствии других людей, коренившейся в принуждении, а не прекращение мастурбации вообще.
   [14]Когда Эрна была настолько оторвана от действительности, я имела возможность лишь анализировать материал, связанный с ее фантазиями; но я постоянно прослеживала какую-то нить, хоть и слабую, которая могла связывать эти фантазии с реальностью. Бла­годаря этому по мере постоянного уменьшения ее тревоги, мне удалось постепенно укрепить ее связь с реальностью. В латентный период аналитик очень часто должен заниматься большей частью материалом подобного рода фантазий на протяжении долгого времени, пока он не сможет получить доступ к реальной жизни ребенка и инте­ресам «Я».
   "Наблюдения даже за очень маленькими детьми доказывают, что они полностью схватывают природу ситуации переноса и понимают, что уменьшение их аффектов произошло в результате интерпретации первичной ситуации и связанных с ней аффектов. В таких случаях, например, Петер часто делал различие между мной, которая «была как бы его мамой», и своей «настоящей мамой». Например, заводя и выключая свой мотор, он плевал в меня, и хотел побить, называя меня «капризной бестией». Он яростно отрицал мое истолкование, но каждый раз он снова становился спокойным и нежным и спрашивал: «Значит, я хотел сказать "Бестия" моей настоящей маме, когда папин этот самый входил в маму?»
   [15]В другом случае анализа я также обнаружила, что нападки на мой нос, ноги, голову и т.п. никогда не относились просто к этим частям тела как таковым; они были также направлены против них как символических заменителей отцовского пениса, прикрепленного ко мне или заключенного внутри меня, т.е. внутри матери.
   [16]Из кн.: Навязчивое стремление к признанию.
   Перевод С. Степанова.
   [18]теа culpa — моя вина (лат.).— Прим. перев. 
   [19]Из кн.: Два эссе по аналитической психологии.
   [20]Из кн.: Проблемы невроза, гл. VI (1939).
   [21]Боязнь открытого пространства. — Прим. ред. 
   [22]Из кн.: Самоанализ.
   [23]Из «Книги психосоматических случаев».
   [24]Более подробно об этом лечении и его результате см. The Practice of Group Therapy,  ed. S.R.Slavson (New York, International Universities Press, 1947), p. 197 - 218. В этом отчете Глория названа Лилией Слоэйн, однако оба имени являются вымышленными.