Вечные устои любви.

Тайна тайн.

В чем же суть любви как чувства? В чем основа ее магической силы, которая преобразует всю жизнь любящего?

Любовь - это, пожалуй, самый вершинный плод на дереве человеческих чувств, самое полное выражение всех сил, которые развились в человеке за всю его историю. Это как бы надстройка над глубинными нуждами человека, над первородными запросами его души и тела.

Чувство любви - как бы сгусток всех идеалов человечества, всех достижений человеческих чувств. Впрочем, не только достижений и не только идеалов: в любви вместе со взлетами, видимо, всегда есть провалы, и она вся расколота на зияющие противоречия. Как у солнца есть лучи и есть пятна, как у огня - способность жечь и греть, так и у любви есть свой свет и своя тень, свой жар и свои ожоги.

Пожалуй, это самое сложное и самое загадочное из человеческих чувств, и в ней одной больше тайн и загадок, чем во всех остальных наших чувствах, вместе взятых.

"Можете ли вы дать определение любви как духовно-нравственного и биопсихологического явления?

Можете ли определить ее место среди других человеческих чувств и ее значение для жизни человека?" (Новосибирск, гуманитарный факультет НЭТИ, ноябрь, 1976).

Многие пытались "дать определение" любви, и, к сожалению, почти все эти определения неузнаваемо упрощали любовь. Чувство это такое тысячеликое, что еще никому не удавалось уловить его в сети понятийной логики. Не раз накидывали на него такие сети, но всегда в них оказывалась не "синяя птица любви", а ее жестококрылое подобие, закованное в перья наукообразных и скукообразных словес.

Вот, например, одно из недавних таких определений - из "Словаря по этике" (М., 1983): "Любовь - чувство, соответствующее отношениям общности и близости между людьми, основанным на их взаимной заинтересованности и склонности... Л. понимается в этике и философии как такое отношение между людьми, когда один человек рассматривает другого как близкого, родственного самому себе и тем или иным образом отождествляет себя с ним: испытывает потребность к объединению и сближению; отождествляет с ним свои собственные интересы и устремления; добровольно физически и духовно отдает себя другому и стремится взаимно обладать им".

Такой разговор о любви на враждебном ей языке умертвляет ее, превращает в труп чувства. Это узко понятийный, сухо логический подход, он отсечен от живого образного мышления и потому обречен на провал. Такая унылая ученость не способна ухватить живой трепет любви, ее противоречивейшую многосложность, ее тайны - тот "икс", который всегда пропитывает ее и не поддается никакому выражению словами.

Определение, которое было бы более или менее верным зеркалом любви, должно, наверно, быть плодом понятийного и образного мышления вместе, нести в себе и текст - о том, что в любви ясно, и подтекст - о том, что неясно. (Как говорил Метерлинк, великий бельгийский поэт, "определить слишком точно - значило бы заковать в кандалы").

Оно должно быть очень многозвенным - равным многозвенности любви. В него должно бы входить большое и сложное переплетение мыслей; каждая из них как бы ухватывает один из лучей этого чувства, а все вместе, в единстве, они как бы вбирают в себя весь сноп этих лучей, все их переливы друг в друга. И такое определение, наверно, должно бы не начинать, а венчать разговор о любви, быть его сгущенным итогом, выводом из всего, что было сказано обо всех гранях любви.

Впрочем, такая полная формула больше нужна, наверно, для научных целей - для психологии, для работы брачных консультаций и службы семьи. Для обихода достаточно, по-моему (вернее, полу-достаточно), тех блистательных, но не исчерпывающих слов, которые сказал Стендаль:

"Любить - значит испытывать наслаждение, когда ты видишь, осязаешь, ощущаешь всеми органами чувств и на как можно более близком расстоянии существо, которое ты любишь и которое любит тебя".

В самом деле, любовь - это как бы пир всех чувств, в ней участвуют наслаждения зрения, слуха, осязания, вкуса, обоняния - это знали еще в древней Индии и Аравии. В самом деле, это сильнейшая тяга к слиянию - и душевному, и физическому, тяга к тому, чтобы всем своим существом быть как можно ближе к любимому человеку.

Но это только "часть" любви, одно лишь ее эмоционально-наслажденческое измерение. Да и не только любовь подходит к этим словам Стендаля, а и влюбленность - чувство менее сложное, менее многогранное.

Двойная оптика любви.

"Почему, когда влюбишься, она кажется самой лучшей на свете, а как узнаешь поближе, видишь - все это обман, ничем она не лучше других?" (Берег Чудского озера, Эстония, летний лагерь молодежи, июль, 1974).

Одна из главных загадок любви - ее странная, как бы двойная оптика. Достоинства любимого человека она увеличивает - как бинокль, недостатки уменьшает - как перевернутый бинокль.

Иногда неясно даже, кого мы любим - самого ли человека или обман зрения, его розовое подобие, которое сфантазировало наше подсознание.

Константин Левин влюбился в Кити, и у него возникло странное ощущение. "Для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт - это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт - она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого".

В таком подъеме любимого человека на пьедестал просвечивает одна из самых драматических, самых морочащих загадок любви.

Человечество знало о ней тысячелетия: недаром у Купидона из древних мифов была повязка на глазах, недаром Лукреций, римский поэт I в. н. э., говорил, что ослепленные страстью видят достоинства любимых там, где их нет, и не замечают их недостатков. Полтора века назад Стендаль попытался объяснить эту загадку своей теорией кристаллизации. Он писал в книге "О любви", что если в соляных копях оставить простую ветку, то она вся покроется кристаллами, и никто не узнает в этом блистающем чуде прежний невзрачный прутик. То же, говорил он, происходит и в любви, когда любимого человека наделяют, как кристаллами, тысячами совершенств.

"Полюбив, - писал он, - самый разумный человек не видит больше ни одного предмета таким, каков он на самом деле". "Женщина, большей частью заурядная, становится неузнаваемой и превращается в исключительное существо". Поэтому, говорит он, в любви "мы наслаждаемся лишь иллюзией, порождаемой нами самими".

Это, наверно, крайность, и вряд ли стоит считать всякую любовь чувством Дон-Кихота, которому грязная скотница казалась прекрасной принцессой. Но разве не верно, что любовь чуть ли не наполовину соткана из нитей фантазии?

Впрочем, еще один союз красностей - рядом с обманом зрения в любви есть такое ясновидение, которое недоступно, пожалуй, никакому другому чувству. Любящий видит в любимом такие его глубины, о которых часто не знает и он сам. Свет любви как бы высвечивает в человеке скрытые зародыши его достоинств, ростки, которые могут раскрыться и расцвести от животворного света любви.

Ясновидение любви - как бы чувствование потаенных глубин человека, безотчетное ощущение его скрытых вершин. Это как бы прозрение его неразвернутых достоинств, предощущение непроявленных сил, которые могут вспыхнуть от огня любви - и поднять человека к его внутренним вершинам.

Интуиция влюбленного - странное увеличительное стекло: в зернах, которые заложены в человеке, она как бы видит уже расцветшие злаки, искры предстают перед ней пламенем, и ясновидение любящего выступает как чувство-"гипотеза", чувство-прогноз - чувство, которое видит человека в его возможностях, видит его таким, каким он мог бы стать. Это как бы подсознательное предвосхищение того идеального расцвета, к которому человек может прийти в идеальных условиях и не может - в обычных.

Откуда взялся этот гибрид ослепления и дальновидения, прозрения и обмана зрения? Зачем он и как он проник в человеческую любовь?

У него нет прямой, ближней цели, а есть, возможно, непрямая, дальняя, и она очень много значит для человечества. Двойная оптика любви - это, пожалуй, самый пылкий психологический двигатель, который влечет нас к высотам человечности: он побуждает человека хотя бы в чем-то делаться таким, каким его видят украшающие глаза любви.

Так это или нет, неясно, но любовь от начала до конца расколота на полюсы, которые - загадка загадок - то и дело превращаются друг в друга. Это и розовое приукрашивание любимого человека, и рентгеновское проницание в него; это предвосхищение вершин в другом человеке, открытие глубин его души - и резкое, лживое преувеличение таких вершин и глубин; это чувство-иллюзия, чувство-обман - и чувство-предвидение, чувство-прогноз сразу.

И рождает такое двоение одно и то же свойство любви: ее улучшающие глаза, ее добавляющее зрение, которое видит в человеке больше, чем в нем есть, - видит его то ли приукрашенным, идеализированным, то ли таким, каким он может стать от вздымающей силы любви.

Интересно, что в самом строении человеческих нервов есть черты, которые помогают этой двойной оптике. Как выяснили физиологи, приятные, положительные ощущения проводятся по нервам лучше, чем неприятные, отрицательные. Передавая в мозг приятные ощущения (зрительные, осязательные, вкусовые, слуховые), нервная система усиливает их, передавая неприятные - ослабляет. Приятные ощущения как бы ставятся под увеличительное стекло, неприятные - под уменьшительное.

Значит, биологические основы двойной оптики лежат в строении самих наших нервных механизмов, в глубинах самой нервной организации. Может быть, эти нервные механизмы двойной оптики - один из устоев нашей повышенной жизнестойкости, одна из скрытых пружин эволюционного возвышения человека. Но, может быть, двойная оптика ощущений - это первичная основа всякой жизни, сама ее суть - безотчетная тяга к радости, наслаждению, счастью.

Любовь и влюбленность - резкие усилители этой обычно незаметной оптики. Фокусируясь на близком человеке, эта двойная призма рождает вереницы парадоксальных - обратных норме - чувств: маленькие, с песчинку, проблески человеческих достоинств видятся как слитки, а веские, как камни, изъяны всего лишь царапают, как песчинки...

Ученые ищут в мозгу центры, которые излучают такие парадоксальные чувства, строят самые разные предположения о них. Лорис и Марджери Милн, авторы книги "Чувства животных и человека", пишут: "В нашем мозговом аппарате скрываются некие таинственные чувства, для которых еще не найдены специальные органы. Возможно, позже докажут, что почти все эти непонятные чувства связаны с "центром удовольствия", недавно локализованным в мозгу"3.


3 Лорис Милн, Марджери Милн. Чувства животных и человека. М., 1966.


Милны говорят, что возбуждение этого центра удовольствия заменяло подопытным зверькам еду, половое наслаждение, радости общения. Голодные крысы отворачивались от кормушки, поилки, от других крыс и до изнеможения жали на педальку, от которой шли радостные импульсы в их центр удовольствия.

Но Милнов, пожалуй, стоит уточнить. Во-первых, это не центр, а целая зона удовольствия - в нее входят центры голода, жажды, полового чувства (либидо - от латинского "желание, страсть"). Интересно, что эта зона удовольствия занимает 35 процентов мозга у крысы, а зона неудовольствия - всего лишь 5 процентов. Это, наверно, тоже говорит о биологической сути земной жизни - о первородной тяге "живой материи" к наслаждению жизнью, к ее радостному переживанию.

Во-вторых, у человека дело обстоит куда сложнее - таинственные чувства рождает не только его мозговой аппарат. Как уже говорилось, внемозговые нервные волокна усиливают и ослабляют наши ощущения, создают обманные, парадоксальные отклики. Видимо, в человеке, существе невероятно сложном, таинственные чувства источает и мозг, и сердце, и нервы, и, может быть, весь организм...

Главный закон всех эмоций.

Но главная основа двойной оптики - это, наверно, принцип доминанты (господства), важнейший принцип работы мозга. В чем он состоит? Царящий в мозгу очаг возбуждения как бы подчиняет себе другие очаги, присваивает себе сигналы, идущие к ним, льет чужую воду на свою мельницу. Мозг усиленно впитывает одни сигналы и как бы не видит другие, даже противоположные - перекрашивает их в чужой цвет.

Великий физиолог А. А. Ухтомский, создатель учения о доминанте, говорил, что доминанта - это "чувствительность и наблюдательность в одну сторону", "вылавливание из окружающего мира по преимуществу только того, что ее подтверждает". Пожалуй, все наши эмоции работают по такому принципу.

У каждой из них как бы две линзы - увеличивающая и уменьшающая. Положительные, принимающие эмоции видят достоинства вещей через увеличительное стекло, а недостатки - через уменьшительное. Отрицательные, отвергающие эмоции, наоборот, видят через увеличительное стекло недостатки вещей, а достоинства - через уменьшительное.

Положительной эмоцией правит двойная светлая оптика, отрицательной - двойная темная. Эмоция, видимо, всегда преувеличивает впечатления своего знака и преуменьшает - обратного. Но чем слабее эмоция, тем слабее и ее двойная оптика, чем сильнее - тем сильнее и эта оптика.

Принцип двойной оптики - это, возможно, основной закон работы всех наших эмоций, и он резко двояк. Он круто усиливает энергию человека, нужную, чтобы добыть то, что нравится, или спастись от того, что опасно. Поэтому односторонность эмоций - один из главных трамплинов для всех взлетов человека, всех его открытий и достижений.

Но та же односторонность - главная эмоциональная пружина всей слепоты человека, всех его провалов, самообманов - будничных и исторических, бытовых и "бытийных".

Природа человека двойственна, и в идеале каждый порыв эмоций стоило бы уравновешивать сознанием. У сознания куда более точная оптика - не двойная, а почти зеркальная, "один к одному". Союз этих двух оптик резко усиливает их сильные стороны и ослабляет слабые. И чем горячее эмоция, тем больше ей нужен союз с сознанием - потому что чем мощнее мотор, тем сильнее должен быть и тормоз...

"Ваши слова о двойной оптике очень растревожили меня. Искренне ли чувство к человеку, если в нем прежде всего ищешь недостатки, стараешься увидеть худшие черты его характера? В то время как должно быть наоборот..." (Завод им. Сухого, декабрь, 1980).

Двойная оптика чаще всего - спутник пылкой, весенней поры любви или бурного, горячего чувства. Когда пылкость чувств спадает, слабеет и двойная оптика, романтическую призму чувств начинает теснить реалистическая призма сознания. Радужная оптика не умирает, но умеряется, она уже не ведет мелодию чувств, а служит ей тихим аккомпанементом, полузаметным или почти незаметным...

Двойной оптики может не быть и у рационалов; ее может не быть и при слабом влечении. Она может не возникать и у человека с сильным чувством неполноценности; его подсознание подавляет эту оптику, не дает ей родиться: оно как бы хочет уравновесить этим свое чувство неполноценности, уравнять нравящегося человека с собой.

Двойной оптики может не быть и у тех, кто опасается за свое будущее с нравящимся человеком. Интуиция фокусирует его на минусах этого человека, как бы сигналит о возможном провале...

Двойная оптика - признак или нормального течения чувств, или их зеленого, юного бурления, голодной жажды любви. Отсутствие двойной оптики - сигнал об отходе от нормального течения чувств. Это как бы подсознательный загляд каких-то таинственных глубин человека вперед, в будущее, как бы предостережение о возможном крахе чувств - то ли из-за своих минусов, то ли из-за минусов близкого человека, то ли из-за несовместимости тех и других минусов.

Другое дело - приглушенность двойной оптики, ее звучание под сурдинку: она может быть и нормой, когда кончился дебют любви и начался (говоря тем же шахматным языком) ее миттельшпиль, "середина". Впрочем, если такая приглушенность нарастает, усиливается, это может быть и отзвуком угасающей любви, знаком ее конца, эндшпиля...

Везде тут, видимо, царит двоякость, нигде нет единого канона на все случаи жизни, а есть много вариантов, похожих, полупохожих или совсем не похожих друг на друга...

Между смертными и бессмертными.

О розовом зрении любви люди знали с незапамятных времен. Но о провидческих глазах любви, о ее ясновидении совсем не говорится ни в старых трактатах о любви, ни в новой литературе. Непонятно, почему, но за всю историю человечества этот лик любви не увидел, кажется, ни один поэт, ни один мыслитель. Может быть, дело в том, что жизнь была враждебна этому лику, не давала ему проявиться, и уделом любви была драма, трагедия, а не идиллия?

Впрочем, один человек - писатель и мыслитель сразу - нащупал это странное свойство.

Когда Пьер Безухов полюбил Наташу, в нем появилась загадочная проницательность. "Он без малейшего усилия, сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем все, что было хорошего и достойного любви". "Может быть, - думал он, - я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда-либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что... я был счастлив".

В этих словах явно есть парадокс - особенно если вспомнить старую истину, что любовь оглупляет человека. (Это, впрочем, полуистина, потому что любовь, как и все сильные чувства, и оглупляет и углубляет: она может притуплять обычный ум, но она резко усиливает интуицию - ум подсознания и сверхсознания). Толстой как бы говорит, что любовь делает человека умнее, что безумие влюбленного - это естественное, нормальное отношение к жизни, и оно кажется безумием только потому, что в жизни царят неестественные нормы.

Конечно, такое отношение к людям обманчиво и утопично, оно схватывает в них только одну сторону, резко приукрашивает их. Но здесь просвечивает и важная черта человеческой природы - наша стихийная тяга к идеалу.

Тяга эта очень сильна у детей: они наивно верят в человеческое совершенство, и любая слабость близкого человека поражает их как горестный удар. Тяга эта сильна и у тех, кто любит, и часто бывает, что чем сильнее любовь, тем сильнее и эта тяга.

Человек, который любит, видит в жизни куда больше красоты, чем тот, кто не любит. Возникает как бы особая эстетика любви - серая пелена привычности спадает с вещей, и человеку открывается их подспудная прелесть.

Любовь меняет все восприятия человека, делает их куда более чуткими к красоте. Эти восприятия, видимо, несут в себе тягу людей к совершенной жизни, к жизни, которая строится на законах красоты, добра, свободы, справедливости. И очень важно, что это тяга не просто разума, а и безотчетных чувств, самых глубоких эмоциональных глубин человека.

Значит, самому миру человеческих чувств больше всего отвечает гармонический уклад жизни, и сама естественная природа человека бессознательно тянется к такому укладу. Значит, и чувства, и разум человека одинаково тяготеют к тому устройству жизни, в котором воплотились высшие идеалы человечества.

Тяга к гармонии, к идеалу - родовое стремление человека, естественное, заложенное в самой его общественной природе. Эта тяга появилась в людях уже в первобытные времена. Она отчетливо отпечаталась в древней мифологии, которая родилась еще до религии - в ассирийской, египетской, греческой, индийской, китайской, в мифологии всех племен Австралии, Африки, Океании, Америки.

Мифология - это ведь не просто "ложное объяснение движущих сил жизни". Это прежде всего вид утопии, вид создания идеала. В образе всемогущих богов и героев воплотились - в детском, сказочном виде - идеалы древних людей, их стремление быть владыками тех сил, чьими рабами они были. И хотя эти идеалы выступали тогда в испуганной, искаженной страхом и незнанием форме, они вобрали в себя тягу людей к совершенству, их стремление быть всезнающими, всесильными, всемогущими.

В древней мифологии уже были собраны почти все главные мечты человечества, которые живут и сейчас: тяга к повелеванию бегом ветров, течением рек, тяга к могучему труду, которому все доступно, к мгновенно быстрому передвижению и полетам, к свободной от нужд и тягот жизни, к равенству и справедливости. Это были первые великие социальные утопии и в них впервые появились зародыши тех всечеловеческих идеалов, знамя которых потом подхватили лучшие силы человечества.

Двадцать четыре века назад Платон создал первую в человеческой культуре философию любви; она была очень крупным шагом в постижении человеческой любви, а позднее стала истоком для большинства любовных теорий.

Любовь для Платона - двойственное чувство, она соединяет в себе противоположные стороны человеческой природы. В ней живет тяга людей к прекрасному - и чувство чего-то недостающего, ущербного, стремление восполнить то, чего у человека нет. Эрот двулик, говорит Платон, он несет человеку и пользу и вред, дает ему зло и добро. Любовь таится в самой природе человека, и нужна она для того, чтобы исцелять изъяны этой природы, возмещать их.

Так впервые в нашей цивилизации возникла мысль о великой вздымающей силе любви, о ее роли творца, исправителя людской природы, ваятеля лучшего и целителя худшего в ней.

Одна из основ любовной теории Платона - его учение о крылатой природе души. Человек для Платона, как и для других идеалистов, состоит из бессмертной души и смертного тела. Душа человека - маленькая частица "вселенской души", и сначала она парит в "занебесной области", по которой разлита "сущность", "истина" - великое первоначало всего мира.

Потом душа теряет крылья, не может больше витать в божественном мире и должна найти себе опору в смертном теле.

Но, живя в нем, частичка вселенской души рвется назад, в занебесную область. А чтобы вернуться туда, ей надо окрылиться, восстановить крылья. Именно это и делает любовь: когда человек начинает любить, его душа как бы вспоминает занебесную красоту, занебесную сущность жизни, и это окрыляет ее. Любовь, по Платону, дает человеку исступление, и это исступление - мостик между смертным и бессмертным миром. Таинства любви ведут человека к высшим таинствам жизни, к ее сущности, они дают душе вспомнить отблески великой божественной истины, в которой она жила.

Поэтому любовь у Платона - лестница, которая ведет к смыслу жизни, к бессмертию. Это гигантски важная часть человеческого существа, одно из самых главных проявлений человеческой природы. Любовь превращает человека в часть мирового целого, связывает его с землей и небом, с основами всей жизни. Она делает человека больше, чем он есть - поднимает его над самим собой, ставит между смертными и бессмертными...

В мифологическом, карнавальном наряде здесь выступает самая державная, самая стратегическая роль любви - и самое неясное ее свойство: ее загадочная сила, которая прорывает тленные путы будней, вздымает человека над бренным миром и делает его как бы надчеловеком, как бы полубогом...

Из недр души.

Рождение любви - вереница громадных и незримых перемен в человеке. В нем совершаются таинственные, неясные нам внутренние сдвиги, мы видим только их результаты, а какие они, как текут - не знаем.

Тургенев в повести "Ася" сделал важное психологическое открытие о том, как рождается любовь.

Встретив Асю, герой повести ничего не почувствовал к ней, кроме обычного любопытства. Но вечером он вернулся к себе в странном состоянии - полный "беспредметных и бесконечных ожиданий". "Я чувствовал себя счастливым... - говорит он. - Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чем не думал..." Он еще ничего не знает о том, что с ним, а его подсознание уже знает об этом - знает и говорит об этом на своем языке - языке смутных чувств, непонятных томлений.

Это первые крадущиеся шаги влюбленности - воздушные, невидимые, неосязаемые. Это не стрела Амура, которая одним ударом врывается в сердце, а медленные струйки ощущений, которые незаметно втекают в душу - и бередят, тревожат ее своей непонятностью.

На другой день Ася не понравилась герою. Вечером - опять без причин - он вдруг почувствовал острую и ноющую тоску, мертвенную тяжесть в сердце. Начинается бунт подсознания - первый ответ души на вкрадывающуюся в нее любовь. Подсознание как бы выходит из повиновения, роль его во внутренней жизни человека круто, скачком вырастает. Оно выдвигается на авансцену психологии, начинает играть первую скрипку в многоголосой музыке наших ощущений. Подсознание делается деспотом души, правит ею, вселяя в нее непонятные метания чувств - маятник от счастья к горю, от радости к тоске...

Спустя еще немного в нем возникают новые ощущения - куда более пронзительные и поэтому ясные. "Во мне зажглась жажда счастья... - понял герой. - Счастья, счастья до пресыщения - вот чего хотел я, вот о чем томился..."

Это уже переход влюбленности из подсознания в сознание, первый ее шаг из тайных глубин души в явные для взгляда пределы. Завладев подсознанием, влюбленность завоевывает оттуда все новые пространства в душе. Сила ее стала такой, что она уже осознается, делается внятной для разумения.

Тысячелетиями люди думали, что любовь входит в человека мгновенно, как вспышка молнии. Потом стали понимать, что с первого взгляда начинается не любовь, а влюбленность, и только после она может стать - или не стать - любовью.

Рождение любви - не мгновенный удар, а постепенная перестройка всей внутренней жизни человека, переход ее - звено за звеном - в новое состояние. Новое для человека ощущение, входя в ряд его привычных чувств, изменяет их одно за другим, просвечивает сквозь них, - как капли краски, падая в воду, сначала неуловимо, а потом все ярче меняют ее цвет.

Великая роль подсознания.

"Что такое подсознание, что известно о его структуре? И как вы понимаете душу?" (ДК завода "Салют", ноябрь, 1981).

Подсознание - это как бы огромный внутренний космос, в котором таятся многие пружины наших чувств и поступков. Подсознательные ощущения отличаются от сознательных прежде всего своей силой. Это тихие ощущения, они слабо мерцают, незаметно светятся в нас, и поэтому мы не чувствуем, как они текут в глубинах души, как они возникают и гаснут.

Таких ощущений большинство: мы осознаем, чувствуем едва ли миллионную долю всего, что происходит в нас и вокруг4. Среди таких бессознательных ощущений - тьма ежесекундных сигналов от нашего тела: мы ощущаем эти сигналы, только когда они делаются ненормальными, причиняют нам боль, неудобство.


4 Ученые установили, что наше сознание улавливает сто единиц информации в секунду, а подсознание - миллиард.


Вся автоматика нашего организма, все будничные пружины психики работают в бессознательном режиме. Подсознание - мудрое устройство человеческой психики и, пожалуй, одна из самых главных опор живой жизни вообще. Если бы от сигналов, текущих в мозг, осознавались не тысячные доли процента, а хотя бы один процент, живые существа были бы обречены на смерть: они должны были бы только слушать свои ощущения, только переживать их, как это бывает с тяжело больными людьми, или с душевно ненормальными, или с теми, чье подсознание отравлено горем, тоской...

Именно благодаря подсознанию мы не находимся в плену у своих ощущений, именно благодаря этой освободительной роли подсознания достигло таких огромных высот человеческое сознание.

Многие думают, что подсознание - это только инстинкты, телесные ощущения, автоматические регуляторы организма. Но подсознание - не биологический придаток сознания, а глубинная зона психики, в которой, наверно, есть самые разные слои - и биологические, и психологические, и умственные.

Все наши ощущения - зрительные, слуховые, вкусовые, обонятельные, осязательные - бывают и осознанными, и неосознанными.

Все наши чувства - любовь и ненависть, дружба и презрение, симпатия и антипатия - несут в себе осознаваемые и неосознаваемые слои.

И наши мысли, перед тем, как осознаться, проходят, очевидно, какой-то путь в подсознании. Особенно касается это интуитивных мыслей, мыслей-озарений, которые вдруг непонятно как высвечиваются в мозгу.

Впрочем, в последнее время этот слой психики начинают именовать надсознанием, сверхсознанием - но об этом чуть дальше.

Что касается слова "душа", то психологи, пожалуй, напрасно отказались от него. Слово "психика" произошло от древнегреческого слова "душа", психэ, и в сегодняшнем обиходе под душой понимают или эмоциональный срез психики - психику без логического рассудка, рационального слоя, или всю психику, но как бы с отодвинутым на задний план рассудком, который заслоняется чувствами.

Говоря упрощенно, под душой здесь понимают как бы детскую, исходную психику, психику, в которой правят чувства и образное мышление, а логическое мышление подчинено им. В таком вот смысле слово "душа" и применяется в этой книге.

"Ты - это я".

Любовь - не просто влечение к другому человеку: это и понимание его, понимание всей душой, всеми недрами ума и сердца. Французы недаром, наверное, говорят: быть любимым - значит быть понятым.

Пожалуй, именно поэтому так часто поражаются влюбленные, особенно девушки: как глубоко он понимает меня, как точно угадывает самые смутные мои желания, как он схватывает с полуслова то, что я хочу сказать. Такая сверхинтуиция, которую рождает любовь, такое со-чувствование с чувствами другого человека - один из высших взлетов любви, и оно дает невиданные психологические состояния - блаженство полнейшей человеческой близости, иллюзию почти полного физического срастания двух душ.

Гармония "я" и "не я", которая бывает в настоящей любви, тяга к полному слиянию любящих - одна из самых древних загадок любви. О ней тысячи лет писали поэты и философы; еще Платон говорил, что влюбленный одержим "стремлением слиться и сплавиться с возлюбленным в единое существо". Но, пожалуй, ярче других это странное психологическое состояние понял Лев Толстой.

...Константин Левин из "Анны Карениной" пережил после свадьбы поразительное - и, видимо, не придуманное - ощущение. (Толстой вообще вложил в своего героя много собственных чувств, и не случайно, пожалуй, фамилия героя происходит от имени автора). Как-то Левин опоздал домой, и перенервничавшая Кити встретила его горькими упреками. Он оскорбился на нее, хотел сказать ей гневные слова, "но в ту же секунду почувствовал, что... он сам нечаянно ударил себя". "Он понял, что она не только близка ему, но что он теперь не знает, где кончается она и начинается он". "Она была он сам".

Это физическое ощущение своей слитности с другим человеком - ощущение совершенно фантастическое. Все мы знаем, что в обычном состоянии человек просто не может ощущать чувства другого человека, переживать их. И только во взлетах сильной любви бывает странный психологический мираж, когда разные "я" как бы сливаются друг с другом, - как будто токи любви смыкают между собой две разомкнутые души, как будто между нервами любящих перекидываются невидимые мостики, и ощущения одного перетекают в другого, становятся общими - как голод и жажда у сиамских близнецов...

Обычная забота о себе как бы меняет вдруг место жительства и переходит в другого человека. Его интересы, его заботы делаются вдруг твоими. Это чуть ли не буквальное "переселение душ" - как будто часть твоей души перебралась в тело другого человека, и ты теперь чувствуешь его чувства так же, как свои.

Тут как бы происходит прыжок через известные нам биологические законы, они явно и вопиюще нарушаются. Все мы, наверно, знаем, что наши ощущения замкнуты своим телом, и человек просто не может чувствовать чужие ощущения. И если он все же чувствует их, то, наверно, не "физически", нервами, а "психологически" - то ли воображением, то ли каким-то шестым чувством - еще не ясной нам, таинственной способностью мозга.

Может быть, психологические ощущения менее жестко привязаны к телу, чем физические, и силой любви они могут как бы улавливаться "на расстоянии", как улавливаются гипнотические внушения и телепатемы?

Но откуда берется такая телепатия чувств5, и какие токи текут в это время в душах и нервах любящих, неясно: психологам и физиологам еще предстоит разгадать эту загадку, открыть ее биопсихическую природу.


5 Телепатия (греч.) - "дальночувствие", чувствование на расстоянии.


Кстати, помочь здесь могут и исследования детской психологии. У маленьких детей невероятно сильно развито со-чувствие чувствам близкого человека.

Малыши почти так же остро переживают горести и радости своих близких, как и те сами. У них есть как бы особый класс чувств - "чувства-отклики", "зеркальные чувства", и они звучат как эхо чувств, которые испытывают их родные.

Психология bookap

Возможно, разгадав биопсихическую природу этих чувств, психологи получат ключ к важным психологическим загадкам любви.

Так это или нет, но любовь необыкновенно утончает, обогащает всю жизнь нашего духа и тела, рождает в людях глубокое проницание в психологические недра друг друга.