Часть II. Любовь


...

Риск обязательства


Поверхностное или глубокое, обязательство всегда является основанием, фундаментом подлинно любовных отношений. Серьезное обязательство не гарантирует успеха отношений, но способствует их укреплению больше, чем любой другой фактор. Легкомысленное обязательство со временем может усилиться; если же этого не происходит, то отношения обычно распадаются или становятся нестабильными и нездоровыми. Часто мы не осознаем, на какой огромный риск идем, взяв на себя серьезное обязательство. Я уже говорил о том, что одна из функций инстинктивной влюбленности состоит в том, чтобы окутать участников магическим покровом всемогущества и тем самым даровать им благословенную слепоту к рискованности предприятия, которое именуется браком.

Я, например, был достаточно спокоен до той минуты, когда моя жена соединила свою руку с моей перед алтарем: в этот миг я задрожал всем телом; охвативший меня ужас был так силен, что я не помню почти ничего из последующей церемонии и праздничного приема. Как бы там ни было, именно наше чувство долга после бракосочетания позволяет нам выдержать переход от влюбленности к настоящей любви. Так же и чувство долга после зачатия преображает нас, биологических родителей, в родителей психологических.16 Обязательство — неотъемлемое внутреннее свойство всяких подлинно любовных отношений. Каждый, кто искренне заботится о духовном росте другого человека, знает, сознательно или бессознательно, что существенно помочь этому росту можно только при условии постоянства, надежности отношений. Дети не могут достичь психологической зрелости в атмосфере непредсказуемости, за которой стоит призрак беспризорности. Супруги не смогут никаким разумным способом разрешить универсальные проблемы семейной жизни — такие, как зависимость и независимость, доминирование и подчиненность, свобода и верность, — если у них нет уверенности в том, что сама дискуссия по этим проблемам не разрушит их союз.


16 Вся важность различий между биологическим и психологическим отцовством (или материнством) изящно показана и конкретизирована в книге Goldstein, Freud and Solnit, Beyond the Best Interest of the Child (Macmillan, 1973).


Проблемы обязательства лежат глубоко в основе большинства психических нарушений и решающим образом влияют на ход психиатрического лечения. Индивидуумы с отклонениями личности склонны ограничиваться поверхностными, мелкими обязательствами; если же эти отклонения значительны, то чаще всего такие пациенты вообще не могут брать на себя обязательств. И дело не столько в том, что они боятся рисковать и связывать себя, сколько в их глубоком непонимании самой сущности обязательства. Поскольку их родители не смогли быть обязательными по отношению к ним как к детям, то и дети выросли, не имея опыта обязательства. Обязательство для них абстрактное понятие, лежащее за пределами их познаний, феномен, о котором они не имеют представления.

Невротики, наоборот, обычно сознают смысл обязательства, но страх перед ним чаще всего парализует их. История их раннего детства, как правило, подтверждает, что родители были достаточно обязательны по отношению к ним и, как результат, у детей сформировалось чувство долга. Но утрата в дальнейшем родительской любви (смерть родителей, хроническое невнимание или антипатия с их стороны и т. п.) формирует у детей опыт невыносимого страдания от безответной преданности. И тогда, естественно, их начинает пугать даже мысль о новых обязательствах. Исцелить подобную рану может только последующий длительный опыт более глубокой и надежной преданности. Вот почему — помимо других причин — обязательность является краеугольным камнем психотерапевтических отношений. Иногда я содрогаюсь при мысли о масштабе моих действий, когда беру еще одного пациента на длительное лечение. Ибо для того, чтобы состоялось существенное исцеление, психотерапевт должен вложить в свои отношения с новым пациентом такое же глубокое и искреннее обязательство, какое глубоко любящие родители несут перед родными детьми. Степень заинтересованности врача и его верности интересам пациента обычно легко проверяется и всегда видна в тысячах проявлений в течение многих месяцев или даже лет лечения.

Рейчел, холодная и внешне безукоризненная молодая женщина двадцати семи лет, пришла ко мне на прием после непродолжительного замужества. Марк ушел от нее из-за ее фригидности. «Я знаю, что я фригидна, — рассказывала Рейчел, — но я думала, что со временем раскроюсь с Марком. Однако этого не произошло. Я думаю, Марк здесь ни при чем. Секс не приносил мне удовольствия никогда и ни с кем. Да, по правде говоря, я и не уверена, что мне это нужно. Одна часть меня хочет этого, хочется в конце концов счастливого замужества, и я вовсе не прочь быть нормальной, ведь нормальные люди вроде бы находят в сексе что-то восхитительное. Но другая часть меня предпочитает, чтобы я оставалась такой, какая есть. Марк все время просил меня, чтобы я расслабилась и дала себе волю. Но, кажется, я не хочу давать себе волю, не хочу расслабиться — даже если бы и могла».

На третьем месяце нашей совместной работы я заметил Рейчел, что она каждый раз еще до начала сеанса по меньшей мере дважды говорит мне «Благодарю вас»: первый раз — когда я встречаю ее в приемной, а второй раз — входя в кабинет.

— Разве плохо быть вежливой? — спросила Рейчел.

— Само по себе это хорошо, — ответил я, — но в данном случае в этом ведь нет необходимости. Вы ведете себя так, словно вы тут гостья, да к тому же не уверены, что желанная.

— Но я действительно гостья. Это ваш дом.

— Это правда, — сказал я. — Но правда и то, что вы платите сорок долларов за каждый проведенный здесь час. Вы приобрели это время и это пространство, а поскольку приобрели, то имеете на него право. Вы не гостья. Этот кабинет, приемная и наше совместное время принадлежат вам по праву. Они ваши. Вы заплатили мне за них, почему же вы благодарите за то, что уже и так ваше?

— Я не могу поверить, что вы действительно так считаете! — воскликнула Рейчел.

— Тогда вы, очевидно, уверены в том, что в любой момент я могу выставить вас отсюда. Вы чувствуете, что вполне возможно, что однажды утром вы придете на сеанс и услышите от меня: «Рейчел, работа с вами превратилась в сплошную скуку. Я решил больше не видеться с вами. Прощайте и всего вам наилучшего».

— Именно так я и чувствую себя, — согласилась Рейчел. — Я никогда раньше не думала о таких вещах как о моем праве, тем более если это относится к другому человеку. И что же, вы хотите сказать, что не могли бы меня выставить отсюда?

— Да нет, мог бы, конечно. Но я не сделаю этого. Я не захочу этого делать. Помимо прочего, это неэтично. Послушайте меня, Рейчел. Когда я берусь, как в вашем случае, за продолжительное лечение, то беру на себя и обязательство по отношению к этому случаю и к этому пациенту. И по отношению к вам я взял на себя обязательство. Я буду работать с вами так долго, как потребуется, — год, пять лет или всегда. Я не знаю, прекратите ли вы ваше лечение тогда, когда будете здоровы, или раньше; но когда бы это ни произошло, это будет ваше решение. Только вы можете прекратить наши отношения. Пока я жив, мои услуги всегда будут доступны вам, как только вы пожелаете.

Мне не составило труда понять проблему Рейчел. В начале лечения ее бывший муж Марк сказал мне: «Я думаю, к этому больше всех приложилась ее мамаша. Это замечательная женщина. Из нее мог бы получиться генеральный директор „Дженерал моторс“, но я не уверен, что она хорошая мать». Он оказался совершенно прав. Рейчел росла или, лучше сказать, выращивалась в такой атмосфере, где ее ни на минуту не покидало чувство, что при малейшем несоответствии «курсу» ее могут просто выгнать из дому. Вместо того чтобы дать Рейчел уверенность, что ее, ребенка, место в доме совершенно надежно — а такая уверенность приходит только от преданных, обязательных родителей, — мать неизменно внушала ей прямо противоположное: как наемному работнику, Рейчел гарантировалось ее положение только при условии, что она будет делать все, что от нее требуется, и вести себя соответственно родительским ожиданиям. Если ее положение в родном доме не было надежным, как могла она чувствовать себя в безопасности в моем кабинете?

Такие травмы, обусловленные отсутствием обязательства, преданности со стороны родителей, не исцеляются несколькими словами, беглым утешением и поверхностным ободрением. С ними необходимо работать повторными курсами, каждый раз на все более глубоком уровне. Одна такая «проработка» стала возможной только через год с лишком после начала лечения. Мы сосредоточили наше внимание на том факте, что Рейчел никогда не плакала в моем присутствии — иными словами, «не давала себе воли». В одном из сеансов, когда она рассказывала об ужасном одиночестве из-за постоянной необходимости быть начеку, я почувствовал, что она вот-вот зарыдает, но необходим какой-то легкий толчок от меня. Тогда я сделал нечто непредусмотренное: я наклонился над кушеткой и, притронувшись рукой к ее голове, пробормотал: «Бедняжка Рейчел, бедняжка». Попытка оказалась неудачной: Рейчел вся сжалась и тут же села на кушетке, глядя на меня сухими глазами.

— Я не могу сделать это, — сказала она. — Я не могу дать себе волю.

Это был уже конец сеанса. А придя на следующий сеанс, Рейчел не легла, как обычно, на кушетку, а села.

— Теперь ваша очередь говорить, — объявила она.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Вы расскажете мне обо всем, что у меня не в порядке. Я был озадачен.

— Я все-таки не понимаю, что вы имеете в виду, Рейчел.

— Это наш последний сеанс. Нужно подвести итоги, определить, что у меня не в порядке, определить причины, по которым вы больше не можете лечить меня.

— Я совершенно не могу понять, что происходит, — сказал я.

Теперь пришла очередь Рейчел удивляться.

— Как же, — сказала она, — в прошлый раз вы хотели, чтобы я заплакала. Вы давно уже хотите, чтобы я заплакала. В прошлый раз вы сделали все, что могли, чтобы помочь мне заплакать, и все-таки я не смогла. Значит, и незачем вам больше со мной возиться. Я не могу сделать то, что вы хотите, чтобы я сделала. Поэтому сегодня у нас последний сеанс.

— Вы действительно считаете, что я собираюсь выгнать вас, это правда, Рейчел?

— Конечно. Каждый меня выгнал бы.

— Нет, Рейчел, не каждый. Ваша мать, возможно, выгнала бы. Но я не ваша мать. И не каждый в этом мире такой, как ваша мать. Вы — не нанятый мною работник. Вы здесь не для того, чтобы делать то, что я от вас требую. Вы здесь для того, чтобы делать то, что вы хотите и когда хотите. Я могу подталкивать вас, но я не могу руководить вами. Я никогда не выгоню вас. Вы будете приходить сюда столько, сколько сами захотите.

Одной из проблем во взаимоотношениях взрослых людей, страдавших от недостатка родительской верности, является синдром «Я тебя брошу раньше, чем ты бросишь меня». У этого синдрома много форм и масок. Одной из форм была фригидность Рейчел. Никогда не проявляясь на уровне сознания, эта фригидность по отношению к мужу и к предыдущим возлюбленным, фактически, была установкой: «Я не собираюсь отдаваться тебе, так как знаю, что не сегодня-завтра ты бросишь меня». Для Рейчел «дать себе волю», сексуальную или любую иную, означало обязательство с ее стороны, а она не хотела брать на себя обязательств, поскольку весь прошлый опыт говорил ей, что ответного обязательства не будет.

Синдром «Я тебя брошу раньше, чем ты меня» усиливается по мере того, как личность, подобная Рейчел, сближается с другой личностью. Прошел год нашей совместной работы; Рейчел приходила на сеансы два раза в неделю. И вот однажды она сказала мне, что больше не может позволить себе тратить восемьдесят долларов в неделю. После развода, объясняла она, ей стало трудно сводить концы с концами и теперь придется просто прекратить лечение или приходить ко мне раз в неделю. Правду говоря, это было смешно. Я знал, что Рейчел располагает наследством в сумме пятьдесят тысяч долларов, не говоря о скромной зарплате на службе; кроме того, всем было известно, что она принадлежит к старинному богатому роду.

Естественным было бы с моей стороны возразить, что оплачивать мои услуги ей неизмеримо легче, чем большинству других пациентов; но было совершенно очевидно, что она просто воспользовалась финансовым предлогом, чтобы уйти от нарастающей близости со мной. С другой стороны, я знал также, что ее наследство представляет для нее нечто большее, чем просто деньги: это была ее собственность, оплот надежности в ненадежном, необязательном мире. И хотя я мог предложить ей оплатить мои услуги из наследственных сбережений, я догадался, что к этому риску она еще не готова и, если я буду настаивать, она действительно уйдет. Она сказала, что ее доходы позволяют ей выделять на лечение пятьдесят долларов в неделю и что она предлагает мне всю эту сумму за один сеанс. Я ответил, что могу снизить плату до двадцати пяти долларов за сеанс и продолжать лечение дважды в неделю. Она взглянула на меня: в ее глазах была смесь страха, недоверия и радости.

— Вы… это серьезно?

Я кивнул. Последовала продолжительная пауза. Наконец, когда из глаз ее вот-вот готовы были брызнуть слезы, Рейчел произнесла:

— Из-за того, что я принадлежу к богатой семье, все торговцы в городе постоянно требуют с меня самую высокую плату. А вы предлагаете мне льготные условия. Никто никогда не предлагал мне льготных условий.

Рейчел на самом деле прерывала лечение несколько раз в течение следующего нашего года: ее терзали сомнения — может ли она позволить развиваться нашей взаимной привязанности. Каждый раз, с помощью нескольких писем и телефонных звонков, я умудрялся уговорить ее вернуться. И только к концу второго года лечения мы смогли приступить к ее проблемам по существу. Я узнал, что Рейчел пишет стихи, и попросил показать их мне. Сначала она отказалась. Потом дала согласие, но несколько недель «забывала» принести. Я заметил ей, что она прячет от меня стихи по той же причине, по которой прятала свою сексуальность от Марка и других мужчин. Почему ей кажется, что показать мне стихи означает для нее какое-то нерушимое обязательство? Если даже я не проявлю отзывчивости к ее поэзии, означает ли это, что я отвергаю ее саму? Прекращу ли я нашу дружбу, если она не окажется великой поэтессой? Возможно, чтение ее стихов углубит наши отношения; почему она боится такого углубления? И т. д., и т. п.

В конце концов, уже на третьем году лечения, убедившись не раз, что мое обязательство по отношению к ней неизменно, она постепенно начала «давать себе волю». Она рискнула, наконец, показать мне свои стихи. Она научилась хихикать, хохотать и даже поддразнивать меня. Наши отношения, прежде сухие и формальные, становились теплыми, непринужденными, иногда легкими и веселыми.

— Я никогда прежде не испытывала, что значит быть в расслабленном состоянии с другим человеком, — сказала она однажды. — Это первое место у меня в жизни, где я чувствую себя в безопасности.

Она быстро научилась из безопасности моего кабинета и нашего совместного времени переносить это состояние в другие свои отношения. Она поняла, что секс — не обязательство, а самовыражение, а еще игра, а еще исследование, и обучение, и радостное забытье. Зная, что я всегда рядом, если она набьет шишку, что я заменю ей мать, которой у нее никогда не было, она позволила свободно расцвести своей сексуальности. Ее фригидность растаяла. К тому времени, когда Рейчел закончила лечение (на четвертом году), она стала живой, открытой и страстной личностью, наслаждавшейся всем, что только могут дать человеческие отношения.

Мне посчастливилось убедить Рейчел в достаточном моем обязательстве по отношению к ней и благодаря этому преодолеть дурные последствия детства, на протяжении которого она постоянно испытывала недостаток обязательств.

Далеко не всегда я бывал так удачлив. Тот компьютерщик, о котором я рассказывал в первой главе, приводя пример переноса, как раз относится к моим неудачам. Его потребность в обязательстве с моей стороны была настолько тотальна, что я и не мог, и не хотел удовлетворять ее. Если обязательство, преданность врача недостаточно велики, чтобы пережить все перипетии взаимоотношений, то основное лечение не состоится. Если же обязательство врача достаточно прочно, то обычно (хотя, впрочем, не всегда) пациент рано или поздно начнет отвечать растущим, крепнущим обязательством со своей стороны — по отношению к врачу и к процессу лечения. И тогда наступает перелом во всей истории болезни. У Рейчел таким переломным был тот момент, когда она согласилась показать мне свои стихи.

Странно, но некоторые пациенты могут годами доверчиво приходить на сеансы по два и три раза в неделю и все-таки никогда не достигнуть этого перелома. А другие достигают его за несколько месяцев. Достигают все, кому суждено вылечиться. Для врача это незабываемый миг облегчения и радости: он знает, что пациент берет на себя риск обязательства, он обязуется вылечиться, и поэтому лечение будет успешным.

Риск обязательства к лечению — это не только риск обязательства самого по себе, но и риск конфронтации с собственным Я, риск перемены. В предыдущей главе, обсуждая дисциплину преданности правде, я останавливался на том, как трудно переделать свою карту реальности, свое мировоззрение и свои переносы. И все-таки они должны быть переделаны, если вы хотите жить любовью, — а это означает частые расширения своего Я в новые измерения, новые территории, новые связи. И будет много пунктов на пути духовного роста, когда, независимо от того, одиноки вы или вам помогает психотерапевт, вам придется совершать новые, непривычные поступки — в соответствии с вашим новым видением мира. Такие новые поступки, поведение, раньше вам не свойственное, могут означать чрезвычайный персональный риск.

Юноша, пассивный гомосексуалист, впервые приглашает девушку на свидание; человек, который никогда никому не доверял, ложится впервые на кушетку психотерапевта и позволяет врачу скрывать лицо в тени; зависимая прежде домохозяйка объявляет своему неумолимому супругу, что, хочет он того или нет, она идет работать и что у нее есть и своя жизнь; пятидесятилетний маменькин сынок запрещает матери называть его детским именем; эмоционально отстраненный и, казалось, самодостаточный и сильный человек вдруг позволяет себе разрыдаться на людях; или Рейчел «дает себе волю» и впервые плачет в моем кабинете, — все эти действия и многие другие представляют риск более персональный и поэтому нередко более пугающий, чем риск солдата, идущего в бой. Солдату некуда деваться, смертоносные дула направлены ему не только в грудь, но и в спину; человек же, предпринимающий попытку развиваться, всегда может отступить в более легкие и привычные модели своего ограниченного прошлого.

Уже говорилось, что успех психотерапии требует от врача такого же мужества и такого же чувства долга, как и от пациента. Врач также должен принимать на себя риск перемен. Из всех хороших и полезных правил, которым я научился в психотерапии, лишь очень немногие я никогда не нарушал; и нарушал я их не из-за лени или по недостатку дисциплины, а скорее из страха, поскольку состояние пациента, казалось, требовало, чтобы я так или иначе вышел из безопасной раковины предписанной врачу роли, стал иным, рискнул отважиться на необычный шаг.

Когда я оглядываюсь на каждый мой успешный случай лечения, то всегда нахожу некоторый момент — или моменты, — когда я должен был поставить под удар собственную репутацию. Воля и готовность врача пострадать в такие моменты составляют, возможно, саму сущность психотерапии; пациент обычно замечает их, и это всегда оказывает терапевтическое воздействие. Через эту же готовность расширить свое Я и страдать вместе с пациентом и из-за пациента растет и изменяется сам врач. Опять-таки, оглядываясь на мои успешные случаи, я не вижу ни одного, который не привел бы к некоторому значительному, иногда просто радикальному изменению моих взглядов и отношений. Так и должно быть. Невозможно по-настоящему понять другого человека, если не найдешь ему места в самом себе. Поиск этого места — а это все та же дисциплина «вынесения за скобки» — требует расширения, а следовательно, и изменения собственного Я.

Психология bookap

Так это и есть в хорошей психотерапии и в хорошем родительском труде. Для того чтобы слушать своих детей, нам необходима дисциплина «вынесения за скобки» и расширения самих себя. Чтобы отвечать их здоровым потребностям, мы должны сами изменяться. Только если мы готовы, желаем подвергнуться страданию таких изменений, мы сможем стать теми родителями, которые нужны нашим детям. А поскольку дети все время растут и их потребности изменяются, то мы обязаны изменяться и расти вместе с ними. Каждый знаком с такими родителями, например, которые прекрасно работают со своими детьми, пока те не достигнут отрочества, но затем становятся совершенно неэффективными как родители, поскольку не способны изменяться и приспосабливать свою позицию к повзрослевшим и весьма изменившимся детям.

Как и во всех других случаях любви, было бы некорректно рассматривать страдание и изменение, необходимые в хорошем отцовстве или материнстве, как некое самопожертвование и мученичество; наоборот, от этого процесса родители выигрывают больше, чем дети. Родители, не желающие рисковать, испытывать страдания перемен, роста и обучения у собственных детей, выбирают путь одряхления — не важно, сознают они это или нет, — и их дети и весь мир оставляют их далеко позади. Учиться у своих детей — это лучшая возможность для большинства взрослых обеспечить себе полноценную, достойную старость. Печально, но большинство не пользуется этой возможностью.