Часть I. Дисциплина


...

Уравновешивание

Надеюсь, читатель уже убедился в том, что поддержание дисциплины — задача не только настоятельная, но и сложная; она требует гибкости и рассудительности. Смелый человек должен постоянно принуждать себя к полной честности, но в то же время обладать способностью утаивать правду, когда это нужно. Чтобы быть свободными людьми, мы должны принимать на себя всю положенную нам ответственность, но уметь отказываться от излишней, в действительности не нашей ответственности. Чтобы жить организованно, продуктивно, мудро, мы должны ежедневно откладывать удовольствие и заглядывать в будущее; но жизнь наша будет радостной только в том случае, если мы способны, ничего не разрушая, жить настоящим и действовать спонтанно. Другими словами, дисциплина сама должна быть дисциплинированной. Тот тип дисциплины, который требуется для дисциплинирования дисциплины, я называю уравновешиванием. Это четвертый и последний инструмент из тех, что я обсуждаю в этой главе.

Уравновешивание — это дисциплина, которая дает нам гибкость. Успешная жизнь и деятельность во всех сферах требует исключительной гибкости. Ограничусь лишь одним примером: что такое гнев и каковы его проявления? Гнев — это эмоция, выработанная у нас (а также и у менее развитых существ) на протяжении миллионов лет эволюции и служащая выживанию. Мы испытываем гнев всякий раз, когда замечаем, как другое существо вторгается на нашу географическую или психологическую территорию или каким-либо иным способом пытается нас притеснять. Гнев побуждает нас сражаться с этим существом. Не будь у нас гнева, мы постоянно отступали бы, пока не потеряли бы все свои ресурсы и не были истреблены. Только при наличии гнева мы можем выжить.

И все же, в большинстве случаев, когда нам кажется, что кто-то пытается посягать на нас, по прошествии некоторого времени и более внимательном изучении инцидента оказывается, что он вовсе не имел такого намерения. Но даже в том случае, когда выясняется, что посягательство имеет место, из тех или иных соображений мы можем прийти к выводу, что не в наших интересах отвечать на него гневом. То есть необходимо, чтобы высшие центры нашего мозга (суждение) были способны управлять низшими (эмоциями). Для того чтобы успешно функционировать в нашем сложном мире, мы должны уметь не только выражать свой гнев, но также и не выражать его. Более того, мы должны уметь выражать его различными способами. Бывают случаи, когда его необходимо выражать только по зрелом размышлении и самооценке. В иных ситуациях более эффективным будет немедленное и спонтанное проявление. Иногда лучше всего выразить его спокойно и холодно, иногда — шумно и страстно. Таким образом, нам необходимо уметь не только управлять своим гневом в различных обстоятельствах, но и выбирать наилучший момент и соответствующий ему стиль для выражения гнева. Для того чтобы управлять гневом умело и адекватно ситуации, требуется сложная и гибкая система реагирования. Неудивительно поэтому, что научиться владеть собой в гневе — очень непростая задача, и мало кто справляется с ней в начале зрелости, и даже в среднем возрасте, а многие — никогда.

В большей или меньшей степени все люди страдают от неадекватности своих систем реагирования. Значительная часть работы психотерапевта заключается в том, чтобы сделать — или помочь сделать — систему реакций пациента более гибкой. Обычно чем сильнее подавлен пациент тревогой, чувством вины или неуверенности, тем тяжелее и бесполезнее эта работа. Например, я работал с энергичной тридцатидвухлетней шизофреничкой, для которой оказалось настоящим открытием, что некоторых мужчин нельзя пускать на порог, других можно пускать в гостиную, но не в спальню, а отдельных можно допускать и в спальню. До этого ее система реагирования работала таким образом, что либо она всех пускала к себе в спальню, либо, когда эту систему «заклинивало», никого не пускала даже во двор. В результате она периодически перескакивала из разрушительного промискуитета в жестокую изоляцию и обратно.

С этой же женщиной нам пришлось провести несколько сеансов по поводу открыток. Она считала себя обязанной отвечать длинными, изысканными, грамматически и стилистически безукоризненными письмами на каждый подарок и каждое приглашение. Конечно, такая ноша была для нее непосильной, а в результате она либо вообще не отвечала, либо отказывалась от всех подряд подарков и приглашений. И опять она была изумлена, когда узнала, что на некоторые подарки и приглашения вообще не нужно отвечать, а в тех случаях, когда это необходимо, чаще всего достаточно послать открытку с несколькими словами благодарности.

Крепкое душевное здоровье требует, таким образом, неисчерпаемой способности все время улавливать и, теряя, тут же улавливать снова тонкое равновесие между нуждами, целями, обязанностями, ответственностями, намерениями и т. п. В основе дисциплины уравновешивания лежит умение отказываться. Я вспоминаю, как впервые получил урок этого умения. Мне шел девятый год, я только что научился ездить на велосипеде и радостно изучал пределы нового счастья. Было летнее утро. В миле от нашего дома дорога круто спускалась вниз и так же круто поворачивала в конце спуска. Стремительное ускорение привело меня в совершенный восторг, нажать на тормоза казалось нелепостью, я решил, что сумею и скорость сохранить, и поворот выполнить. Восторг закончился через несколько секунд, когда я пролетел десяток футов по горизонтали и приземлился за оградой в колючих зарослях. Я был исцарапан, весь в крови, а переднее колесо велосипеда превратилось в лепешку. Я не удержал равновесия.

Уравновешивание — это дисциплина, потому что отказываться от чего-либо бывает неприятно. В данном случае я не хотел неприятности, не хотел отказываться от восторга скорости ради удержания равновесия на повороте. Я узнал, однако, что потеря равновесия в дальнейшем оказывается намного болезненнее, чем отказ от удовольствия ради сохранения равновесия. Потом, на протяжении всей жизни, я неисчислимое количество раз снова и снова вынужден был повторять этот урок. Все мы его повторяем, потому что, пытаясь справиться со всеми поворотами и углами нашей жизни, мы постоянно должны отказываться от каких-то частиц самих себя. Единственная альтернатива этим отказам — не ездить вовсе.

Как ни странно, но большинство людей избирают именно эту альтернативу — не продолжать путешествие своей жизни, остановиться где-нибудь недалеко — только ради того, чтобы не терять самих себя, не испытывать боли отречения. Если вам это не кажется странным, то лишь потому, что вы не понимаете глубины связанной с этим боли. В большинстве случаев отречение — самое болезненное из всех человеческих переживаний. До сих пор я говорил о незначительных отречениях — об отречении от скорости, от удовольствия дать волю гневу, говорил о безопасности сдержанного гнева, об удобстве почтовых открыток с двумя словами благодарности. Но я должен сказать и об отречении от личных особенностей — давно устоявшихся привычек поведения, идеологии, даже от образа жизни в целом. Необходимость таких больших отречений возникает в том случае, если человек отваживается на далекое жизненное путешествие.

Недавно я решил провести немного свободного времени вечером с моей четырнадцатилетней дочерью, полагая, что это укрепит наши отношения, сделает нас счастливее. Уже несколько недель она упрашивала меня сыграть с ней в шахматы, и вот теперь я предложил ей партию. Она охотно согласилась, и мы засели за игру. Сражение шло на равных и отличалось обоюдным упорством. Однако утром ей предстояло идти в школу, и в девятом часу она попросила меня ходить быстрее, потому что ей пора было ложиться спать. Я знал, что ей подниматься в шесть часов утра, знал о ее жесткой дисциплине в отношении распорядка дня, но мне подумалось, что иногда неплохо отступить от жестких привычек. Я сказал ей:

— Послушай, что тебе стоит один раз лечь чуть позже? Стоило ли начинать игру, если не можешь ее закончить? Нам с тобой так хорошо, давай доиграем.

Мы продолжали игру, но ей уже было явно не по себе. Минут через пятнадцать она взмолилась:

— Папа, ну пожалуйста, ходи быстрее!

— Бог мой, да что же это такое, — заворчал я. — Шахматы игра серьезная. Если хочешь хорошо играть, то спешка здесь ни к чему. Если же ты не собираешься играть серьезно, то зачем тогда вообще играть?

Так мы играли еще минут десять, и она чувствовала себя ужасно. Затем внезапно она разрыдалась, вскочила и побежала к себе наверх, крикнув сквозь слезы, что сдает эту дурацкую партию.

Психология bookap

Я сразу почувствовал себя девятилетним мальчишкой, лежащим среди колючих зарослей у дороги рядом с искалеченным велосипедом. Было очевидно, что я совершил ошибку. Было очевидно, что я не справился с поворотом. Я начинал вечер с намерением провести с дочерью счастливые часы. Девяносто минут спустя она горько рыдала и была так зла на меня, что не могла даже говорить. Что же случилось? Ответ очевиден. Но я не желал ответа; я мучился еще два часа, осознавая тот факт, что я испортил вечер, позволив своей жажде выигрыша стать более важной, чем хорошие отношения с дочерью. Я был глубоко подавлен. Как же я мог до такой степени потерять равновесие? Очень медленно до меня стало доходить, что мое желание выиграть было чрезмерным; мне нужно было хотя бы частично от этого желания отказаться. Но даже маленькая уступка мне казалась немыслимой. Как! Всю жизнь жажда победы служила мне верой и правдой, я много раз побеждал и выигрывал; и вообще, как это можно играть в шахматы и не желать выигрыша! Никогда я не чувствовал себя хорошо, если делал что-либо без увлечения. Как это можно всерьез играть в шахматы — и без увлечения? И все же мне необходимо было измениться; я понял, что моя увлеченность, бойцовские качества и серьезность составляли некий стереотип поведения, который работал и будет и дальше работать на отчуждение моих детей от меня, и если я не сумею как-то изменить его, то будут и дальше повторяться горькие обиды и слезы, которых могло бы и не быть. Я не видел выхода.

Сегодня моя депрессия уже преодолена. Я отказался от некоторой части своего желания выигрывать в играх. Эта часть меня больше не существует, она умерла. Она должна была умереть. Я убил ее. Я убил ее сильным желанием родительской победы. Когда я был ребенком, мое желание побеждать служило мне безупречно. Когда я стал отцом, то увидел, что оно мне мешает. Значит, ему пришло время исчезнуть. Время изменилось, и если я хочу идти с ним в ногу, то должен суметь отречься от выигрышей. Я думал, что буду сожалеть об этом. Оказалось — не сожалею.