Глава 10. Страх смерти.

Каждый пациент сознательно или бессознательно боится потерять контроль со стороны эго и капитулировать перед собственным телом, перед собой, перед жизнью. У этого страха существует два аспекта: одним является страх перед душевной болезнью, другим - страх смерти. В главе 7 мы увидели, что страх перед психическим заболеванием берет свое начало в лежащем ниже порога восприятия подсознательном постижении того факта, что чрезмерные чувства могут подавить и сокрушить эго, результатом чего явится настоящее, неподдельное сумасшествие. Указанное осознание связано с тем, что этому индивиду довелось испытать в детстве, когда он был доведен почти до безумия исходящими от родителей враждебностью, домогательствами, путаницей и двойственными посылами, которым бывает подвержено столь значительное число детей. Аналогично, страх смерти также связан с весьма ранними переживаниями, при которых ребенок ощущает, что стоит перед лицом смерти, что он вполне может умереть. Подобное испытание оказывается настолько шокирующим для незрелого детского организма, что он в ужасе оцепеневает. Смерть не наступает, ребенок приходит в себя и возвращается к обычным делам, но память тела невозможно стереть, хотя в интересах выживания пугающие воспоминания оказываются выдавленными из сознания. Такого рода телесная память сохраняется в форме напряжений, тревоги и страха в тканях и органах тела, особенно в мышечной системе человека, в его мускулатуре.

Рассматривая тело человека, можно оценить масштабы владеющего им страха. Если тело сильно закрепощено и весьма ригидно, то такого человека можно описать как "напуганного до несгибаемости". Это выражение не просто метафора, а совершенно буквальная констатация состояния тела. Если закрепощенность или напряжения в теле сочетаются с отсутствием в нем витальности, жизненной силы, то можно сказать, что данный человек "напуган до смерти". Человек может быть напуган "до потери сознания", что представляет собой шизофреническое состояние. У других индивидов напряжение носит наиболее очевидный характер в области грудной клетки, которая чрезмерно выпячена, указывая на скрывающееся за этим паническое состояние. Большинство людей не ощущают, до какой степени они напуганы, пока им не начинает угрожать утрата любви или потеря безопасности. Однако чуть ниже поверхности страх всегда присутствует и находится наготове, воспрещая таким индивидам капитуляцию перед жизнью и перед собственным телом. Все они - борцы за выживание, шагающие по жизни узенькой тропинкой между чрезмерно большим количеством чувств, которое сопряжено у них со страхом перед душевной болезнью, и слишком малым количеством чувств, связанным со страхом смерти. Я выявил указанный страх смерти у всех пациентов, с которыми мне довелось работать, причем он проявлялся как глубокое бессознательное сопротивление глубокому дыханию и капитуляции перед собственным телом.

Впервые я столкнулся с подобным страхом смерти у одного из участников семинара для лиц, профессионально заинтересованных биоэнергетическим анализом. Это был мужчина в возрасте лет около тридцати пяти. Во время перерыва в занятиях он лежал запрокинувшись на хорошо вам известном биоэнергетическом табурете, а я, проходя мимо по какому-то делу, заметил у него на лице какое-то "смертельное" выражение, по поводу которого немедля подумал, что оно может брать свое начало только во встрече этого человека со смертью, имевшей место в весьма раннем детстве. Когда наши занятия возобновились, я спросил, не готов ли он обсудить сделанное мною наблюдение перед всей аудиторией. Мой слушатель согласился. В сделанном им сообщении упоминалось, что в то время, когда ему было около года, он едва не умер. Как он узнал из рассказов родителей, обстоятельства его болезни были таковы. Он вдруг перестал есть, а последовавшая за этим потеря веса оказалась настолько значительной, что его пришлось поместить в больницу, причем в критическом состоянии. Опрос родителей лечащим врачом выявил, что с рождения его вскармливали грудью, причем мать отняла его от груди непосредственно перед тем, как он заболел. Ему самому ничего не было известно о связи между двумя указанными событиями - изъятием из его рациона грудного молока и фактом тяжелого заболевания, - но я был полностью убежден в том, что лишение контакта с материнской грудью означало в данном случае для младенца лишение контакта со всем его миром и что никакого суррогата, никакого заменителя он не хотел принять. Далеко не каждый малыш, которого отнимают от груди, претерпевает настолько серьезную реакцию, что это может угрожать его жизни, но процедура отлучения от груди и перехода к соске может оказаться для младенца весьма травмирующей, как это хорошо известно многим матерям, кормившим детей собственным молоком. Многое в этих случаях зависит от степени чувствительности родителей к дискомфорту, испытываемому ребенком.

За минувшие годы я узнал от многих пациентов, что в детстве они боялись смерти, боялись, что могут умереть. Эти страхи обычно усиливались по ночам, когда они оставались в одиночестве в своей комнате или кроватке. Припоминаю, что и я сам в отрочестве опасался засыпать, дрожа от страха, что могу умереть во сне. Бодрствующее сознание было моей защитой и гарантией, что я ни в коем случае не умру; таков был мой личный способ сохранения контроля над ситуацией. По какой же причине едва ли не каждый ребенок питает аналогичные мысли? Откуда они берутся? Пережил ли когда-либо я сам болезнь или состояние, которое несло бы прямую угрозу для жизни? Я знаю, что перенес обычные детские болезни, но ведь очень значительная часть воспоминаний о самых ранних годах моей жизни оказалась погребенной и позабытой в результате своего рода подавления, которому подвержены столь многие из нас. И хотя мне доводилось испытывать в те времена и радость, продолжает сидеть во мне и печаль, порождаемая картинами моих самых ранних воспоминаний. Мое детство не было счастливым. И я убежден, что то же самое может сказать о себе большинство людей.

Дети, особенно малыши и грудные младенцы, нуждаются в безусловной, безоговорочной любви, если мы хотим, чтобы из них выросли здоровые взрослые люди. В яслях или иных детских учреждениях у малышей, которых хорошо кормят и содержат в чистоте, но не берут на руки и не играют с ними, может развиться сильнейшая анаклитическая [Анаклитический - связанный с выбором объекта либидуальной привязанности на основе сходства с лицами, выполнявшими в раннем детстве защитные или родительские функции. - Прим. перев.] депрессия, и они могут умереть. Приятный, доставляющий удовольствие физический контакт возбуждает тельце ребенка, стимулируя все его функции, особенно дыхание. Без подобного контакта базисная клеточная и протоплазменная деятельность в виде расширения и сжатия, которая характерна для дыхания, постепенно угнетается, что может привести к смерти. У младенца имеется такой постоянный контакт с матерью во время его пребывания в матке, и если после рождения он не возобновляется, то только что явившийся на свет малыш впадает в шок. Разумеется, не сыщется людей, которые бы верили, что новорожденный может выжить, не получая должной "физической" заботы и ухода, но мы далеко не в полной мере оцениваем, насколько каждый ребенок зависит от любовного единения с личностью матери. Любой разрыв связи с ней или даже угроза подобного разрыва влечет за собой шок для юного организма. Шок оказывает на все основные телесные функции парализующее воздействие, и это может иметь роковые последствия, если шоковое состояние окажется глубоким и затянувшимся. Впрочем, всякий шок представляет собой угрозу для жизненного процесса. Резкий и внезапный громкий звук может привести к тому, что малыш мгновенно впадет в шок. Его тело как бы закоченеет, и он перестанет дышать. Указанная шоковая реакция, иногда называемая рефлексом сильного испуга, наблюдается уже почти сразу же после рождения [В отечественной педиатрии указанное явление принято именовать "ларингоспазм" или "предрасположенность к судорожной готовности" и объяснять, в частности, нарушениями калиевого обмена. - Прим. перев.]. Как только шок проходит, малыш начинает плакать, что приводит к восстановлению дыхания. Разумеется, по мере того как младенец растет, его организм становится сильнее и его уже далеко не так легко ввергнуть в шоковое состояние одним лишь громким звуком. Однако даже взрослых людей можно сильно испугать неожиданным оглушительным ревом, после которого они на мгновение впадают в состояние шока.

Всякий раз, когда один из родителей громогласно кричит на маленького ребенка или попросту орет на него во все горло, это обязательно оказывает на тело малыша сильный отрицательный эффект. Можно даже точно сказать, когда именно ребенок в таком случае страдает от наступившего шока, поскольку в этой ситуации сперва его тело окаменевает, а затем он разражается рыданиями. Если на ребенка кричат достаточно часто, он вообще перестанет реагировать, поскольку успевает обучиться адаптации к данной разновидности стресса. Малыш добивается надлежащей нечувствительности, поддерживая в теле состояние закрепощенности или напряжения. Его теперь невозможно шокировать сильнее, поскольку он и так пребывает в состоянии перманентного шока, которое мы можем довольно легко распознать, потому что его дыхание перестает быть свободным и легким. В данном случае шок наступает не просто из-за пронзительного крика, а из-за угрозы, которую он несет для любовного единения ребенка с матерью. Точно такие же последствия может иметь ее гневный или враждебный взгляд, холодная манера обращения или заявление типа "мамочка тебя больше не любит". Физически наказывая ребенка шлепками, ударами или подзатыльниками, мы травмируем и шокируем его организм, поскольку эго малыша еще не развилось до такой степени, когда он в состоянии понять, что телесное наказание со стороны одного из родителей еще не означает окончательной гибели любви. Ребенок в результате реагирует на подобное родительское действие так, как если бы оно несло в себе угрозу для его жизни. Количество шоковых потрясений, которые приходится испытавать в условиях нашей культуры среднему ребенку, велико, и в отдельных случаях дети ломаются под воздействием деструктивного отношения со стороны своих собственных родителей.

Некоторые родители прямо-таки переполнены ненавистью к собственному чаду, однако большинство попеременно переходят от любви к враждебности и обратно. За вспышкой гнева почти наверняка последует какое-либо изъявление любви, которое заново убеждает ребенка в добром к нему отношении и восстанавливает в нем надежду, что его любовному союзу с родителем ничто не угрожает. По мере того как такому ребенку удается выжить и подрасти, он будет делать все необходимое для того, чтобы сохранить указанный союз или, точнее, связь с родителем, даже если для этого потребуется отказаться от собственного Я. Однако связь, основывающаяся на подчинении, никогда не является надежной, поскольку ребенок будет пытаться взбунтоваться, а родитель будет держать наготове угрозу разрыва. Никакой родитель не доверяет безропотно подчиняющемуся ребенку полностью, поскольку и мать, и отец знают - в том числе и по собственному опыту, - что за кулисами подчинения прячется ненависть. Да и ребенок ведает в недрах своего естества, что его ненавидят. С точки зрения ребенка, выживание требует отрицания подобной реальности - отрицания факта наличия угрозы для его жизни, страха смерти и собственного чувства уязвимости. Выживание требует также от ребенка предпринимать всяческие усилия для поддержания жизненно необходимой ему связи с родителем. Все это превращается в большую битву, которую данный индивид - будь то ребенок или уже взрослый человек - обречен вести на протяжении всей своей жизни, поскольку подобная модель поведения теперь становится структурно встроенной в его личность и в его тело, превращаясь тем самым в привычную жизненную установку.

В такой ситуации единственным, что мы действительно видим структурно встроенным в тело, является состояние шока, которое проявляется в воспрещении полноценного дыхания. Снаружи данный индивид вовсе не кажется находящимся в шоке. Для большинства наблюдателей он будет выглядеть функционирующим вполне нормально. Его дыхание кажется регулярным и осуществляемым без затруднений. Однако все это обстоит так лишь потому, что и его дыхание, и сама жизнь носят весьма неглубокий, поверхностный характер. Состояние шока наличествует на более глубинном уровне, выражаясь в задавленном бессознательном, в утрате страстности, в страхе перед капитуляцией, а также в напряженности и закрепощенности тела.

Капитуляция перед собственным телом означает на самом деле не более чем позволение телу дышать полностью и свободно. Страх перед капитуляцией связан с задержкой дыхания. Человек может заблокировать свободный дыхательный процесс, ограничивая либо вдыхание, либо выдыхание; в первом случае он препятствует проникновению воздуха в легкие, во втором - не дает ему полностью выйти оттуда. При этом в обеих ситуациях ограничивается количество кислорода, поглощаемого и потребляемого организмом, что ведет к ослаблению метаболизма, снижению энергетики тела и увяданию чувств. Стремление ограничивать вдыхание порой обнаруживается у шизофренических или шизоидных личностей, где оно сочетается с основополагающим чувством ужаса, последствием которого является паралич любой деятельности организма. В противоположность этому невротические личности испытывают затруднения с тем, чтобы дать воздуху возможность полностью выйти. Страх, которым блокируется полное выдыхание, - это в данном случае паника, отличающаяся от ужаса тем, что человек, впавший в паническое состояние, стремится побыстрее убежать от грозящей опасности, в то время как в случае ужаса он застывает на месте, словно глыба льда. В двух отмеченных вариантах страха оценка опасности сугубо различна. При ужасе опасность воспринимается как подавляющая и неотразимая угроза самому существованию индивида, а вот при панике опасность видится лишь как потенциальная, вероятная угроза существованию. У маленького ребенка паника чаще всего является результатом потери связи с матерью или отцом. Таким образом, малыш или ребенок постарше, оказавшийся разлученным с матерью толпой прохожих или оставленный ею на попечение постороннего человека, станет паниковать, пронзительно визжать или громко плакать в попытке восстановить прежний "образ жизни", который составляет для него фундамент безопасности. Когда связь с матерью восстановится, ребенок станет стараться сохранить ощущение того, что его жизнь безопасна и прекрасна. Он будет также пытаться сохранить доставшийся ему воздух, иными словами, будет держать свою грудь раздутой. Такая поза, которая допускает лишь мелкое, поверхностное дыхание, подавляет ощущение паники, давая ребенку ложное ощущение безопасности, - оно берет свое начало в способности сохранить, задержать, удержаться. При невротической структуре характера имеющийся страх подавляется, и индивид, вообще говоря, не осознает подлинной степени своего страха. Для шизоидной структуры характера попытка подавления страха менее эффективна по причине слабости эго, и такой человек зачастую осознает собственный страх. Однако у обоих типов характера испытываемый страх манифестируется в теле - в шизоидном теле он проявляется стиснутой, сдавленной грудью, а в невротическом, напротив, раздутой, как бы разбухшей грудной клеткой. При этом в первом случае грудная клетка является мягкой, в то время как во втором - жесткой.

Указанные различия важны для понимания тех страхов, которые препятствуют капитуляции перед собственным телом. Ужас налагает запрет на любое агрессивное действие, а поскольку дыхание представляет собой агрессивный акт, в котором организм всасывает в себя воздух, то степень интенсивности указанного акта всасывания воздуха является хорошим мерилом способности данного организма к агрессивным проявлениям, иными словами, к достижению того, в чем он нуждается или чего он хочет. С другой стороны, выдох является пассивным актом, сдачей позиций, расслаблением тех мышечных сокращений, которые обеспечили расширение грудной клетки. Из-за страха сдаться невротик во взрослой жизни держится за чужих людей точно так же, как в детстве он держался за мать. Все маленькие дети чисто физически держатся за своих матерей - за мамино тело или мамину юбку, - поскольку мама является для них основой безопасности. По мере того как они становятся старше и сильнее, в них начинает доминировать стремление обрести независимость и стоять на собственных ногах. Ощущение безопасности, воплощением которого прежде служила мать, заменяется ощущением безопасности, локализованным в собственном Я и в собственном теле. Однако ощущение безопасности, лежащее в собственном Я, развивается лишь до той степени, до которой маленький ребенок чувствовал себя в безопасности, пребывая в единении и союзе с матерью. Всякий раз, когда связь с матерью оказывается под угрозой, тело ребенка сжимается, а дыхание затрудняется. В результате ощущение нужды в матери становится еще более сильным, а зависимость от нее возрастает.

Паника может возникнуть и развиться каждый раз, когда жизнь индивида подвергается угрозе. При панике происходит потеря контроля над собственными действиями и поступками, как это наглядно наблюдается в случае человека, мчащегося в дикой горячке, чтобы улизнуть от грозящей опасности, и дышащего при этом быстро, судорожно и поверхностно. Отдельные люди, столкнувшись с угрозой для жизни, паникуют в большей степени, чем средний человек, в то время как немногочисленные индивиды с сильным ощущением внутренней безопасности могут в подобных ситуациях сохранить контроль со стороны эго и не впадать в панику. С другой стороны, имеются и такие лица, которые сильно паникуют в ситуациях, никак не угрожающих их жизни, например во время пересечения реки на автомобиле, движущемся по высокому мосту, или в момент, когда они в одиночку окажутся в окружении толпы. Паническое расстройство представляет собой общепризнанное и достаточно распространенное невротическое состояние; под него подпадают, к примеру, лица, которые не в состоянии сами, без сопровождающего выйти из своего жилища, не испытывая при этом интенсивной паники. Если мы хотим разобраться, почему какой-то человек начинает паниковать, оказавшись один вдалеке от дома или даже просто вне него, мы должны исходить из того, что указанное чувство возникает при попадании в опасную для жизни ситуацию. Поскольку возникновение панического чувства при выходе из дома на улицу ситуационно никак не обосновано и оно является иррациональным, нам приходится предположить, что текущие обстоятельства пробуждают телесное воспоминание о моменте, когда данное лицо, будучи ребенком, как раз находилось в. сходной обстановке, сулившей тогда угрозу для жизни. Вероятно, наиболее распространенной и типичной ситуацией такого рода является отрицательная материнская реакция на плач ребенка. Когда ребенок плачет, он взывает к своей матери, в которой сильно нуждается. Отсутствие реакции с ее стороны, какими бы резонами ни руководствовалась в этот момент мать, воспринимается ребенком как утрата матери, что, конечно же, угрожает его жизни. Побуждаемый и отчаянием, и неудовлетворенной потребностью, он станет плакать все сильнее и сильнее, все громче и громче, все дольше и дольше. Такой плач приводит к сильному расходу энергии, имеющейся у ребенка, в результате чего он может неожиданно оказаться в состоянии паники, утратить способность непринужденно дышать и начать судорожно хватать воздух. Чтобы спасти жизнь "хозяина", тело отсекает плач, задерживая дыхание с целью обретения контроля над ситуацией. После того как это проделано, чувство надвигающейся смерти временно отступает. Ребенок, будучи окончательно опустошенным, проваливается в сон, а со временем сознательное воспоминание об этом пережитом эпизоде будет подавлено, хотя тело ничего не забывает.

Единичный эпизод, конечно, не приводит к неврозу. К сожалению, сложившиеся обстоятельства таковы, что в нашей культуре многие дети страдают далеко не только в связи с отсутствием полноценного питания, а также обеспечения и поддержки, которые позволили бы им вырасти независимыми и зрелыми взрослыми; помимо этого, они еще испытывают угрожающее воздействие со стороны родителей, наказывающих своих чад за совершенно невинные проступки. Большинство сегодняшних родителей сами выросли в домах, где со стороны по меньшей мере одного, а то и обоих родителей имело место насильственное поведение. Не обладая собственной внутренней безопасностью и стабильностью, многие родители вымещают свою фрустрацию, разочарование и гнев на детях, которые в результате живут в состоянии постоянно действующей угрозы потерять родительскую любовь, равно как и в состоянии неизменного страха. Указанный страх проявляется в многочисленных эмоциональных или физических расстройствах, от которых страдают современные дети. Ничего удивительного, если единственное, что им оказывается известным, - это борьба за выживание.

Кто-то может возразить, что случаи, попадающие в поле моего зрения, по определению необычны и не служат представлением среднестатистического детства. Однако на самом деле никто не знает, что такое усредненный дом, за исключением тех, кто живет в нем, и даже член исключительно неблагополучной и несчастной семьи может отрицать фактическую глубину злоключений, которую ему довелось испытать. Люди, которые все же обращаются ко мне в качестве пациентов, - это совершенно средние, обычные люди, которых никто не стал бы рассматривать как психически больных или страдающих иными серьезными расстройствами. Они работают, могут состоять в браке, иметь детей и быть относительно преуспевающими в деловом и финансовом смысле. Но когда удается узнать их поближе, то начинаешь осознавать такую интенсивность ведомой ими борьбы и такую степень испытываемого ими несчастья, что сам оказываешься едва ли не в шоке. В качестве иллюстрации приведу историю детства и дальнейшей жизни одной из моих пациенток.

Алисе сейчас тридцать два года, и она замужем уже десять лет. Вот ее собственный рассказ: "Ребенком я всегда была сильно напуганной и нервной. Я чувствовала ненависть, исходящую от матери, и отторжение со стороны обоих родителей. Мать беспрестанно меня критиковала. Я ощущала себя ужасно одинокой, ничего не стоящей, забитой. Любое проявление эмоций, равно как и рассказ о любой проблеме моя семья встречала в штыки и обращала против меня, сперва трактуя случившееся как мою вину, а затем просто игнорируя все приключившееся. Во мне жило чувство, что я недостаточно хороша и никогда не смогу подтянуться до нормы.

Став подростком, я пыталась быть идеальной, но в результате только заработала бессонницу и разные проблемы с желудком. У меня появились беспокойство и депрессия. Я принимала препарат под названием хальцион для улучшения сна и различные лекарственные средства с целью облегчения желудочных расстройств. За долгие годы я прошла несколько курсов психотерапии, как индивидуальной, так и групповой, и добилась определенного прогресса, но мне по-прежнему были необходимы таблетки снотворного, чтобы заснуть и утром быть в состоянии функционировать и вести свою жизнь. Я продолжаю страдать от запоров и от мышечного напряжения в области диафрагмы, и во мне растет ощущение одиночества и пустоты, в результате которого я чувствую себя изолированной как в супружестве, так и в жизни".

Можно ли сомневаться в том, что ответственность за те проблемы, которые она испытывала в качестве взрослого человека, несли какие-то события ее детства? Во всяком случае, сама Алиса ни капли не колебалась по этому поводу. Однако при всем проникновении в данную проблематику, которое она обрела благодаря своим многочисленным терапевтическим курсам, в момент, когда я впервые увиделся с нею, она все еще чувствовала, что сама по себе не в состоянии зажить лучше и освободиться от прошлого. Отсюда возникал вопрос: какой именно страх приковывал Алису к ее прошлому настолько прочно, что она, невзирая на все свои немалые усилия, была сегодня по-прежнему не в силах освободиться и начать полноценно жить? Но прежде чем приступить к ответу на указанный вопрос, нужно с большей полнотой понять ее настоящее.

Когда Алиса пришла ко мне, в ее жизни совершенно отсутствовала радость и было очень мало удовольствия. Она страдала от сильного беспокойства и опасения потерпеть неудачу, для чего, казалось бы, имелись определенные основания, поскольку за истекшие десять лет ей - из-за неспособности нормально функционировать - пришлось сменить массу мест работы и специальностей. Но в то же самое время было ясно, что при той степени беспокойства, которая ей свойственна, Алисе было почти невозможно хорошо функционировать. Она попала в порочный круг. Беспокойство не позволяло ей удержаться на работе, а потеря работы, в свою очередь, способствовала росту ее беспокойства. Попав в этот капкан, Алиса превратила свою жизнь в отчаянную борьбу за выживание.

Путеводной нитью к разрешению ее конфликта было собственное заявление Алисы о том, что в отроческие годы она пыталась быть идеальной. Это усилие провалилось - что было неизбежным, поскольку никто не может быть идеальным. Но как только Алиса переставала стремиться к идеальности и совершенству, она тут же начинала воспринимать себя как ничего не стоящую и беспомощную особу. Это был настоящий ад, и я могу понять ее отчаянное стремление вырваться и освободиться. Но как? Попытки помочь ей стать сильнее, чтобы она могла еще усерднее стараться стать идеальной, привели бы только к дальнейшим осечкам и, соответственно, к еще большему отчаянию. Любые ее усилия в этом направлении, любые старания были обречены на неудачу. Прекращение попыток измениться, приятие себя такой, какая есть, внушало Алисе страх, но это был единственный путь, ведущий к душевному здоровью.

Первое, с чем Алисе следовало сразу же согласиться, был факт ее несчастья, который невозможно было отрицать, а также жгучая необходимость плакать. Когда я довел это до ее сведения, она ответила, что и так много наплакалась в своей жизни. Такой ответ почти стандартен и, несомненно, правдив, но встает единственный вопрос: насколько глубоким и горьким был ее прежний плач? Если плач столь же глубок, как испытываемая боль и печаль, то он полностью высвобождает человека. Боль сидела у Алисы глубоко в животе, пребывая в связи с ее кишечными неприятностями, но она ощущала ее и в области диафрагмы, где эта боль была обязана своим появлением полосе напряжения, которая не позволяла ни ее дыханию, ни плачу проникать глубоко в брюшную полость. А ведь это именно та зона, где располагаются наши наиболее глубокие чувства: наша самая бездонная печаль, наш самый сильный страх и наша наиболее всепроникающая радость. Ощущение сладостного жжения, которое сопутствует подлинной сексуальной любви, тоже воспринимается где-то глубоко в нижней части живота и кажется каким-то жаром, который вот-вот готов охватить и растопить все тело. Приятные ощущения в животе испытывают и дети, раскачиваясь на доске или на качелях, что, как известно, доставляет им огромное удовольствие. Но живот, являясь средоточием наслаждения и радости, одновременно представляет собой то место, где ощущается печаль кромешного отчаяния, возникающего тогда, когда радости не было и нет.

Чтобы обрести столь ценимую всеми нами радость, Алиса должна была настежь открыться собственному отчаянию. Если бы она сумела расплакаться от глубокого отчаяния, то смогла бы затем и испытать радость, которая придает жизни каждого человека ее подлинный смысл. Хотя мы должны признать, что в отчаянии есть много пугающего, нужно отчетливо осознавать, что оно берет свое начало в прошлом, а не в настоящем. Алиса пребывала в отчаянии, поскольку была не в силах стать совершенством и завоевать тем самым одобрение и любовь родителей. Владевшее ею отчаяние продолжало существовать и в настоящем, поскольку она до сих пор продолжала войну с целью преодолеть то, что считала собственными недоработками, слабостями и промахами, и наконец завоевать ту самую недостижимую любовь. В результате Алиса старалась преодолеть обстоятельства и победить свое отчаяние, что было неосуществимо, потому что отчаяние являлось ее подлинным, реальным чувством. Разумеется, человек может отрицать собственное отчаяние и жить иллюзиями, но такая концепция неизбежно развалится, а ее носитель погрузится в депрессию. Можно пытаться подняться выше отчаяния, но это приведет к подрыву собственного ощущения безопасности; с другой стороны, можно, напротив, принять и понять свое отчаяние, и только это избавляет человека от страха.

Принять собственное отчаяние означает почувствовать его и выразить данное чувство в рыданиях и словах. Плач представляет собой "выступление" тела с заявлением; слова исходят от разума. Если эти два проявления надлежащим образом совмещаются, то они способствуют интеграции тела и разума, что облегчает чувство вины и споспешествует свободе. При этом важны правильные слова. Ключевой является фраза "Нет никакого толку". "Нет никакого толку стараться; мне никогда не завоевать твоей любви", - вот формулировка, выражающая понимание того, что отчаяние представляет собой результат прошлого опыта. Однако большинство пациентов проецируют свое отчаяние в будущее. Когда они впервые ощущают собственное отчаяние, то часто это выражается примерно такими словами: "У меня никогда не будет того, кто бы полюбил меня" или "Мне никогда не найти себе пару". Они не понимают, что человек не может найти для себя любовь, как бы упорно он ни искал, и что чем больше в человеке отчаяния, тем меньше шансов, что другой человек откликнется на его зов положительными чувствами. Истинная любовь - это возбуждение, ощущаемое человеком в предвкушении того наслаждения и радости, которые ему предстоит испытать в результате близости и контакта с другим человеком. Мы любим тех, с кем нам хорошо; мы избегаем тех, чье присутствие болезненно для нас.

Проблема Алисы состояла в том, что она боялась своего отчаяния, поскольку на глубинном уровне оно было для нее связано со смертью. Почти всю свою жизнь она просуществовала на волосок от отчаяния, будучи слишком напуганной, чтобы ощутить его. Она походила на человека на морском берегу, который позволяет себе лишь чуть-чуть намочить ступни из страха оказаться сметенным и захлестнутым мощью океана. Это море представляет собой символ наших глубочайших чувств - печали, радости, сексуальности. Оно является источником жизни, и только капитулировав перед ним, человек может вести полнокровную жизнь. Глубоко погрузиться в собственное отчаяние - значит окунуться в недра собственного живота, который, будучи в данном случае представлением моря, также является источником и носителем жизни. Ни один взрослый человек не утонул в собственных слезах, хотя страх утонуть лежит в основе паники. Младенец, отрезанный от всякого любовного контакта, неизбежно погибнет; очень маленький ребенок в подобной ситуации тоже может умереть, поскольку его тело нуждается в постоянном контакте с матерью и в поддержке с ее стороны. Ребенок постарше, который из-за недостаточного внимания со стороны тех, кто должен его любить, оказался близок к смерти, но все-таки выжил, становится невротиком. Он будет существовать на грани отчаяния и паники на протяжении всей своей жизни, если только не сумеет избавиться от страха, повторно пережив давнюю детскую травму и обнаружив, что и теперь он не умрет от нее.

Необходимо понять, что хотя беседы и рассуждения по поводу страха смерти и необходимы для оказания пациенту помощи в понимании его проблемы, сами по себе они недостаточны для ликвидации страха. Говорить ребенку, что ему не надо бояться темноты, потому что там, в темном месте, никого нет, не всегда помогает, поскольку, хотя во мраке комнаты действительно нет никакого внушающего страх существа, оно все-таки имеется - во мраке бессознательного у ребенка. Проникнуть в собственное бессознательное - значит опустить все испытываемые чувства глубоко в живот с помощью глубокого дыхания. По мере продвижения дыхательной волны при выдыхании вниз, по направлению к тазу, человек в состоянии ощутить чувства, заблокированные в этой области. Можно почувствовать, что тебя не любили и что ты мог умереть, однако, испытывая от такого осознания печаль, человек может одновременно понять, что на самом деле он все-таки не умер. Для взрослого человека быть нелюбимым отнюдь не означает смертного приговора. Он может любить себя и капитулировать перед собственным Я. Зрелая пятидесятилетняя матрона, мать семерых детей, сказавшая мне: "Если никто не будет любить меня, то я умру", - являет собой пример патетической личности, которая боится жить в такой же степени, как и боится умереть.

Во время работы с Алисой я еще не понимал, насколько глубок в людях страх смерти, так что, хотя я и мог оказать ей помощь применительно к невротическому аспекту ее проблемы, а именно: применительно к вечному стремлению достичь совершенства, - но он был не в силах помочь ей взглянуть в лицо глубинному и определявшему ее состояние страху смерти, который как раз и порождал у нее неосуществимое побуждение стать идеалом. Алиса добилась в терапии со мной некоторого прогресса в плане понимания собственных проблем и появления у нее ощущения несколько большей внутренней силы, но я был неспособен подать ей руку помощи в том, чтобы прорваться к подлинным глубинам ее естества. Большинство терапевтов могло бы счесть такой исход общения с пациентом вполне удовлетворительным, но при отсутствии в естестве и теле пациента прочного фундамента всегда продолжает существовать опасность рецидива отчаяния, поскольку этот человек не в состоянии ощутить радость жизни. Конечно, нет и речи о том, чтобы в процессе терапии можно было систематически, что называется, в плановом порядке, добиваться прорывов и переломов, которые в конечном итоге позволят пациенту избавиться от сидящего в нем страха смерти, а также отчаяния. Но я верю, что для терапевта весьма важно понимать глубину отчаяния у обитателей современного мира, а также иметь ,в своем арсенале нужные средства и нужную степень понимания, которые позволят справиться с этим скверным чувством. Описываемый далее клинический случай проиллюстрирует принцип, применяемый мною для преодоления указанной проблемы.

Каждый пациент нуждается в прорыве сквозь барьер, создаваемый страхом смерти, и Нэнси смогла прорваться через него. Это была пятидесятилетняя женщина с личностью пограничного типа. На протяжении всей своей жизни она испытывала анорексию (отсутствие аппетита), и все ее функционирование может быть кратко описано как маргинальное. Нэнси добилась упомянутого прорыва после нескольких лет терапии, в течение которых она обрела волю к борьбе за собственную жизнь. Мы вместе проделали значительную работу, чтобы помочь ей лучше дышать, выражать чувства печали и протеста, а также постоять за себя в негативных жизненных ситуациях. Однако ее чувства никогда не становились достаточно сильными, поскольку дыхание никогда не достигло достаточной глубины.

Как-то она лежала в запрокинутой позе на биоэнергетическом табурете и вдруг начала издавать продолжительный звук, который неожиданно прекратился как раз в тот момент, когда он, казалось, вполне мог перейти в глубокие рыдания. Нэнси почувствовала себя при этом очень напуганной и сказала: "Становится очень темно. Я чувствую, что вот-вот умру". Такое чувство могло бы испугать кого угодно, но почему она ощутила приближение смерти как раз в тот момент, когда ее дыхание на самом деле стало интенсивнее? Ответ состоит в том, что углубленное дыхание затронуло в Нэнси тот страх смерти, который и до этого всегда существовал в ней. Будучи ребенком, она едва не умерла. Рассказанная ею в этой связи история показалась мне интересной. Когда моей нынешней пациентке было где-то около двух лет, она была пухленькой, миловидной маленькой девчушкой. Мать Нэнси, видя, как дочка набирает вес, перепугалась, что та, когда вырастет, будет толстой, как это случилось с ее сестричкой. Действуя из соображений, продиктованных этим опасением, мать стала ущемлять маленькую дочурку в еде, преследовала ее за переедание и настолько запугала и затравила бедную девочку, что та совсем потеряла аппетит и вообще разучилась есть. Когда мать увидела, что ее бедное дитя теряет в весе и худеет на глазах, она запаниковала и начала уже уговаривать доченьку поесть и не пренебрегать пищей, но безрезультатно. Дело закончилось тем, что малышка в критическом состоянии очутилась в больнице.

Я не испытывал ни секунды сомнений, что анорексия Нэнси явилась итогом всего указанного эпизода. Когда она обратилась ко мне, чтобы полечиться, то по-прежнему страшно боялась поправиться. Однако на самом деле ей было очень трудно набрать вес. В первую очередь это означало бы, что она обрела тело и стала кем-то весомым и видным, превратившись в заметную личность, по крайней мере чисто зрительно. Результатом этой метаморфозы могла бы явиться конфронтация с матерью, которую Нэнси все еще до ужаса боялась. Важный перелом произошел через несколько сеансов после той нашей встречи, в ходе которой она испытала и ощутила присущий ей страх смерти. Я неоднократно и настоятельно убеждал Нэнси, что во время сеанса никакой опасности умереть для нее не существует. Я втолковывал ей, что произошло следующее: став глубже дышать, она ощутила скопившийся в ней ужас и прекратила дыхательные движения, тем самым отрезав поступление кислорода в мозг. Это, в свою очередь, породило ощущение тьмы. Единственное, что действительно могло бы с ней случиться, - это легкий обморок, при котором она бы "отключилась", а это, в свою очередь, немедленно привело бы к самопроизвольному возобновлению дыхания, после чего сознание тут же полностью вернулось бы к ней. Когда во время очередного сеанса мы возвратились к указанному упражнению, Нэнси все еще испытывала ощущение темноты и страх умереть, но уже в меньшей степени. В этот момент между нами сложился прочный терапевтический альянс, который дал ей возможность поверить в мое лидерство. В ходе третьей попытки, когда Нэнси лежала на кровати, пиная ее что есть мочи и стараясь завопить, из нее вдруг вырвался глухой, но сильный звук, сразу же перешедший в глубокие рыдания, исходившие из живота. Когда плач прекратился, она воскликнула: "Я не умираю! Я не умираю!" Нэнси почувствовала в этот момент, что, наконец, прорвалась сквозь свой страх, который часто преследовал ее, связывая по рукам и ногам и не давая полноценно жить. Ее мужество и готовность иметь дело с разными своими жизненными ситуациями заметно возросли, поскольку в животе у нее возникло хоть немного чувства - которое мы могли бы описать как "сидящее в кишках". Но пока не могло быть и речи о том, чтобы весь страх Нэнси улетучился. Она заглянула своему страху смерти в лицо, не побоялась вступить в преисподнюю, а теперь ей предстояло поработать, чтобы благополучно пробраться через нее.

Один из моих пациентов как-то рассказывал об инциденте, который имел место с его дочерью, милой девчушкой пяти лет. Она играла со своими родителями в мяч и получала от этого бесконечное удовольствие. Ее младший братик, которому было года два и который наблюдал за происходящим, захотел занять ее место. Сестра отказалась отдать малышу мяч, а когда родители начали настаивать, швырнула в того объектом спора. Она, конечно же, не попала, но зато попало ей - отец сурово отчитал ее, говоря, что девочка ни в коем случае не должна так поступать, поскольку может причинить братику вред. Отцовский выговор стал для нее шоком, и она начала громко вопить. Отец же, полагая ее реакцию иррациональной и ничем не обоснованной, велел дочери перестать надрываться, отчего издаваемые ею звуки стали только громче. Желая дать ей достойный урок, он завел дочь в просторный туалет и захлопнул дверь, сказав, что она может выйти оттуда, когда прекратит реветь. Через парочку минут она действительно прекратила, но не вышла. Обеспокоенный отец распахнул дверь и обнаружил ее на полу - белую как мел и буквально задыхающуюся. Родители поспешно доставили девочку в близлежащую больницу, где врач прописал ей сильнодействующее бронхолитическое средство. У нее случился астматический приступ, который вполне мог стать причиной смерти. Будучи не в силах перестать отчаянно плакать и опасаясь, что ей никогда не выбраться из туалета, она испытала паническую реакцию, в ходе которой ее бронхи сжались, так что она практически потеряла способность дышать. Эта маленькая девочка пребывала в шоковом состоянии.

Мне довелось работать со многими астматиками. Как только они приступают к выполнению любого упражнения, способствующего углублению дыхания, вроде плача, нанесения пинков или испускания воплей, они начинают сопеть и тут же извлекают свой ингалятор, который на короткое время ослабляет бронхиальный спазм и дает им возможность легче дышать. Однако это приспособление никак не устраняет склонность к спазму, который представляет собой чисто паническую реакцию, возникающую в момент, когда их дыхание становится глубже. Поскольку у этих больных вырабатывается сильный страх на появление сопения, которое знаменует собой начало астматического приступа, они приписывают возникновение указанного страха своей неспособности дышать. Отчасти такое истолкование верно, но столь же верно и то, что именно страх порождает у них неспособность дышать. Это давнишний, детский страх того, что тебя отвергнут или прогонят за плач, за громкие вопли или за чрезмерные запросы. Указанное вокализованное проявление, которое оказалось в интересах выживания подавленным, вновь активируется за счет глубокого дыхания. После того как такой страдающий астмой пациент уразумевает изложенную динамику, его страх убавляется. Теперь я уже оказываюсь в состоянии подстегнуть моих астматиков к тому, чтобы издавать более громкий плач и вопли, и они делают это без каких-либо болезненных осложнений. Даже при появлении умеренного сопения я отговариваю их от пользования ингалятором, стараясь уверить в том, что если они не впадут в панику, то будут вполне в состоянии дышать без всяких затруднений, не прибегая к помощи своего "спасителя". К их полнейшему восторгу, в преобладающем большинстве случаев так оно и бывает.

Алису, о которой я как раз недавно рассказывал, нельзя назвать типичным примером "стандартного" панического пациента. Грудная клетка у нее не была раздувшейся, и она испытывала больше затруднений с вдыханием, нежели с выдыханием. Владевший ею страх был гораздо глубже и граничил с ужасом, что являлось реакцией скорее на конкретную враждебность матери, нежели на общее отторжение и заброшенность. Алиса может быть описана как пациентка в пограничном состоянии с сильной тенденцией к шизофреническому расщеплению личности и к диссоциации от собственного тела. Основополагающим, базисным страхом была у нее боязнь оказаться убитой, а не просто отверженной или покинутой. Такого рода страх глубже и интенсивнее, и для его преодоления требуется мобилизация заметно более сильного гнева.

В составе паники присутствует также и страх смерти, но в меньшей степени. Чтобы помочь пациентам соприкоснуться с коренящейся в них паникой, я применяю метод, довольно подробно описанный в главе 3. Вкратце он состоит в следующем. Пациент ложится запрокинувшись на биоэнергетический табурет и издает звук, который выдерживается как можно дольше. В самом конце этого звука он пытается зарыдать. Если ему удается прорваться к рыданию, то он сталкивается со своим страхом утонуть в бездонной печали или оказаться сломленным отчаянием. Чтобы защититься от указанных чувств, тело пытается воспретить процесс дыхания. Стенка грудной клетки становится жестче, и бронхи сжимаются. В этот момент пациент ощущает панику. Лиза, испытавшая подобную панику на себе, описывала свое состояние так: "Я почувствовала, что не могу дышать. И грудная клетка, и горло ощущались как страшно жесткие". Однако она ничуть не распознала, что в этот миг повторно переживала одну свою детскую травму. К сказанному выше Лиза добавила: "Мне знакомо данное чувство (жесткости грудной клетки). Это настолько глубокая рана, что я даже не знаю, только ли я хочу умереть или уже начинаю умирать на самом деле. Это такая тихая боль, маленькая интимная преисподняя". Потом она пояснила, что в детстве была предоставлена самой себе. Ни один из родителей не проявлял к ней ни малейшего интереса и даже не осознавал, что она борется и несчастна. Им был нужен счастливый ребенок, и Лиза натянула на лицо счастливую, улыбчивую маску, которая должна была спрятать гнетущую ее печаль и отчаяние. Позволив себе горько плакать, она ощутила привкус свободы в том, что отбросила, наконец, постылую маску. Лиза никогда не была замужем и не испытала экстаза любви. Она не отваживалась или просто не смела открыть свое сердце любви - слишком много боли скопилось в нем. Но страх перед этими залежами боли может уйти лишь после того, как вся собравшаяся боль будет испытана и прочувствована. В тот период, когда Лиза самостоятельно постигала и даже высказывала эти проницательные суждения, она встретила человека, к которому почувствовала неподдельную любовь.

Салли являла собой пример женщины, туловище которой от головы до самого таза было настолько узким и закрепощенным, что я воспринимал ее облаченной в смирительную рубашку. У нее была крепкая, хорошей формы голова и довольно широкое, приятно выглядящее лицо. Ноги и стопы тоже были вполне изящными и в то же время сильными. Принимая во внимание ее ширококостное лицо и здоровые ноги, узость торса нельзя было интерпретировать как свойственную ей натуральную недоразвитость тела, а следовало видеть в этом результат каких-то травматических воздействий детского периода, которые повлияли на ограничение формирования ее грудной клетки и таза. Указанное ограничение оказалось столь сильным, что стало у Салли причиной сильной стесненности дыхания. Невзирая на пониженную величину жизненной емкости легких, Салли отнюдь нельзя было назвать женщиной слабой. Мускулатура у нее была хорошо развита и вполне позволяла справиться со значительными физическими усилиями. Напряженность торса выполняла особую функцию, а именно служила ограничению любых неистовых или необузданных вспышек, связанных с возможным применением насилия. Заметим, что смирительные рубашки применяются в психиатрических лечебных учреждениях как раз для этой цели. Салли представляла собой даму в смирительной рубашке.

Она обратилась ко мне как к терапевту в надежде научиться, как противодействовать окончательному распаду, который в тот момент угрожал ее супружеству. Брак Салли вовсе не принадлежал к числу счастливых, однако перспектива остаться в одиночестве все равно пугала ее. Своего мужа она характеризовала как ненадежного. Он постоянно менял работу, и Салли к тому же подозревала его в неверности. Он был в большей степени мальчиком, нежели мужчиной. В их семье именно Салли была тем человеком, на ком лежала вся ответственность и кому приходилось зарабатывать деньги, вести дом и заботиться о ребенке. Этот брак не мог функционировать нормально, потому что Салли ощущала себя используемой, а ее супруг считал себя попавшим в западню. На требования Салли более ответственно относиться к жизни он реагировал неизменными обещаниями, которые никогда не сдерживал. Когда они в конце концов разъехались и стали жить отдельно, Салли впала в сильную депрессию, сопровождавшуюся суицидальными мыслями. Она не могла согласиться с тем, что оказалась одна, и при этом не видела для себя возможности найти другого мужчину. Невзирая на то обстоятельство, что мужчин влекло к ней, Салли все равно чувствовала себя покинутой. На глубинном уровне эта пациентка все еще воспринимала себя как отвергнутого ребенка. В то же время на поверхности она продолжала вполне эффективно работать и справляться со своей непростой жизненной ситуацией.

Однако психотерапия занимается вовсе не тем, чтобы "противодействовать" каким-то обстоятельствам, как того ждала Салли. Жизнь должна стать для человека чем-то более важным, нежели просто вопросом выживания. Нам нужно найти в жизни немного радости, в противном случае нам предстоит предаться депрессии, которая может сделать проблематичным даже само выживание. Салли не ощущала ни крупицы радости; жесткая закрепощенность ее тела препятствовала всякому ощущению свободы и легкости. Этой женщине нужно было избавиться от сковывавшей ее мышечной смирительной рубашки, но для того чтобы помочь ей достичь этого, следовало многое узнать. Нужно было разобраться в тех событиях ее жизни, которые привели Салли к тому, что она оказалась обряженной в своего рода психологическую смирительную рубашку, и понять те силы в личности моей пациентки, которые удерживали ее в таком состоянии.

Когда я стал расспрашивать Салли о деталях ее биографии, она рассказала мне историю, которую узнала от своей матери. Салли была последним ребенком из той троицы детей, которыми обзавелись ее родители, причем она была на восемь лет младше следующей по старшинству сестры. В момент рождения - а она появилась на свет в небольшой деревеньке, в скромном доме, расположенном в сельской местности, - Салли выглядела настолько слабенькой и была такой иссиня бескровной, что мать была убеждена в ее неспособности выжить. По этой причине на нее не особо обращали внимание. Но она не только не умерла, но даже оказалась на деле ребенком вполне жизнеспособным и полным витальности. Сама Салли всегда истолковывала свой страх оказаться отверженной именно этими событиями, но по мере углубления в подробности ее прошлого для меня отчетливо проявлялись совсем другие аспекты страха этой женщины перед тем, что ее покинут. Когда девочке было четыре года, то есть во время критического эдипова периода жизни, отец ушел из дома. Мать в очередной раз обвинила его в безответственности и в том, что у него водились другие женщины. В этом плане собственный опыт Салли, казалось, полностью воспроизводил то, что приключилось с ее матерью. Однако отец Салли время от времени навещал семью. Она припоминала, насколько была счастлива и возбуждена тем, что снова видела отца, и как чувствовала себя расстроенной, когда тому снова приходилось покидать их. В процессе терапии она частенько затрагивала эту тему. Во время одного из сеансов я, в частности, услышал от нее такие слова: "В тот миг, когда мужчина оставляет меня, я чувствую себя умирающей. В случае стычки или ссоры с мужчиной я чувствую, что если он сейчас уйдет, то я просто возьму и умру".

Когда в процессе терапии Салли научилась плакать, то нередко сопровождала плач словами: "Не покидай меня, папочка". Она признавала, что ждала от отца любви, поддержки и защиты, которых, как ей чувствовалось, не получала от матери. Когда отец бросил семью, матери пришлось пойти работать, а Салли оставляли на попечении бабушки, вызывавшей у девочки настоящий ужас. Однажды ей приснилось, что она стоит на морском берегу и видит, как к ней приближается бабушка. Салли померещилось, что та собирается ее убить. В этом сновидении у нее было побуждение броситься в море и утопиться. Салли помнила также происшествие, когда бабушка промывала ей волосы в очень горячей воде, из-за чего она стала вопить от боли и пыталась вынуть голову из бадьи. Но бабушка снова затолкала ее голову в кипяток, говоря, что вода должна быть достаточно горячей, чтобы в ней погибли все вши. Старуха обращалась с Салли весьма сурово и вечно угрожала покончить с собой, если внучка не будет "хорошей", послушной девочкой. Чтобы сделать эту свою угрозу более эффективной и правдоподобной, бабуся всегда носила при себе маленькую коробочку, якобы наполненную всякими ядовитыми травами, которые она угрожала съесть всякий раз, когда Салли плакала или протестовала против чего-нибудь. Неспособность заплакать или энергично воспротивиться незаслуженному отношению к себе до сих пор продолжала присутствовать в личности Салли, и причиной тому было серьезное ограничение дыхания, вызванное сильным напряжением в ее грудной клетке и в гортани.

Освободить Салли от указанного напряжения было отнюдь не легкой задачей, поскольку большое мышечное напряжение вело у нее к иммобилизации агрессивности. Взбунтоваться означало для нее накликать на себя какую-то беду, которая, как ей казалось, приведет к тому, что ее покинут или даже убьют. Сама она достаточно отчетливо понимала, что ее проблемы произрастают из раннего детства и что страх оказаться убитой является совершенно беспочвенным применительно к обстоятельствам ее сегодняшней жизни; в то же время боязнь попасть в разряд брошенных и отвергнутых представлялась ей в данный момент совершенно реальной и обоснованной. Большинство пациентов предаются панике при одной мысли о том, что они могут очутиться в одиночестве или утратить любовь, притом, что многие из них вполне благополучно существовали одни на протяжении какой-то части жизни. Салли противилась этому страху, питая надежду найти кого-то, кто станет любить ее и кому она будет послушно подчиняться так же, как поступала по отношению к бабушке. Однако подчиненность подрывает любые человеческие взаимоотношения и дает новую жизнь страху оказаться отвергнутой и покинутой. Если и у другого человека имеются такие же страхи и такая же потребность в контакте, то отношения подобной пары превращаются во взаимную зависимость, которая является не более чем суррогатом любви. Салли и ее муж находились именно в таких отношениях.

Вслед за распадом своего брака Салли влюбилась в другого мужчину, который на поверку оказался едва ли не точной копией ее бывшего мужа, равно как и отца, - таким же безответственным и нечестным. Начал он с самой высокой ноты, провозгласив супруге свою вечную любовь, которая оказалась на деле в большей мере словами, чем чувством. После того как Салли изобличила его во лжи и их отношения прекратились, она впала в глубокое отчаяние, испытывая при этом чувство, что она не в состоянии продолжать все эти поиски и посему ей предстоит умереть. Моей пациентке заметно помогло, когда я обратил ее внимание на следующую закономерность: тот, кто ждет, что его спасут, кончает тем, что его проклинают. Ей вовсе не нужен никакой мужчина, и она сама куда как способна стоять на собственных, к тому же крепких ногах. Но она сопротивлялась и отказывалась занять указанную позицию, поскольку такой выбор требовал от нее взглянуть прямо в лицо собственному отчаянию - отчаянию в связи с тем, что ее отец никогда не возвратится и что ей, быть может, никогда не суждено найти мужчину, который бы любил ее. Она была в состоянии воспринять реальность своей ситуации на сознательном уровне, но не на эмоциональном, поскольку ощущала ее как чрезмерно болезненную и пугающую. Салли боялась, что, согласившись с фактом измены со стороны своего отца, своего мужа и своего последнего поклонника, она спустит с привязи дремавшую в ней нестерпимую, смертельную ярость против них, которая выплеснется бешеной вспышкой гнева, воспринимаемой ею самой как грядущее безумие. Чтобы не дать подобному случиться, она заранее заковала себя в психологическую смирительную рубашку. Однако, если в детстве предоставление выхода своей ярости и могло быть для Салли опасным делом, сейчас это соображение потеряло силу - и для той женщины, которой стала Салли, и для той ситуации, в которой она теперь находилась. В качестве моей пациентки она без всякого риска могла разрядить свою ярость, нанося по кровати пинки и удары руками за все то, что ей довелось пережить на своем веку. Тем она и занималась, но, помимо этого, Салли также выражала сильный гнев в мой адрес за то, что я не воспринимаю ее чувство отчаяния настолько серьезно, как ей бы того хотелось. Она негодовала по поводу моего утверждения, что все средства преодоления ее проблем имеются в ней самой. В своих негативных чувствах она отождествляла меня с собственной бабушкой, требовавшей в свое время зрелой жизненной установки от очень опечаленного и запуганного ребенка. Я же, в свою очередь, не уставал подчеркивать, что ей нужно быть более реалистичной и зрелой, принимая свое отчаяние как данность, которая берет начало в ее непростом прошлом, и позволяя себе горько плакать и тем самым облегчать и снимать свою боль. Что ж, отношение Салли ко мне лишний раз подтверждало старую истину: подавленный гнев пациента часто изливается на того человека, который пытается нести помощь.

В главе 3 я настоятельно подчеркивал, насколько важно добиться у пациента плача, и показал, что это вовсе не так легко сделать, как кому-то может подуматься. У большинства детей выражение печали не одобряется старшими, а кое-кого из них попросту бьют, если им случится заплакать. В результате подобной "выучки" у таких детей развивается жесткая, стянутая верхняя губа, а многие даже гордятся тем, что обладают способностью не сломаться и не заплакать тогда, когда им причиняют сильную боль. Выражение своей печали с помощью слез и плача представляет собой один из способов поделиться своими чувствами с другими. Независимо от того, как могут высказаться по этому поводу отдельные конкретные лица, наблюдающие плач, большинство людей реагируют на плачущего человека позитивно. Окружающие могут даже попытаться поддержать и укрепить его слабеющий дух, и редко человека осуждают или отталкивают за то, что у него брызнули слезы. Однако в целом наше нынешнее общество отчасти напоминает бредущие вразброд остатки разгромленной армии, пытающиеся добраться домой после поражения, причем считается, что шансам беглецов выжить угрожает всякое проявление слабости воли. "Держись, продолжай стараться, не поддавайся, выше голову". Все эти призывы имели бы смысл в случае преследования со стороны врага или, если держаться поближе к житейским реалиям, в ситуации, когда неподалеку имеется надежный и безопасный дом, где нас ждут. Но в этом мире нам не дано найти никакой подлинной безопасности нигде, кроме как в своем собственном Я. Богатство, положение и власть - все это вовсе не ответы на основополагающее, глубинное чувство отчаяния и отсутствия безопасности. На самом деле именно усилия по преодолению собственного отчаяния и ощущения опасности чуть ли не гарантируют устойчивое присутствие указанных чувств в составе личности.

Когда Салли стала ощущать свое отчаяние, я предложил ей улечься на биоэнергетический табурет и дышать. Затем я попросил ее пронзительно вопить следующий текст: "Все это без толку! Мне никогда не найти того, кто бы защищал и любил меня!" Когда она стала это делать, то разразилась очень глубокими рыданиями и неожиданно обнаружила, что ей перестает хватать воздуха. Плач тут же прекратился, и единственное, что она смогла произнести вместо предложенной мною тирады, были слова: "Я не могу дышать, я не могу дышать" и "Я сейчас умру". Но на самом деле она дышала, и даже глубже, чем когда-либо перед тем, как приступила к терапии. Ей, правда, в этот конкретный момент действительно не хватало воздуха, но данное явление служило воплощением ее желания жить, а не просто выживать. Недостаток воздуха можно также истолковывать как результат конфликта, существовавшего в личности Салли: капитулировать перед собственным горем и перед страхом, что ее могут бросить, если она так поступит, или продолжать неустанную борьбу. Я поддерживал вариант капитуляции, веля ей целиком отдаться плачу. По мере следования этому указанию ее плач становился все мягче и глубже. Когда Салли начала хватать воздух, ею овладело ощущение паники, но это паническое чувство исчезло по мере того, как она полнее отдавалась плачу. Я мог при этом наблюдать, как грудная клетка моей пациентки становилась не такой жесткой, а живот расслаблялся. Потом я предложил ей немного заняться пинками, а также упражнением на заземление, чтобы поддержать дыхание таким же глубоким. Когда она закончила делать последнее из этих упражнений, ее лицо приобрело какое-то необычное выражение. От него исходил свет, которого мне никогда раньше не приходилось видеть. Глаза у нее сияли. И она сказала совсем простые слова: "Я чувствую себя хорошо".

У людей всегда возникает чувство паники, если волна сильного выдыхательного движения не в состоянии свободно пройти через диафрагму в брюшную полость. Она блокируется по причине сокращения диафрагмальной мышцы, что может оказаться болезненным и вызывать ощущение тошноты. Важно располагать пониманием этой реакции, если хочешь помочь пациентам глубоко дышать. Тошнота и ощущение, что тебя вот-вот вырвет, развиваются при столкновении упомянутой дыхательной волны с напряжением в диафрагме, или, иначе говоря, грудобрюшной преграде, которое действует подобно каменному волнолому, заставляющему набегающую волну отскочить и двинуться в противоположном направлении - в данном случае вверх. Если указанная волна проникает через диафрагму в брюшную полость, она попадает в психологическую преисподнюю, в мир тьмы. В мифологии диафрагма, которая по форме напоминает купол, часто видится представляющей поверхность земли. Но ведь всякая жизнь, прежде чем появиться на свет, берет свое начало во тьме земли или матки. Мы боимся темноты, поскольку ассоциируем ее со смертью, с вечной темнотой, царящей в матке и в преисподней. Одновременно это еще и мрак ночи - того времени, когда сознание умирает и мы отправляемся спать, чтобы на следующее утро заново родиться свежими и бодрыми. Отказ от сознания, присущего эго, пугает многих людей, которые испытывают трудности, если нужно окунуться в сон или в любовь. Те индивиды, кто в своем бессознательном не напуган до смерти, могут опуститься в психологическую преисподнюю брюшной полости и найти там радость и экстаз, которые сулит человеку его сексуальность. Если ты хочешь найти радость, то нужно найти в себе мужество, причем немалое, и бросить вызов херувиму с пламенным мечом обращающимся, который охраняет вход в сад Эдема - наш земной рай.

Спустя две недели, когда Салли пришла на очередной сеанс, она рассказала, что обретенное было хорошее самочувствие исчезло. Я уверил ее, что оно непременно вернется к ней, если она снова сможет выразить свое горе и отчаяние. Лежа на кровати и изо всех сил пиная ее, она визгливо вопила: "Я устала стараться! Все это ни к чему! Я больше не в силах этим заниматься!" Опять эти пронзительные крики позволили ей открыться недолгому, но глубокому плачу, но на сей раз, разрешив себе заплакать, Салли не ощутила никакой паники. К концу сеанса она вновь почувствовала, что ее телу становится хорошо. На самом деле заявление Салли "Я устала стараться" было вполне уместным применительно к ее нынешней жизненной ситуации. На службе от нее часто требовали работать сверхурочно и даже брать работу домой, что мешало ее желанию проводить побольше времени с сыном. Невротическая личность Салли не позволяла ей протестовать. Подчинение для неё означало выживание, и это было единственное, что она твердо усвоила. Однако по мере того, как благодаря все более глубокому плачу и дыханию у нее росли жизненные силы, Салли стала гораздо острее ощущать болезненность своей текущей ситуации, равно как и гнев против этой ситуации. Укрепившись благодаря этому чувству гнева, она в один прекрасный день вступила в конфронтацию со своим хозяином, который, к ее крайнему удивлению, не высказал никаких возражений, когда она отказалась работать сверхурочно иначе чем в действительно аварийных и срочных случаях.

Моей пациентке по-прежнему надо было еще очень много работать со своим телом. Его закрепощенность заметно пошла на убыль, но ему все еще было далеко до полноты удовлетворенности. Салли уже была в состоянии различать свет в конце туннеля, но до этого долгожданного конца было еще ох как далеко. Ей надо было продолжать проделываемую работу: дышать - для еще большего расширения грудной клетки, пронзительно вопить - для еще большего раскрытия своей гортани, плакать - для смягчения живота. Эту работу следовало продолжать в течение длительного времени, чтобы усилить в ней ощущение безопасности и углубить испытываемую радость. В ней все еще крылись значительные и нуждавшиеся в выходе запасы гнева против бабушки - за то, что пугала ее, против матери - за то, что игнорировала ее, против отца - за то, что совращал и отвергал ее. Отношение к сильному полу являлось в ее неврозе критическим элементом. Будучи убежденной, что она нуждается в мужчинах, Салли позволяла им использовать себя. В какой-то момент ее гнев против мужа взорвался и выразился в ощущении, что она способна сию минуту отрезать ему мошонку. Однако она вполне осознавала, что владевшее ею чувство потребности в мужчинах заставляло ее действовать по отношению к ним как настоящей совратительнице. Впрочем, указанное ощущение потребности сильно уменьшалось по мере учащавшихся у нее прорывов сильных чувств, которые вели к снижению глубинной, основополагающей паники и давали ей возможность ощутить, что она вполне в состоянии быть одна и находить радость в собственной свободе.

Уильям являлся типичным представителем золотой молодежи, и его проблемы были описаны в главе 5. Я вел с Уильямом работу в течение нескольких лет, и он достиг в своей жизни заметного прогресса. Давным-давно он женился на агрессивной особе, от которой был полностью зависим. Затем, когда этот брак распался, он попал в депрессию. Мобилизовав всю свою энергию, Уильям выкарабкался из этого состояния и снова начал по всем направлениям вести активную жизнь. Он узнал многих других женщин и начал удачно продвигаться в том деле, которым занимался профессионально, но все равно испытывал разочарование из-за того, что чего-то в его жизни недоставало. Когда он впервые консультировался у меня, я на основании огромного напряжения во всем его теле хорошо видел, что этот мужчина испытывает муки. Уильям и сам был в состоянии почувствовать существовавшее в нем напряжение. Он знал, что ему нужно хоть немного расслабиться, но, хотя он и согласился с моими словами по поводу его сильно выраженного напряжения, он никак не прореагировал на них эмоционально. Уильям не плакал и не впадал в гнев. Однако он испытывал желание работать со своим телом, чтобы углубить дыхание и стать более заземленным. Проделываемая работа действительно помогла ему почувствовать себя лучше и стать более продуктивным. В то же самое время мы с ним работали над его взаимоотношениями с матерью, которая в свое время заставила его поверить, что он - не обычный человек, а существо высшего порядка. Аналитическая работа в этом направлении шла параллельно и одновременно с работой физической, телесной. Отец никогда не был для Уильяма сильной фигурой и опорой, поскольку он, как и сын, находился в исключительном и безраздельном владении матери. В данное время я выполнял ту роль, от которой когда-то отрекся его отец, и мой пациент делился со мной разнообразными событиями своей жизни.

На протяжении нескольких последующих лет Уильям продолжал добиваться прогресса. Он достиг настоящего признания в своей профессии и встретил женщину, к которой испытывал любовь и уважение. Обрел он также и способность плакать, причем занимался этим регулярно как на терапевтических сеансах, так и дома, проделывая биоэнергетические упражнения. К этому времени он стал вполне преуспевающим человеком и подумывал о повторном браке с той женщиной, о которой только что говорилось. И вдруг в момент, когда все, казалось бы, шло хорошо, Уильям вновь начал жаловаться на ощущение фрустрации и разочарования. Невзирая на чувство любви к своей нынешней спутнице жизни, значительная часть сексуального возбуждения и наслаждения в отношениях с ней куда-то исчезла. В начале своего рассказа о случае Уильяма я уже упоминал о своей убежденности в том, что главным фактором, препятствующим его капитуляции, являлась устойчивая неспособность испытывать сколько-нибудь сильный гнев против матери. Однако притом, что в этом деле ничего не изменилось и он по-прежнему был не в состоянии почувствовать здесь хотя бы минимальный гнев, его фрустрация только усугубилась.

На один из сеансов Уильям пришел жалуясь на отсутствие всякого энтузиазма по отношению к жизни, на отсутствие страсти к своей спутнице, равно как и к работе. Лежа в запрокинутой позе на табурете, он начал плакать. Я предложил ему произносить при этом: "Боже, что за страшная борьба". Вдруг горло у Уильяма сжалось, и он оказался не в силах выдавить из себя ни слова. В этот момент он поднялся с табурета, говоря: "Есть во всем этом что-то пугающее меня". Он действительно выглядел испуганным, едва ли не до состояния паники. Я попросил его снова улечься спиной на табурет и сказать: "О Боже, я не могу как следует набрать воздух". Он проделал это, а потом добавил от себя: "И это правда". При этом Уильям почувствовал сильный страх, нечто среднее между паникой и ужасом, - страх, который он до сих пор никогда не позволял себе ощущать. А после этого он сообщил мне едва ли не самую важную подробность о своей жизни: оказывается, в мальчишеском возрасте Уильям каждый месяц или около того несколько ночей подряд плакал перед тем, как отойти ко сну. "В момент, когда я только-только просыпался, мое будущее мерещилось мне очень мутным и мрачным, - говорил он, - но потом, когда я вылезал из постели и становился активным, все это уходило". Одновременно он подтверждал, что и сейчас иногда ощущает в душе ту же муть, но это длится недолго.

Рассказывая все это, Уильям находился в позе заземленности. Когда он поднялся, меня приятно поразила метаморфоза, произошедшая в его лице. Оно было смягчившимся, сияющим и выглядело намного моложе. Казалось, словно его только что выпустили из темной камеры на свет. Я понял в этот момент, что его привычное выражение лица было всего лишь маской. Уильям часто улыбался, но улыбка у него была такой же твердой и зажатой, как и его тело. Случившаяся сейчас с его лицом метаморфоза была обязана своим происхождением тому, что он признал факт собственного отчаяния. "У меня нет иллюзий по поводу собственной жизни", - заметил он как-то. Но почему ему приходилось скрывать и даже отрицать все это? Подобное отрицание бесспорно свидетельствовало о том, что в нем существует глубочайший страх.

Во время беседы по поводу того, что у него отсутствует чувство гнева, Уильям сказал: "Я рассматриваю себя как пример социального успеха. У меня есть деньги, друзья и собственность. Я ни в чем не чувствую себя хуже других людей". Мне было в этот момент совершенно ясно, что он, напротив, стыдится показать свою плохую форму. Его воспитывали в убеждении, что он существо высшего порядка и в этом подобен Богу. Он не мог оказаться принадлежащим к числу простых, обыкновенных людей. Ему, например, было запрещено открыто проявлять хоть какой-то сексуальный интерес к девочкам. "В нашей семье секс не признавался, - рассказывал он. - Мать никогда не сказала сестрам ни словечка по поводу секса. Мы проводили массу времени в церкви. Я был алтарным служкой. Все внимание моей матери было поглощено чистотой и божественным, в общем, тем, что надо быть чистым и быть хорошим". Когда Уильям не слушался, ему читали нотацию, а если он оказывался "плохим мальчиком", то, помимо назидательной проповеди, ему доставалась парочка шлепков. Его никогда не били всерьез. Что же в таком случае послужило тем большим страхом, который вынуждал его отрицать собственные чувства и любой ценой сражаться за превосходство? Поставив перед собой этот вопрос, я понял, что в личности матери Уильяма присутствовали какие-то штрихи, говорившие о психической болезни, как это бывает свойственно едва ли не всем фанатикам. Будучи мальчиком, мой нынешний пациент испытывал ужас перед тем, что может натворить его мать, а также находился в состоянии паники от того, что она оттолкнет его, если он бросит ей вызов. В процессе терапии я неоднократно намекал Уильяму на то, что фанатизм его матери является симптомом чего-то нездорового в ее личности, но сам он до сих пор всегда считал материнские эксцессы не более чем странностью или чудачеством. Сейчас - и это было в первый раз за все время нашего общения - он смог согласиться с тем, что в его матери все-таки было что-то от душевного заболевания. С его глаз спала пелена, и он сумел увидеть немного света. Мир перестал быть мутным, темным и мрачным. Во время последующих сеансов этот свет разгорался все ярче.

История Мэри четко отражает те шаги в ее терапевтическом процессе, которые привели к заметному продвижению на пути к радости. Кратко о ней уже говорилось в предшествующих главах. Когда она начала терапию, то сама занималась гештальт-терапией и была тридцатитрехлетней замужней женщиной. Она посещала профессиональный семинар, который я проводил для группы психотерапевтов разных школ и направлений, и на нее произвела сильное впечатление моя способность понять внутреннюю борьбу, которую она вела, на основании анализа ее тела. Его бросающейся в глаза особенностью была ярко выраженная "трещина" между верхней и нижней половинами, которые выглядели так, словно эти две половины соединили искусственно. Талия у нее была тонкая и удлиненная. Вообще, обе половины выглядели слабыми; грудная клетка у Мэри была зажатой и стиснутой, шея - тонкой и слегка вытянутой, а лицо - мягким и каким-то хилым на вид. Нижняя часть у нее тоже производила сходное впечатление слабости, что проявлялось в узком, закрепощенном тазе и щуплых, долговязых конечностях. Да и стопы отнюдь не выглядели крепкими. Общее ощущение слабости тела усугублялось у Мэри пониженной энергетической заряженностью, что проявлялось также в уменьшенной интенсивности чувств. К примеру, стремление к самоутверждению было у нее явно ослабленным. Помимо всего прочего, ее тело свидетельствовало об отсутствии интеграции между частями: голова, торс и таз не были как следует энергетически связаны друг с другом.

Когда во время упомянутого семинара я обратил внимание Мэри на все эти моменты и резюмировал это тем, что у нее имеется серьезная проблема, которая требует не традиционного, а телесно-ориентированного терапевтического подхода, она ответила, что ни один другой терапевт не распознал ее трудностей. У нее самой была докторская степень по психологии, и на вербальном уровне она могла держаться весьма уверенно, что как раз и сбивало с толку большинство терапевтов, вводя их в заблуждение. У нее было привлекательное, молодое лицо и обворожительная, пылкая улыбка, выражавшая желание нравиться окружающим, но одновременно маскировавшая ее печаль и панику. Когда мы приступили к терапевтической работе, Мэри изъявляла благодарность за то, что я смог разглядеть ее боль и печаль. Она приветствовала и мои призывы к плачу, в котором эта внешне благополучная особа на самом деле отчаянно нуждалась. Выполняла она и упражнения по нанесению пинков, хотя и нечасто, а также визжала, используя слово "почему" в качестве протеста против своего детства, которое считала несчастливым. Мэри ощущала, как плохо к ней относились в детские годы. В ходе работы, нацеленной на то, чтобы у нее выросло восприятие себя как личности, она рассказала много воспоминаний и эпизодов из своего детства, которые наглядно показывали, насколько же она была напугана. "Когда я была маленькой, мать часто привязывала меня к чему-либо. Как-то раз она привязала меня веревкой к воротам, которые вели в палисадник перед домом. Помню, я плакала и кричала, чтобы меня отвязали и позволили войти в дворик, но она игнорировала мои слезы. Мать частенько стукала меня и сестру, а то и форменным образом избивала нас массивной деревянной ложкой или вешалкой для одежды".

Мэри вспоминала свое детство как сплошной кошмар. Она время от времени расхаживала во сне как настоящий лунатик, а иногда даже бегала в сомнамбулическом трансе, словно пытаясь от кого-то или от чего-то скрыться. У нее бывали страшные сновидения. "Я могла плавать в море, а ко мне приближалась стая акул. Иной раз мне удавалось проснуться прежде, чем они набрасывались на меня, но бывало и так, что раньше, чем я пробужусь, они успевали отхватить у меня ногу. В воде оказывалось множество крови. Не помню, чтобы я кричала и визжала, но просыпалась в ужасе. Была еще и другая разновидность сновидений, которая кажется мне менее ясной. Я расхаживала по лесу, а за мною ползла змея, но я чувствовала себя парализованной и не могла убежать. Подобные сны я видела в возрасте лет четырех - пяти. Даже сейчас при воспоминании о них у меня мурашки бегут по коже от ужаса. Я была очень беспокойным ребенком, но претендовала на то, чтобы считаться храброй. Даже в двенадцатилетнем возрасте я испытывала ужас, если мне надо было кого-то попросить о чем угодно. Это было для меня настоящей мукой".

Когда я спросил у Мэри, кем, по ее мнению, была на самом деле акула из ее сновидений, то услышал в ответ: "Я всегда думала, что это был мой отец. Однако позднее я стала испытывать огромный страх по отношению к своей матери. Раньше у меня никогда не было ощущения, что мать ненавидит меня. А вот сейчас я чувствую, что мать меня нисколько не любила. Боюсь взглянуть в лицо тому неприятному факту, что она ненавидела и ненавидит меня".

Во время того же сеанса она поведала, что причиной, по которой в свое время поженились ее родители, была беременность матери, причем в материнском чреве в тот момент находилась именно Мэри. У нее было чувство, что отец вовсе не хотел видеть ее мать в качестве жены. Когда моя пациентка появилась на свет, между родителями возник конфликт по поводу ее имени, и в конечном итоге новорожденную назвали так, как предпочел отец. А потом она сказала вот что: "Когда я была маленькой, то всегда чувствовала себя настоящей невестой отца". Мэри хорошо осознавала, что отец проявлял к ней сексуальный интерес, хотя у нее не было ощущения, что он как-то злоупотреблял ею.

Для Мэри было очень существенно почувствовать имевшуюся у нее телесную проблему, равно как и то, каким образом она была обусловлена ее детскими переживаниями. В процессе терапии я неизменно обращал внимание своей пациентки на расщепленность ее тела и на необходимость интеграции его разобщенных сегментов. Это достигалось тем, что волну возбуждения, связанную с дыханием, мы заставляли энергично прокатываться через все тело. Дыхание в запрокинутом положении на табурете способствует именно такому перемещению дыхательной волны. Во время одного из сеансов, лежа в указанной позе и старательно дыша, она начала плакать и произнесла: "О Боже, я не могу вынести эту трещину между верхней и нижней половинами тела. У меня такое чувство, словно меня пытают на дыбе". Мэри действительно подвергали психологическим пыткам, и в доме ее детства тело девочки было сломано эмоциональными конфликтами, которые порождались сексуальным интересом к ней со стороны отца, а также материнской ревностью и враждебностью по отношению к дочери. В то же самое время Мэри не могла протестовать против того, что с нею происходило, потому что ее родители были слепы по отношению к собственному поведению. С моей помощью и поддержкой Мэри стала вопить: "Вы мучите и пытаете меня, а я не в силах этого вынести!" Но после этого добавила: "У меня такое чувство, словно я не могу вырваться!" Вслед за этими словами она буквально рухнула на пол и разразилась горестными рыданиями.

Позднее она дополнила: "Мать все время стояла за моей спиной, немедленно атакуя всякий раз, когда я пыталась стать свободной или проявить любое сексуальное чувство. С самых малых лет она превратила меня в свою маленькую ловкую служанку и была этим весьма довольна. Но зато впоследствии, в школе я была ужасно неуклюжей. Думаю, что-то со мною было не в порядке. Я испытывала чувство вины за свой гнев по ее адресу". Но Мэри испытывала подобное же ощущение вины и в связи со своими сексуальными чувствами. Во время того же самого сеанса она жаловалась на мучительную боль в области таза. При этом Мэри ощущала нежелание поглубже погрузиться в это чувство. Затем, в процессе обсуждения ее страха перед необходимостью более глубоко почувствовать свой таз она сказала: "О Боже, я чувствую, меня сдерживает боязнь психической болезни у отца. Он сошел бы с ума, позволь я своим сексуальным чувствам выйти наружу". В этот момент она начала горько плакать, после чего добавила: "Ощущение такое, словно вся энергия моего отца поступает в мой таз. Его взгляд был всегда направлен в сторону моего таза. Это было безумие - пытка - нечто невыносимое. Я и прежде знала о его порочности, но сейчас ощущаю это напрямую, непосредственно. Однако, поскольку никто этого факта не подтверждал, получалось так, что именно я плохая и я во всем виновата. Я отсекала все сексуальные чувства, расположенные у меня в тазе, и стала настоящим "ангелочком", эдакой хорошей девочкой-католичкой. Когда у меня появлялись какие-либо сексуальные чувства или я проявляла самое минимальное сексуальное возбуждение, то чувствовала себя порочной и даже извращенной.

Это весьма печально. Но, - продолжала она, - сейчас у меня наконец возникли хорошие телесные ощущения и, хотя я чувствую себя более сексуальной, чем прежде, мое поведение с мужчинами стало менее кокетливым и манящим". Достигнутое улучшение явилось результатом облегчения напряжений в ее теле, явившегося, в свою очередь, следствием упражнений в плаче, воплях, нанесении пинков и ударов руками, которые давали волне возбуждения распространяться более свободно. Мэри, кроме того, регулярно выполняла биоэнергетические упражнения дома, что еще больше укрепляло ее тело. В результате большой телесной работы и сопутствующего выражения чувств ее страх в очень значительной степени пошел на убыль.

Во время одного из сеансов, когда Мэри лежала поверх биоэнергетического табурета и занималась дыханием, я на минуту вышел из комнаты. Вернувшись, я застал ее в состоянии паники. Она выкрикивала: "Не оставляйте меня с нею". Когда я спросил, чего она так испугалась, пациентка сказала: "Я чувствую, она готова вырвать мне вагину". И мне, и самой Мэри было ясно, с чем именно велась ее борьба. Ощущая ненависть со стороны матери, Мэри в поисках любви обратилась к отцу, однако в его ответном чувстве было нечто порочное, возбуждавшее и пугавшее девочку и одновременно делающее ее более уязвимой для ревности и ярости со стороны матери. Двое родителей в самом буквальном смысле рвали ее надвое, поскольку каждый из них требовал от нее совершенно иной эмоциональной модели поведения. Мать добивалась от подрастающей дочери асексуальных и сугубо невинных проявлений, в то время как отец с энтузиазмом откликался на ее сексуальность.

В ходе другого сеанса, когда Мэри опять-таки лежала в запрокинутой позе поверх табурета, она внезапно ощутила трудности с дыханием. До этого Мэри плакала, и все ее горло, от глотки до гортани, пребывало в стесненном состоянии. Она сказала: "Если я плачу слишком сильно, то начинаю до смерти задыхаться. Я просто умру из-за этого". Но прекратить плач она была не в силах. "О Боже, - произнесла она. - Моя печаль нестерпима. Я не могу противостоять этой женщине. Она ненавидит меня, а я в ней нуждаюсь. Мне кажется, грудь у меня - это один сплошной вопль при виде ее холодных, ненавидящих зрачков. Боже мой! Какой смысл жить без отцовской любви? Вот почему мужчины для меня так важны".

Мэри прямо-таки отшвырнула свою сексуальность, чтобы избежать роковых последствий сексуального интереса к ней со стороны отца и чтобы защитить себя от ревности и гнева матери. Однако подобное действие нарушило ее цельность как личности и подорвало в ней чувство безопасности. В своей ранимости и уязвимости Мэри в поисках защиты и любви повернулась лицом к мужчинам. Результат был таков: мужчины, прикрываясь заверениями в любви, попросту использовали Мэри сексуально, что в еще большей мере подрывало в ней ощущение собственного Я. Чтобы стать более независимой, более самоутвердившейся, ей настоятельно требовалось увидеть и понять, как все вокруг предают ее. В этой связи она говорила: "Я сама поражена, что могу быть с мужчинами такой милой и отзывчивой. Вообще-то я всегда относилась к своему отцу, к школьным учителям и к преподавателям в колледже по-особому. А если мужчина вызывает у меня особые чувства, я готова предложить ему секс". В то же самое время она вполне была в состоянии мобилизовать против них свой гнев за то, что они неизменно использовали ее. Однако по причине деструктивных, разрушительных действий своих родителей в Мэри накопилась смертельная ярость, которую в процессе терапии надо было постепенно стравливать. Она порождала в ней слишком сильный страх.

Отношение Мэри к мужчинам было столь же путаным, искаженным и неоднозначным, как и отношения с родителями. С одной стороны, они порождали в ней уже упоминавшиеся особые чувства, с другой, вызывали гнев. Вот ее слова: "Они ведут себя так, словно я принадлежу им, а это приводит меня в бешенство. Но я испытываю и вину перед ними, которую сама воспринимаю в качестве расплаты за то, что я хочу причинить им вред". Ее самосознание с каждым сеансом крепло и углублялось. "Я понимаю, что сама позволила превратить себя в жертву, молчаливо разрешая другим людям, начиная с родителей, открыто проявлять свою враждебность и дурные чувства по отношению ко мне. Раньше, когда я не догадывалась об этом, то смотрела на себя как на ангела". После этого она добавила: "Я хотела, чтобы люди делали для меня все, чтобы они заботились обо мне. Я полагала, что раз я такой ангел во плоти, то они просто обязаны делать для меня очень многое". Сейчас Мэри стала понимать, насколько невротической была подобная жизненная установка, и начала ощущать скопившуюся в ней ярость, равно как и всю ее смертоносную силу. Однако ее пугали мои призывы колотить по кровати теннисной ракеткой и сопровождать удары словами "Я вполне могу убить тебя". Мэри комментировала это таким образом: "Я могу почувствовать спрятанное во мне сумасшествие". Затем, по мере того как она смирялась с ощущением гнева/сумасшествия, ее страх уменьшался. А когда ее гнев стал сильнее, Мэри вдруг сказала: "С таким самоощущением мне вовсе не нужен мужчина, который бы защищал меня".

Нанося во время другого сеанса удары по кровати, она отметила: "Я отчетливо чувствую, как с каждым ударом у меня вверх вдоль хребта поднимается тепло. Это очень приятное ощущение - чувствовать, что у тебя есть зад с его спиной и позвоночником и есть перед". Со спиной и задней половиной тела связана такая эмоция, как гнев, в то время как чувства, относящиеся к передней части тела, - это страстное желание и любовь. Теперь Мэри была в состоянии понять, как и почему она утратила чувство наличия позвоночника, а также ощущение способности противостоять людям. "Когда, будучи ребенком, я впадала в гнев, то это буквально бесило отца, а мать тоже всячески порицала и поносила меня. Перечитывая собственный дневник, я вижу, до какой степени подавляла кипевший во мне гнев. Если кто-то вызывал у меня раздражение, я осуждала себя за это. Я хотела быть хорошей. Это была идея матери - она твердо знала, каким должен быть человек. Отец мой был человеком гневливым, и я не хотела быть в этом похожей на него. Когда я была маленькой, в возрасте где-то от семи до девяти лет, то испытывала чувство вины, если была дерзкой с матерью, и потом должна была исповедаться в этом нашему приходскому священнику".

В терапии, которой подвергалась Мэри, присутствовал и еще один аспект, способствовавший росту ее самооценки и самообладания, и он заключался в концентрации на чувствах и ощущениях, связанных с ее тазом и сексуальностью. Это делалось посредством увеличения энергозаряженности тазовой области, что достигалось с помощью более глубокого дыхания и более глубокого плача, заставлявших нижнюю часть ее тела сильно пульсировать и даже вибрировать по мере продвижения волны возбуждения вниз. В большой степени помогало и систематическое выполнение многократно описанного ранее упражнения на заземление. Высвобождение любой сильной эмоции ведет к увеличению потока возбуждения. Однажды, когда Мэри в каком-то из сеансов уже заканчивала наносить по кровати сильные пинки и сопровождать их пронзительными выкриками "Я не могу этого вынести! Я не вынесу этого!", ее таз вдруг совершенно неожиданно стал двигаться в такт с дыханием. При этом она констатировала, что в нижней половине тела у нее появились какие-то очень приятные и доставляющие удовольствие ощущения. Подобное ощущение неизменно повторялось на протяжении последующих двух недель, в течение которых она, кстати говоря, чувствовала себя утомленной, что отчасти было вызвано заботами и естественными хлопотами по переезду в новый дом, а в основном тем, что она сдалась своему телу.

Всякая борьба утомительна, а борьба за выживание весьма утомительна. Поскольку в нашей культуре большинство людей - это борцы за выживание, то самым распространенным у населения симптомом является, несомненно, усталость. Она представляет собой физическое проявление чувства депрессии. Однако борцы за выживание не могут позволить себе быть усталыми или испытывать депрессию, поскольку в таком состоянии у них могло бы появиться искушение отказаться от борьбы и даже умереть. Способом защиты им служит отрицание усталости и продолжение всяческой суеты, поскольку им кажется, что от этого зависит их выживание. Как сказала одна женщина: "Если я лягу, то чувствую, что уже никогда больше не смогу встать". Итак, пока человек не ощутит в себе готовности лечь, он отрицает само чувство собственной утомляемости. Путешественник, который, невзирая на тяжеленный чемодан, резво бежит с ним, опаздывая на поезд, никогда не ощутит, насколько у него устала и затекла рука, пока не занесет свою ношу в вагон. В терапии появление чувства усталости - это признак прогресса, если указанное чувство человек связывает с отказом от борьбы.

Когда Мэри прибыла на следующий сеанс, она, не дожидаясь моих вопросов, заявила, что чувствует себя более женственной. Я и сам заметил, что моя пациентка находится теперь в более плотном и, можно сказать, плотском контакте с собой и с собственным телом. Она описала свое самоощущение как внутреннее спокойствие, которого она уже длительное время не испытывала. Про себя я отметил, что голос у Мэри стал глубже, а в поведении отсутствовали всякие следы смятения и тревоги. Лежа на кровати, она сказала: "Во мне струится какое-то тепло, проникающее в нижнюю часть спины и в поясницу из таза. Это очень приятно. Я ощущаю легкую печаль, и мне хочется заплакать. У меня такое чувство, словно я возвращаюсь к себе. Я чувствую себя дома". Она упомянула, что по мере спонтанных движений таза ощущает, как ее губы тоже начинают шевелиться. "Они чувствуют себя связанными друг с другом", - сказала она. А после этого стала плакать - тихо и более глубоко, чем когда-либо прежде.

"Я размышляла о своем отце и о мужчинах, которых знала. Я в состоянии ощутить боль из-за их утраты, но одновременно у меня хорошие мысли по собственному поводу и насчет того, что я ни с кем не живу. Когда я живу отдельно, у меня такое чудесное ощущение самой себя. Ради этого стоит жить самостоятельно. Вместе с тем мне кажется, что, когда ощущение отсутствия связанности с кем бы то ни было становится слишком сильным, таз у меня словно оттягивается назад и появляется старое, давно знакомое чувство "Папочка, ты мне нужен".

Чувствую, мне придется сделать выбор между мужчинами и собою. Я не могу жить на свете ради них, но не могу жить и только ради себя". В процессе обсуждения этой темы я обратил внимание Мэри на то, что в случае концентрации на своем ощущении собственного Я в противовес концентрации на том, что может сделать для нее мужчина, она становится по-настоящему сексуальной женщиной. Когда она использовала секс, чтобы получить от мужчины любовь, то играла роль дочери/проститутки. Сексуальная женщина может сдержать свое сексуальное возбуждение, вместо того чтобы нуждаться в его скорейшей разрядке.

В ответ Мэри заметила: "Я себя чувствую так, как будто стала совсем другим человеком, как будто заново родилась". После этих слов она стала плакать, говоря при этом: "Я всегда страстно желала этого".

Указанный перелом вовсе не означал, что терапия для Мэри закончилась. В том длинном странствии, цель которого состояла в самопостижении, она миновала свой внутренний ад, но чистилище все еще ждало ее. Мэри предстояло проделать значительный объем работы, чтобы укрепить связь со своей сексуальностью и с собственным тазом. Эта связь устойчиво ассоциировалась у нее с отчаянием. "Если я сексуальна, то я не могу обладать своим отцом. Если я обладаю собой, то не могу обладать мужчиной". Мэри была достаточно сообразительна, чтобы понять бессмысленность последней альтернативы, этого взаимоисключающего "или-или", понять, что бытие человека ради себя, ради своего собственного Я вовсе не означает, что такой человек не может иметь сексуального партнера. Однако интеллектуальное постижение этой истины умом не меняло ее чувств. Трещина между эго и сексуальностью была глубоко укоренена в структуре личности Мэри и ее тела, и с этой трещиной, этим разрывом ассоциировалось глубокое чувство отчаяния, против которого она все еще продолжала бороться. Однако она уже была близка к капитуляции перед собственным телом.

Капитуляция перед собственным телом в своей основе означает полную и безоговорочную капитуляцию перед его сексуальностью, располагающейся в фундаменте структуры тела, а именно в тазе. Такого рода капитуляция представляет собой физический, а не психологический процесс, хотя ей можно способствовать за счет понимания тех страхов, которые ее блокируют. Физический процесс капитуляции в качестве одного из элементов требует позволить волне возбуждения, ассоциирующейся с дыханием, перемещаться в таз и далее, в ноги. Когда это происходит, таз начинает спонтанно двигаться: при вдыхании - назад, при выдыхании - вперед. Указанное самопроизвольное движение получило у Райха название "оргазмический рефлекс", поскольку оно наблюдается и в кульминационном, вершинном моменте полового акта, когда человек полностью капитулирует перед своими сексуальными чувствами. Результатом, как я подчеркивал в предшествующей главе при описании упражнения, называемого тазовым мостиком, является ощущение радости.

Указанное упражнение может быть также использовано с тем, чтобы способствовать развитию у человека чувства самообладания. Самообладание, с моей точки зрения, охватывает право иметь и удерживать: иметь собственное Я, а также иметь и удерживать любимое существо. Когда при выполнении упомянутого упражнения таз пациента становится энергетически заряженным, я вкладываю ему между бедер свернутое в рулон шерстяное одеяло и прошу сжать его настолько сильно, насколько он в состоянии это сделать. Я также предлагаю как можно сильнее выпятить при этом нижнюю челюсть, чтобы с помощью выдвинутого подбородка мобилизовать агрессивность. Порой я еще принуждаю пациента в то же самое время кусать туго скрученное небольшое полотенце. Концентрация агрессивности на каком-либо объекте в сильной степени увеличивает заряженность и пульсацию в тазе, причем последняя распространяется на ноги и стопы. Разумеется, полотенце в данной ситуации можно рассматривать как представление груди, в то время как одеяло служит представлением тела любимого человека. Если человек в состоянии позволить в этот момент заработать чувству обладания, у него появляется сильное ощущение самообладания, равно как и ощущение того, что он располагает правом обладать целым миром. Это дает такому человеку возможность объединиться с миром или со вселенной в активном, а не в каком-то мистическом смысле.

Придя на один из последующих сеансов, Мэри с порога доложила: "Сейчас я на самом деле чувствую себя счастливой. Я испытываю нежные и даже сладостные чувства к нескольким мужчинам, но отнюдь не бегаю за ними и не вешаюсь им на шею. Я просто в восторге от этого ощущения. Теперь я вполне могу находиться в одиночестве и вместе с тем испытывать внутри прекрасное чувство. Я располагаю сразу и чувствами, и свободой, и это чудесно".

Психология bookap

Потом она добавила: "Я очень высоко ценю вашу помощь и то, что вы не увлеклись мною. Это позволяет и мне оставаться свободной и не увлекаться вами".

До тех пор пока два человека увлечены друг другом, они не являются свободными. Нуждаясь в чем-то от своего партнера, они оба зависимы. Зависимость во взаимных отношениях отбрасывает каждого из партнеров назад, во времена, переживавшиеся в детстве, когда они были зависимы и уязвимы. Чтобы освободить их обоих от зависимости, чтобы помочь им трансформироваться в зрелых взрослых людей, нужно понимать роль сексуальной вины в том, что человек становится готовым к подчинению, - иными словами, готовым вести свою единственную жизнь ради других людей. Концепция, что каждый должен жить для других, - это некая сомнительная деловая сделка, при которой ни один человек не живет для себя. Вопрос о том, как именно срабатывает сексуальная вина в процессе формирования невротического характера, подвергается рассмотрению в следующей главе.