Рейс третий

Освоение боли: Острова Детских Депрессий


...

На приеме у себя: депрессия № Икс

О своей первой и главной депрессии я не помню: запредельцы-отключники наглухо (на всю жизнь?) заблокировали доступ к этим переживаниям.

Могу только догадываться, что где-то в подсознании опыт этот живет и воспроизводится при каждом удобном случае уже не как то, а как что-то другое, третье, четвертое… Что во всем, что бы ни происходило со мною в дальнейшей жизни, есть след Того – и не просто след, а, как музыканты говорят, мотивное зерно или ядрышко…

Память выдает на-гора лишь момент провала.

Вот он: меня бросают в Чужое и покидают.

Мне неполных три года. Идет война, я это знаю, но что такое война, пока что не понимаю.

В детский сад-интернат маме пришлось отдать меня в эвакуации, в Самарканде. Ничего не запомнилось из предшествовавшего, никакой подготовки – лишь мертвенно-застылый миг расставания: вижу уходящую спину мамы, вполоборота исчезающее лицо… Удаляющиеся серые тени Саши и Тани, любимых моих двоюродных брата и сестры, их кинули в тот же садик отдельно, в старшую группу…

Плакал ли, кричал ли, сопротивлялся – или от ужаса застыл, онемел – не помню, осталась только эта картинка, безо всякого сопутствия чувств, словно в ледяной рамке: бросают.

Через некоторое время маме меня вернули в состоянии, которое она вкратце описала в тогдашнем своем дневнике: сидит скрюченный, с застывшим лицом, почти не двигается, ничего не говорит, хотя хорошо говорил уже в полтора года, не ест, на горшок не просится, на происходящее не реагирует, исхудавший, бледный…

Депрессивный ступор, классическая картина. Резкая остановка развития, как обычно и бывает у депрессивных детей, – развитие даже вспять, в обратную сторону, возрастная регрессия…

Чтобы выходить меня, маме пришлось ненадолго бросить работу. Оклемался, здоровье наладилось, и телесное, и душевное… Да видать, не совсем.

Следующие депрессивные заходы могу вспомнить – но не переживательно, не чувством, а лишь как знак, отметину: было… В пять лет: накаты тоски, удушающей тоски, – горе, рождающееся откуда-то из груди, из горла, из живота, из заглазья, выворачивающееся наружу сухими судорожными рыданиями… Нелюбимость и одиночество как открытие жуткой истины, жестокое откровение:

никтоменянелюбитниктоменянелюбит

Неправда это была, злая неправда: на самом-то деле любили: и мама, и папа, и дедушка, и другие родные, и соседи по коммуналке – я был солнечным мальчиком, веселым и ласковым, слегка озорным… Не баловали особо, времена были тяжкие, страшные, – но любили, уж это точно.

Только как было об этом узнать, как догадаться, что вводит тебя в обман солнечное затмение? – когда душа, корчась от боли, кричит…

Наваливался этот никтоменянелюбит всего беспощадней в постели – вместо спокойного легкого засыпания вечерами, вместо обычного, радостно-бодрого просыпания по утрам… Я так любил всегда засыпать и так любил просыпаться! – а тут это чудовище, зверь, терзающий ледяными когтями…

Самовылечился рисованием, но зверь затаился.

Являлся и в семь лет, и дальше, уже и без поводов, и с новыми поводами, когда реальными и весомыми, когда пустяковыми или мнимыми…

Теперь, зная, как это бывает у миллионов и миллионов других, я почти уверен: во мне заработало то, что я именую эхо– или клише-механизмом. Всякое переживание, однажды испытанное (NB! – как и всякое событие в мире/), стремится себя так или иначе воспроизвести. Боль и тоска (как и радость, и удовольствие!..) из причинно-следственной связи норовят выпрыгнуть в иную реальность: в возвратные временные круги…


Так клишируются и состояния страха, превращаясь в фобии и панические атаки; так закрепляет себя и гневливость, и много разных навязчивостей, и упорный неадекватный смех; по этому же механизму воспроизводятся и психоаллергические реакции, и всевозможные влечения, и любови, и так называемые фантомные боли, когда болит то, чего уже нет…


Вспомнить нельзя, но легко представить: лежит на жесткой интернатской кроватке маленький мальчик, влюбленный в свою нежную, прекрасную, чудесную маму. Но мамы нет рядом, мама его оставила здесь, в Чужом, никого нет тут своих, любящих и любимых, совсем никого, и ни малейших признаков, что вернутся. Мальчику больно, страшно и больно, отчаянно больно… Вернулись любящие и любимые, хоть и не навсегда… Но возвращаться стала и та пережитая боль, словно бы упреждая грядущие…

Каков смысл? – горевать было, казалось, уже не о чем – каков смысл беспредметной душевной боли?

Смысл, думаю теперь – в освоении.