Глава 5. КУДА ЖИТЬ?


...

ШКАФ ДЛЯ СКЕЛЕТА

продолжение Жизни другими средствами


B.Л., мне 45 лет. Причина, по которой я решилась вам написать, печальна. У меня погибла дочь, ее сбила машина. Ей было всего 16 лет, даже не успела получить паспорт…

Это произошло месяц назад.

С мужем я развелась давно, близкого мужчины у меня нет. Есть подруги и друзья, но у каждого из них своя жизнь…

Живы, к счастью, родители, но им уже за 70, и их самих надо еще попытаться вытащить из этой ситуации…

Короче говоря, я осталась ОДНА. Особенно это чувствуется в пустой квартире…

Я всегда была достаточно сильной, привыкла в жизни рассчитывать только на себя, у меня до сих пор это получалось, но теперь…

Одна из моих подруг, мать двоих детей, пытаясь меня утешить, сказала: «Теперь ты можешь жить просто для себя». Она даже не поняла, какую глупость сморозила. Больше не могу эту подругу видеть…

Все лучшее в личной жизни у меня уже было. Моей целью было поставить на ноги единственную дочь, а теперь ее НЕТ.

Поймите правильно: я НЕ СОБИРАЮСЬ прыгать с балкона, но образовалась пустота, которую нечем заполнить. Потеряна точка опоры и смысл моего существования.

Зачем жить дальше!?

К чему стремиться!?

Как выйти из этой ситуации!?

Может быть, вы сможете что-то помочь увидеть, чего я пока не вижу, или понять то, что пока не поняла…

Вопрос — ПОЧЕМУ это произошло (не КАК, это мне известно) больше всего не дает покоя, ведь ей было всего шестнадцать.

Людмила


…Такие письма, как это, приходят, как иные известия и погоды, со своей неминуемой частотой.

В первые мгновения останавливается дыхание: не ответить — нельзя, а ответить — что?..

Есть у раннего Маяковского утверждение, нелепое и смешное с точки зрения науки и здравого смысла, но истинное с точки зрения поэта, влюбленного и ребенка:


Если звезды зажигаются,
значит, это кому-нибудь нужно…



Звезды не только зажигаются, но и гаснут. И если гаснут — это, должно быть, тоже кому-нибудь нужно?..

Нет горя горше, чем потеря ребенка. (Любимого ребенка, добавлю, ибо бывает всякое…)

Ужас потери запределен, когда ребенок — единственный, а родитель (обычно мать) — одиночка, и надежды родить других детей уже не осталось. С точки зрения природной, биологической, выживательно-родовой такое положение представляется полным проигрышем, смысловым крахом жизни.

Но — очень важно — сама же Природа такую точку зрения не то что опровергает, но показывает ее ограниченность, неполноту. Особь может служить бессмертию рода далеко не одним только размножением.

Не только у хрестоматийно-социальных термитов, муравьев, пчел — но и у таких, более близких к нам зверей, как собаки, львы, волки и обезьяны, — животные, не способные приносить потомство, но могущие добывать пропитание, защищать себя и других, помогать вскармливать молодняк и передавать ему нажитой опыт, наделяются правом на жизнь и даже работают вожаками.

Говорить ли о людях?.. О тех многих и многих, кому не дано вырастить своих детей или суждено их пережить, но у кого получалась и получается жизнь осмысленная и достойная, жизнь прекрасная, жизнь не только для себя…

Все-то дело в том, что любые подобные и иные доводы для человека, которого постигло несчастье, останутся пустым звуком, если не кощунством.

Потеря дитяти — удар по душе ниже пояса, вызывающий дикую, безмерную боль и бездонную депрессию.

Представим себе собственную смерть, переживаемую вживую и длящуюся непрерывно…

Иногда удается от боли более или менее защититься.

Способы психической самозащиты можно разделить на два вида: защита на понижение (потерянной ценности и значимости произошедшего) — и на повышение.

Классический грубый пример защиты на понижение — древнегреческий философ (каюсь, имя забыл, да и вспоминать неохота; кажется, из школы киников, циник то есть) в ответ на известие о смерти сына невозмутимо, что-то продолжая жевать, произнес: «Нашли чем удивить, будто я, смертный, не знал, что родил смертного.»

Фраза эта и стала тем единственным, чем оный философ обессмертил себя перед ликом истории.

Но такой цинизм, когда ценность любой жизни опускается ниже плинтуса, встречается, к счастью, редко, иначе человечество бы давно вымерло.

Есть много видов защитных игр, в которых сознание обрабатывает болящее подсознание доводами разряда «все там будем» с большим или меньшим искусством, но достаточно убедительно. Образец высокой защиты на понижение — творчество Омара Хайяма.


Кто в малолетстве, кто в расцвете дней,
Кто в дряхлости — тебе, Господь, видней…
Мы мотыльки твои, мы однодневки —
Какая разница — чуть раньше, чуть поздней?



(Рубайя, моя вольная вариация. — В.Л.)


Защита же на повышение всегда, так либо иначе, основывается на многотысячелетней, общей для миллиардов людей вере, что смерть есть продолжение жизни другими средствами.

Идущая из глубины незапамятной вера в духов, учение о реинкарнации — перевоплощении душ, вера в Бога и в благостность высшей воли, собирающей души, покинувшие тела…

Письмо Людмилы, это видно уже с первых строк, — письмо действительно сильного человека, в нем есть сдержанность, собранность, здравость суждений.

При всей страшной, совсем свежей травмированности человек настроен не просто выжить и дожить, но решить свою жизнь, как решают немыслимо сложную задачу на приемных экзаменах.

(Не особо удачное сравнение, но я все же оставлю его таким, как приступку к более ясной мысли…) Еще почти неосознанно она ищет защиты на повышение.

Людмила, я понял, что вы, как человек воистину сильный духом, ищете не обезболивания, не утешения и забвения, а осмысления произошедшего. И хотите жить дальше, а не доживать.

Жить со смыслом. Достойно.

Именно так мне слышится ваш вопрос «почему», так хочется его понимать — а не как поиск вины, своей или чьей-то, или каких-нибудь кармических наворотов.

Опыт многих и многих сотен подобных историй, прошедших через меня, убеждает: люди склонны искать, находить и безмерно преувеличивать личные, частные причины своих несчастий (а такие причины бывают, нельзя этого отрицать) — и преуменьшать или вовсе не видеть причины внеличные, общие.

Землетрясение, эпидемия, ураган, война, авиакатастрофа, теракт — «почему, за что, почему именно мне такое?» — вопрошает, рыдая, мать, потерявшая ребенка.

Рядом рыдают, произнося те же слова, другие…

Автомобильные инциденты тоже относятся к числу безликих смертоносных стихий, собирающих свой оброк, уносящих людские жизни — какие попало, без выбора — в точности так, как происходит при террористических актах, когда единственной внятной личной причиной со стороны каждого погибшего служит лишь то, что он оказался именно в то время в том месте…

Найти что-то еще — реально предрасположившее, подтолкнувшее к несчастью или нечто мистическое, кармическое, роковое — может быть, можно.

Но стоит ли?..

«Почему» прошедшее, совершившееся мы изменить не можем. А вот «зачем» — тоже «почему», но не причинно-следственное, а смыслообразующее, обращенное не назад, а вперед — можно если не изменить, то создать.

В настоящем и будущем востребовано наше участие.

«Как выйти из этой ситуации!?» — эти слова мне показались не совсем теми, какие вы хотели сказать… Понятно — когда прошел только месяц и столько еще немоты, кричащей и кровоточащей, подбирать слова трудно…

Думаю, вы хотели спросить, не как «выйти», а как войти в состояние возможности жить.

Есть примеры, и разные… Я близко знал Александру Иосифовну Розанову, которой довелось пережить любимого мужа (Сергей Григорьевич Розанов, замечательный писатель, автор знаменитой детской книжки «Приключения Травки»), потом единственную и любимую дочь Лялю, ушедшую в самом расцвете (Ляля тоже была прекрасным писателем и поэтом), и, наконец, обожаемого единственного внука Митю, еще мальчика… Все трое погибли от роковых неизлечимых болезней.

После череды этих потерь А.И. жила до преклонных лет, и ни один час ее полной страданий и все же счастливой жизни не был пустым.

Режиссер и педагог, она до конца дней руководила детско-юношеским студийным театром, ставила спектакли, учила и поднимала юную поросль; вокруг нее с утра до ночи крутился разнообразный, загадочный, смешной, трудный, веселый, хороший народ…

Когда ушли все родные, А.И. написала книгу воспоминаний, в которой постаралась их воскресить. Это удалось: в каждой строчке — живая речь, живые переживания, день за днем — вся жизнь вместе…

Неутолимая боль и тоска по любимым существам преобразовались в творческий поток, согревший не только саму А.И., но и еще многих, знавших эту семью, и стал маленьким, скромным, но уникальным литературно-историческим памятником целой эпохи.

Но боль и тоска не унялись, не утихли…

Помню наши долгие ночные беседы (я часто уходил из этого многолюдного дома последним). А.И. была по мировоззрению атеист, свято верила в коммунистические идеалы. Когда судьба сделала свое, А.И. тоже нужно было найти «почему» и «зачем», точки опоры и смыслы — не только жизни, но смерти тоже…

Догматы марксизма и материализма для этого не годились: они не могли дать умопостигаемого обоснования трагической нелепости смерти и разлучения родных существ. А главное, не оставляли ни малейшего просвета, ни лучика надежды на продолжение жизни другими средствами и возможную встречу…

Но и религиозные представления не решали страшной загадки. «Если есть Бог, как он это допускает? Зачем ему это? Зачем убивать хороших людей, губить невинных детей, оставлять жить одиноких старух, дозволять процветать мерзавцам?..» Я не пытался приобщить А.И. к вере в Бога (хватало своих сомнений и неразрешимых вопросов…), но видел, что она сама ищет веру, что без нее уже просто не может жить. И мы стали спутниками-сотоварищами по вероискательству…

Обоим, к великому счастью, далось главное: не логическое понимание, а живое чувство — сказал бы я, чувствознание душевного бессмертия, вот этого самого продолжения жизни другим средствами.

Нам не нужно было доказывать друг другу, что наши любимые, уйдя из своих тел, перешли в иное, не плотское, но реальное существование — и даже ТЕМ БОЛЕЕ реальное, что они живут не просто лишь в нашей памяти, тоже смертной, но в другой действительности, в другом пространстве-времени, отделенном от нашего, но с нами все-таки связанном — живут в живой вечности…

Слова неубедительны, зато чувствознание — вполне ясно, и его для А.И. оказалось достаточно, чтобы, пройдя сквозь невыносимые муки утрат, довершить подвиг своей жизни. Вера, придававшая ей силу жить дальше, выражалась всего лишь двумя словами: встретимся Там…

…А я думал: когда человек теряет все дорогое, остается при этом жив и болящая душа бодрствует — не знак ли это, что смысл жизни не может быть ограниченным, не должен суживаться исключительно на ком-то или на чем-то, даже наидрагоценнейшем, а может быть только в-ключительным — бесконечным?..

Жизнь Александры Иосифовны явила образчик чительности: разомкнутое, безграничное служение делу, творчеству и любви. Она не знала о всеединстве — она его осуществляла.

Вернейшая жена, горячейшая мама, преданнейшая бабушка, она любила и опекала еще уйму людей — своих ребят-учеников, друзей Лялиных и Митиных, друзей этих друзей… Жизнь-поток, жизнь-порыв, жизнь-полет. Участие в нем Сергея Розанова, Ляли и Мити и после ухода их само собой разумелось и было — я свидетель тому — физически ощутимым…

…Людмила, мое вам пожелание: не пытайтесь сразу непременно чем-то заполнить эту пустоту, которая образовалась в вашем доме и в вашей душе.

Живите так, как вы жили бы, если бы дочь ваша была жива и видела, как вы живете. Постройте жизнь дальше так, как она в лучшем своем состоянии пожелала бы вам.

Жизнь вернется и заполнится постепенно сама, если поверите, что душа бессмертна, что Там вы сможете снова встретиться и что каждый миг, проведенный здесь, Там что-то значит…

Пройдет некое время, и боль, хоть и не ослабнет, сделается совместимой с радостью бытия. Смыслы жизни неисчерпаемы, и пока мы живы, всегда есть что и кого любить и к чему стремиться — душа подскажет…

Прислушайтесь, не боясь тишины…