Глава 2. ТРЕТЬЯ НАТУРА


...

О себе нелюбимом

исповедь непьющего алкоголика, некурящего курильщика, несостоявшегося наркомана


Мои задатки обозначились еще в годовалом возрасте.

Малыш я был шустрый, хватал что попадя и в экспериментальных целях немедленно употреблял.

Однажды напился чернил (мама это запомнила), отсюда-то и пошла, возможно, неизлечимая графомания; в другой раз закусил градусником…

Превосходный, всегда наличествующий экземляр для изучения всевозможных зависимостей.

Отсутствие самодостаточности обозначилось очень рано. С первыми проблесками самосознания я обнаружил себя целиком повязанным отношениями — не только с родителями, родными, друзьями, преподавателями и т. д., но и с людьми совсем мало знакомыми и даже совсем не знакомыми.

Боялся малейшего неодобрения, малейшего недовольства мною с чьей бы то ни было стороны — и не потому, что ожидал за этим какого-то наказания, а потому что считал себя обязанным быть хорошим для всех, всем приносить радость и уж, во всяком случае, не причинять никаких неприятностей.

Все время, сколько помню себя, мучим был чувством вины за свою жизнь и должен был доказывать миру и себе, что достоин ее.

Если меня не одобряли и не хвалили ни разу в течение недели — заболевал.

Все, кто мне хоть чуточку нравился, почти моментально возводились в степень кумиров и становились предметами страстного обожания: влюблялся я дико, сходил с ума от восторга, искал встреч, тосковал, жаждал общения снова и снова…

Болезненно привязывался и к животным, и к местам пребывания и прожитым временам, и к прочитанным книгам и просмотренным фильмам, и ко всевозможным вещам, с которыми входил в житейское соприкосновение, и ко всякому ненужному, нелепому хламу… Совсем не умел лишаться, терять, не умел расставаться.

Долго по-детски не понимал, а точнее, не принимал железную закономерность того, что все неизбежно заканчивается, что жизнь складывается столько же из обретений и встреч, сколь из потерь и разлук, и общий счет подытоживает прощанье с собой…


Первый транс


Когда мне было тринадцать лет, я еще не знал, что я врожденный полинаркоман; не ведал, что прадед по материнской линии, человек одаренный, яркий, повеса и весельчак, к сорока годам спился, потерял все и завершил дни под забором, в одиноком бродяжничестве…

Отец мой, литейщик, доктор технических наук, был уравновешенным любителем умеренно выпить, и дома у нас, в незапираемой горке среди тарелочек, чашечек и хрустальных рюмок, из звучания которых можно было собрать прозрачную гамму, обычно стояла в уюте и почете слегка початая поллитровка хорошего портвейна или приличной водочки…

«Бутылку эту не трогай, в ней бес», — пошутил папа однажды, заметив мой заинтересованный взгляд. — «Какой бес?» — спросил я с преувеличенной наивностью. — «Ну такой… Невидимый. Тела нет, но очень коварный…»

Однажды в одиночестве, дома, я ощутил, что меня к этому бесу тянет. Я ведь не был уже алкогольным девственником, как благодушно полагал папа.

Еще три лета тому назад мой дядя, бывший морской разведчик с двумя невынутыми осколками, мастер на все руки, страстный охотник и рыболов, тонкий знаток природы, обожатель собак и детей, обладатель прекрасного тенора с абсолютным слухом, художественая душа, любимый мой дядя Миша (храню его кортик), убежденный алкаш дядя Миша втайне посвятил меня в культ великого Бахуса — преподнес первую — и не где-либо, а в лесу, ночью, возле костра…

Поперхнулся, ожегся, чуть не вывернуло, но стерпел — дядя Миша тут же занюхать черняшкой дал, как и полагается, а потом так тепло… Ночь высидели, а наутро под его руководством поймал я первого в жизни серебристого окунька…

Это лето мы провели вместе — у него отпуск, а у меня каникулы. Без прозрачненькой дядя Миша никогда за обед не садился, и мне, десятилетке, не ведая что творит, нет-нет да и наливал, пока тетушка не присматривала, по махонькой пропустить…

Про те шалости я, казалось, совсем забыл, вроде бы не зацепили. А теперь, после нескольких неудачных попыток выразить на пианино и записать в нотной тетради свои чувства к девочке, в которую я был безумно влюблен, вдруг потянуло…

…Я только посозерцаю… Грозный сосуд, ничего не скажешь. Л вы, мама и папа, наивны, вы думаете, я еще маленький… Вот так, осторожненько, только понюхать, пускай чуть-чуть в меня испарится… Л ну-ка, теперь глоточек маленький… Ф-фу, дрянь какая, какая симпатичная дрянь… Отпитое возместим водичкой, комар носа не подточит, папа не заметит…

…Ну-с, бестелесный бес?.. Знаешь ли, старичок, я что-то ничего не познаю в этих платонических ях, да и воняешь ты, прямо скажем… Плесну-ка я тебя в организм по полной, чего там… Ого, парень, вот это да…

Мысль валится от хохота! Привет, бесенята, да вас, оказывается, вон сколько много, и все развеселые хоть куда!.. Смотрите, это фортепиано моего собственного изобретения — вращающаяся круговая клавиатура… Аккорд!.. Пассаж!.. Смотрите, смотрите же, это полыхает мой мозг, сияет душа! И вот что, господа хвостатые, убирайтесь, вас слишком много!

Я могу сочинить, что угодно!!! Я могу Все!!!

Видите эту пляску восклицательных знаков на нотных проволоках? Это Музыка! Это скерцо моего сердца! Господи! Свидетельствуй! Сын Земли шлет свои звуки Вселенной! Какая гениальная мощь! Педаль!.. Я исторгаюсь!

О гибель в экстазе, приди! Господи, я люблю тебя!..

Так в первом своем одиноком хмельном упоении я впервые ворвался в волну музыкальной свободы — начал импровизировать и сочинять, вскоре стал душой общества — без моей игры не обходилось ни одно сборище однокашников, и все трудней становилось отвязать одно опьянение от другого…

Первый укол, который мог стать не последним Третий курс института. Резко заболеваю гнойным аппендицитом. Срочная операция. Делают под местной анестезией, и вдруг обнаруживается непереносимость к новокаину, шоковое состояние — прямо на операционном столе чуть было не переправился на тот свет…

Ввели быстренько промедол — болеутоляющее, наркотик средней руки… Доделали благополучно. Послеоперационный период — боль, некоторый дискомфорт, все как положено. Терпеть можно, сознание ясное, настроение наилучшее. Но…

Что-то во мне сразу запомнило тот спасительный симпатичный укол. И попросило еще… Первые два дня кололи на ночь по показаниям. А потом — хватит вроде бы, ведь болеть уже не должно. А у меня… Нет, не болело.

Но что-то где-то… Тянуло, нехорошо напрягалось…

Хотелось, хотелось еще этого промедола… Или чего-нибудь… Чтобы чуть-чуть легче стало там где-то… ну и в животе заодно… Просил — не давали, и слава Богу.


Кожа у них потоньше…


Четырем колют или суют в рот что-то раз десять и более — и ничего. Не привыкают, не прилипают. Перестают принимать — и порядок, как ни в чем не бывало.

А пятый уже с первого или второго захода подсаживается… Бывает некое совпадение свойств человека и вещества, что-то вроде взаимной любви с первого взгляда — или сравнение поземней — такое же химсовпадение, от которого данный таракан дохнет, нюхнув данную порцию борной кислоты, а другому вкусно.

Но чаще дела иные… Этого пятого так и норовит, так и клонит к чему-нибудь да прилипнуть. Да еще и не к одному чему-то, а и к тому, и к другому, и к третьему… Такая широкая увлекающаяся натура. Такой способный, такой многогранный.

…Теперь я их узнаю и предузнаю еще маленькими, моих сопородников — наркоманов потенциальных, еще ничего попробовать не успевших, кроме соски или собственного пальчика…

Да — по выражению глаз, по мимике, по реакциям на неожиданности… Зависимостная расположенность, симостный типаж… Кожа потоньше, чем у других, защитный покров души, во всяком случае, тоньше — и что-то внутри ищет, ищет какой-то защиты или поддержки…


…И проклянешь себя, и медленно уснешь…
Последний сон с такою неохотой,
с такой тупой размазанной ухмылкой
уходит, нет, толчется…
Подождешь еще немного
с внутренней икотой,
потянешь лапу к полу за бутылкой…



СТОП


Ты все завязал, голубчик. Врешь,
не завязал. Всего лишь воздержался
на время жизни. Внутреннее время
совсем другое. Внутренне ты пьешь,
как крокодил. Твой вирус размножался.
Там, в красногубом слизистом гареме,
ты удержу не знаешь и куешь
потомство для шестнадцати галактик…
Но ты не тактик.
Внутренняя дрожь,
хозяйка мыслей, слез и предвкушений,
выводит на газон единорога,
которого ты совестью зовешь.
Натянут поводок. Суров ошейник,
тобою почитаемый за Бога.
Ты внутренне его, как нитку рвешь,
и просыпаешься…



Отрубленное щулальце


…Когда же я осознал, что такой?..

Нет, еще не тогда, когда впервые на два года бросил курить и все эти два года прожил в ледяной, никому, кроме меня, не заметной бездне, а закурил — и сразу написал «Я и Мы», книжку грустную, но веселую.

А когда капитально спился, вернее, когда закончил спиваться… Когда стукнуло. Когда понял, что питие определяет мое сознание, и ужаснулся себя.

Многолетний запив начался в возрасте около 30 лет — после большого успеха двух первых моих книг.

Я пил и не понимал, что спиваюсь, хотя прекрасно уже знал, как и почему это получается у других, и многим уже успешно помогал останавливаться.

А остановился сам на следующий день после ухода из жизни папы. Если бы я был трезв накануне, он, может быть, жил бы дольше…

Отлипло от меня щупальце сатаны сразу, в один миг.

С мига этого я стал свободным — не пить — и…

Осторожно, прошу особенного внимания.

На ступеньке, до коей я преуспел допиться, обычно первая же пропущенная «только одна» запускает весь механизм зависимости по новой — еще злее, еще глубже — и я — нота бене! — такие рецидивные погружения в пропасть потом тоже неоднократно предпринимал…

Алконавт я настоящий.

Но, слава Богу, у меня есть что этому противопоставить, есть мускулы управления зависимостью.

Сейчас же скажу, что здесь главное: ПОНИМАНИЕ.

Понял: любая зависимость — САМОзависимость.

И принял страдание, полюбил горечь трезвости, боль плодоносной пустыни жизни…

Сегодня пропускаю по случаю с удовольствием одну, две, ну две с половиной — и стоп машина. На третьей уже вспоминаю, что я алкоголик непьющий — и останавливаюсь — останавливаюсь, невзирая на то, тянет…

Тянет — значит, и следует решительно остановиться.

Как всякий алкаш, я свободен пить и свободен не пить.

И я использую эту свободу в пользу непития, в пользу сброса цепей. Так жить хоть и больнее, тошнее, зато интереснее. Уж если иметь голизмы, то с меня хватит трех: трудо-, природо- и музоголизма. Ну и еще один, из естественных, можно себе иногда позволять ради жизни…

Бросить курить лроще простого, бросал сто раз…

С куревом все наглядно: дымишь либо нет, бежишь в табачный ларек либо стреляешь. И количественно легко измеримо — у вас сколько, полпачки в сутки?.. Уже многовато, хотя до критического максимума еще далеко…

Уже и целой пачки на полдня не хватает?.. Предпочитаете трубку?.. А табачок где достать приличный?..

Марк Твен пошутил остроумно, но сколько же повторять, уже пошлость. А бросить и вправду легко и просто.

И навсегда. И это имеет наглость заявить не кто-нибудь, а курильщик с огромным стажем.

Скурился я по классическому медицинскому образцу.

Начал студентом-медиком — в анатомичке. При вскрытии трупов табачный дым кажется амброзией. Там, в морге, многие из нас, юных эскулапчиков, и начинали эту забаву (если не раньше), ну а после уж кто как привяжется, так и отвяжется.

Пристрастия еще не возникло, но мина замедленного действия заложилась. Закончив мединститут, еще года два покуривал, не особо западая. Но когда начал усиленно заниматься психотерапией с применением гипноза, когда оказалось, что каждая встреча с пациентом — пьеса с особым сценарием, каждый сеанс — спектакль с полной выкладкой, — вот тогда и пошло: одна за одной, как сгубивший себя куревом батюшка Фрейд…

В 1990 году я дымил еще и уже был на грани никотиновой смерти — кишки, сосуды и легкие, пропитанные накопленным ядом, больше не могли его выдерживать, бастовали, хотя целых полтора года я с превеликими муками удерживал дозу на минимальной — не более пяти сигарет в день, а то и не больше трех. Уже лет пятнадцать силился вырваться из когтей… И вот в один благословенный день мне был послан, возможно, последний шанс…

В этот день я заболел гриппом с высоченной температурой. Курить просто не мог — дико трясло, голова болела, душил кашель… Наутро прошиб пот, страшная слабость — температура начала падать. И я вдруг осознал, что впервые за много лет целый день и ночь не курил, и далось мне это легко, даром, нежданно… Значит, возможно, хоть и при помощи болезни — возможно!

Дальше все было делом простого решения: я продлю эту возможность еще на день, я помогу этому осуществиться… Я продержусь еще сутки, а там посмотрим…

Следующие сутки прошли труднее — как только температура упала ниже 38, тяга к куреву возобновилась.

Но я оставался в постели и много спал — перемогся…

Третьи сутки: встаю. Кашель и насморк отчаянные, а желание курить прежнее, звериное… Но у меня за плечами уже двое суток некурения — огромный для меня срок! Жалко его сбрасывать в черную дыру зряшности, ведь я уже вырываюсь!..

Перетерплю-ка еще денек, а там видно будет!..

Четвертые сутки, пятые… Уже до недели недалеко…

Еще недельку-другую — а там и месяц…

Я начал жить по новому календарю, делая ежедневно зарубки, как Робинзон: без курева — столько-то дней…

Жутко тяжело было месяца три, беспрерывно сосал что-то мятное, грыз орешки…

Потом полегче — еще на три месяца. Потом еще легче, уже заметнее… Главное: я сознательно пошел на страдание — и уже хорошо знал, зачем: чтобы жить.

Уже много лет я свободен для жизни, здоров и имею один лишний маленький повод себя уважать.


"Никогда не говори никогд…"


…Легко и приятно жить с чистым дыханием, с чистыми легкими, с обновленными сосудами и с укрощенной кишкой. Но прошу обратить внимание: я не говорю, что не испытываю влечения к табаку, что мне не хочется курить или хочется не хотеть курить, как хотелось лет тридцать с лишком подряд.

Зачем водить себя за нос?..

Я отдаю себе полный отчет в том, что бессознательное влечение к никотину во мне остается (нет-нет да и снится, что снова курю — с ужасом самоубийцы, с гибельным наслаждением…). Знаю, что я свободен от этого влечения лишь до первой сигареты, кайф от которой мою свободу погасит, сомнет и затопчет в пепельнице. После этого я снова превращу свои легкие и все тело в пепельницу, задушу дымом душу… Зачем мне это?..

Я больше не даю себе обещаний.

Я говорю: курение мое было огромной ошибкой, очень дорогостоящей, но, слава Богу, я успеваю исправить ее.

Я сейчас ее исправляю, — мне хорошо жить без курева — во мне чисто, и я этой чистотой наслаждаюсь.

Сейчас я свободен от курения. Я свободен, и я здоров.

Свобода — мое живое переживание, моя радость.

Но обещания и далее быть свободным я себе не даю, потому что это уже будет не свобода, а обязаловка — воздерживаюсь от самообещаний, каких бы то ни было. Потому что уже знаю, много раз испытал, как легко от таких обещаний самоосвободиться. Как легко, как трагически легко дать себе еще одно обещание…

Самообещание, как и любое обещание — кому угодно, чего угодно — уже не свобода, а связанность. Уже долг, уже рабство, уже искушение… Я знаю, что я свободен, и я это чувствую. Мне нравится бестабачная чистота моих легких, мне нравится бестабачная чистота моего тела, мне нравится бестабачность моей души.

Во мне остается моя наркоманская натура, а вместе с ней и пристрастие к табаку — но я свободен от этого пристрастия — и я радуюсь, мне хорошо.


«Страдать пятьдесят секунд я могу!»


Вот какое письмо-подарок как раз ко дню моего рождения получил я от читателя, когда не освободился еще…


В.Л., приношу вам свою благодарность за «Разговор в письмах».. Хочу поделиться с вами своим опытом на тему «Как бросить курить». В связи с болезнью я решил бросить курить, а до этого курил уже лет 25.

Уже через несколько минут после того, как я затушил и выкинул последний окурок, я почувствовал новый сильнейший позыв на ние… Be знаю почему, но я посмотрел на часы, решил просто проверить, долго ли буду так мучиться. Оказалось, что вовсе не долго, секунд 40–50, после чего позыв ослаб настолько, что я смог продолжать работу (конструировать).

Вскоре позыв возобновился, но он был таким же по силе и продолжительности, как и первый. Первые дни позывы следовали часто, потом стали все реже и реже, а к концу года появлялись всего лишь раз в день.

К концу третьего года позывы курить все еще появлялись у меня — но лишь раз в два-три месяца. Сила и длительность позывов остались неизменными…

Сейчас я здоров и работоспособен, изрядно даже помолодел…

Спасло меня то, что я сразу понял: страдать 40–50 секунд я смогу! — надо только держаться, терпеть, а дальше враг сам не выдерживает, отступает!..

Это и дало мне силы покончить с курением раз навсегда. И я, кажется, сделал попутно некоторое открытие: нервная система человека не выдерживает напряжения, вызываемого позывом курить, более 50 секунд, устает и дает организму передышку. Этим и нужно пользоваться для победы! Может быть, вы во имя науки пойдете на жертвы и на себе проверите мои наблюдения, а потом поможете многим курильщикам стать здоровыми к крепкими. Это было бы здорово!..

(Н.)


Я не ответил этому прекрасному умному человеку ничего, кроме мысленного «спасибо», которое, может быть, и дошло… Почему не написал ответ-благодарность?..

Во-первых, от стыда: я еще тогда зверски дымил, являя собой образчик сапожника без сапог.

Во-вторых, не захотелось расстраивать и придавливать сомнениями, сбивать с точки зрения, которая уже ему помогла. Истина, которую Н. понял и применил с победой, состоит из трех общих положений:

— за освобождение от любой зависимости человек расплачивается страданием, этого не избежать, и тот, кто хочет освободиться, должен идти на страдание с открытым забралом

— страдание не может быть бесконечным, не бывает пожизненным — и поэтому есть смысл в терпении, есть основа в вере

— страдание вознаграждается своим убыванием и возможностью появления новых радостей.


Да, все так… Но я мог и резонно возразить Н., что в конкретном плане он мыслит несколько упрощенно и кое-чего не знает; что большинство курильщиков, даже если захотят, не смогут воспользоваться его способом; что далеко не каждый вытерпит напряжение; не каждый решится на самопроверку…

Что вовсе нет одинаковости в быстроте затухания этого самого позыва, то есть ломки, она же абстинентное состояние, этой муки лишения и тоски отвыкания со всем ее разливным букетом…

Мой, например, позыв длился обычно не 40–50 секунд, как у Н., а 40–50 часов, без передышек, без перерывов на обед — грыз, как жестокий зверь, делал зверем меня самого… Если не добивался своего, грыз дальше и глубже, догрызался до боли, до подлости, до депрессии. Иметь чересчур выносливую нервную систему нехорошо…

Дело тут, ясно же, не в выносливости, а в степени зависимости: в глубине сцепки, в плотности связи — употребим уже строгую терминологию — Агента Зависимости с твоим существом, с нутром.


Я в одиночестве не пью,
но жанр запоя признаю.
Вчера в нетопленой избе
позволил выпить я себе.
Я опьянялся как умел,
но не пьянел, а лишь немел.
По жилам тек не алкоголь,
а чья-то кровь и чья-то боль,
и кто-то требовал: «Налей!»
(Спроси любого алкаша:
чем беспробудней пьешь, тем злей
трезвеет сонная душа).
Я пил за верность Тишине,
моей единственной жене,
за сотворение травы,
за то, что есть на свете львы
и вечно жив Хозяин Звезд,
за воздух и за этот тост,
за шум цветов и злобу дня,
за смех и праздник без меня…
Я снова жив, и я спасен.
И остается лишь одно:
забыть себя как страшный сон
и всплыть, ударившись о дно…