Глава 7. Мозг — это спор


...

1

В картине, представляющей мозг как один большой спор, есть что-то тревожное. Мы предпочитаем верить, что наши решения отражают полное единодушие коры головного мозга, что весь разум пришел к согласию относительно того, что мы должны делать. И тем не менее этот безмятежный образ плохо соотносится с действительностью. ПрЯдр может захотеть навороченный электрогриль, однако островок Рейля знает, что вы не можете его себе позволить, или префронтальная кора понимает, что это плохая сделка. Мозжечковой миндалине могут нравиться резкие заявления Хилари Клинтон, а вот вентральный стриатум в восторге от воодушевляющих речей Обамы. Эти противоположные реакции проявляются как приступы нерешительности. Вы не знаете,

чему верить, и еще хуже представляете себе, что же в связи с этим делать.

Проблема, конечно, в том, как разрешить этот спор. Если мозг всегда сам себе противоречит, то как же человек вообще может принять какое бы то ни было решение? На первый взгляд ответ кажется очевидным: заставить спорящие стороны прийти к соглашению. Рациональные части мозга должны вмешаться и положить конец всем эмоциональным размолвкам.

Хотя подобное «вертикальное» решение может казаться хорошим — использование наиболее эволюционно развитых частей мозга для того, чтобы справиться с когнитивными разногласиями, такой подход нужно применять с чрезвычайной осторожностью. Проблема заключается в том, что желание закончить спор часто приводит к пренебрежению важными данными. Человек так сильно стремится заставить замолчать мозжечковую миндалину, успокоить орбитофронтальную кору или приструнить какие-то части лимбической системы, что принимает в результате очень плохое решение. Нетерпимый к нерешительности мозг — тот, который не выносит споры, — часто сам себя заставляет думать неправильно. То, что Майк Прайд говорит о редакционных коллегиях, также справедливо и для коры головного мозга: «Самое важное — чтобы все высказались, чтобы ты мог услышать другую сторону и попытаться понять ее точку зрения. Это нельзя обходить стороной».

К сожалению, мозг часто уступает соблазну некачественного нисходящего мышления. Взгляните на политику. Избиратели, фанатично преданные какой-то партии, являются классическим примером того, как не следует составлять мнение: их мозг упрям и непроницаем, так как они уже знают, во что верят. Никакие убеждения и новые данные не изменят результата их мыслительных дебатов. Например, изучение пятисот избирателей с «сильной лояльностью партии» во время избирательной кампании 1976 года показало, что два месяца напряженных дискуссий смогли убедить проголосовать за другую партию лишь 16 человек. В рамках другого исследования наблюдения за избирателями велись с 1965 по 1982 год, при этом ученые отслеживали, как менялась их партийная лояльность с течением времени. Хотя в американской политической жизни это был чрезвычайно бурный период — война во Вьетнаме, стагфляция31, падение Ричарда Никсона, нехватка нефти и Джимми Картер, — почти 90 % человек, считавших себя республиканцами в 1975 году, проголосовали за Рональда Рейгана в 1980-м. Произошедшие за эти годы события сумели изменить взгляды лишь немногих.


31 Термин из области макроэкономики, обозначающий застой, низкие темпы экономического роста, рост инфляции, увеличение безработицы. Причинами стагфляции являются политика монополий, поддерживающих высокий уровень цен в период кризисов, а также антикризисные мероприятия «по управлению спросом» (например, госзакупки) и «контролю» за ростом цен, проводимые государством. — Примеч. ред.


Теперь можно понять, почему партийные пристрастия являются такими стойкими. Дрю Уэстен, психолог из Университета Эмори, визуализировал мозг рядовых избирателей с «высокой партийной лояльностью» в преддверии выборов 2004 года. Он показывал избирателям множество явно противоречивых утверждений, сделанных кандидатами — Джоном Керри и Джорджем Бушем. Например, испытуемый читал цитату из речи Буша, где тот превозносил службу солдат в Ираке и торжественно обещал «предоставить наилучшую помощь всем ветеранам». Затем человек узнавал, что в тот же день, когда Буш выступал с этой речью, его администрация отменила пособия по болезни 164 000 ветеранам. В случае с Керри испытуемым предоставлялись цитаты, в которых он делал противоречивые утверждения относительно своего голосования о санкционировании войны в Ираке.

После того как испытуемому продемонстрировали склонность обоих кандидатов противоречить самим себе, его просили оценить уровень их непоследовательности по четырехбалльной шкале, где четверка соответствовала максимуму. Неудивительно, что реакция избирателей во многом определялась их партийными пристрастиями. Демократов беспокоили противоречивые утверждения Буша (они обычно оценивали их на 4), однако противоречия в высказываниях Керри волновали их гораздо меньше. Республиканцы реагировали схожим образом: они оправдывали промахи Буша, однако почти всегда считали заявления Керри вопиюще непоследовательными.

Исследовав каждого из этих избирателей с помощью функционального магнитно-резонансного томографа, Уэс-тен смог увидеть процесс их внутренних рассуждений с точки зрения мозга. Он имел возможность пронаблюдать, как демократы и республиканцы пытаются сохранить свои политические пристрастия вопреки очевидным доказательствам непоследовательности партийных лидеров. После того как ему представили взаимоисключающие высказывания его любимого кандидата, партийно-лояльный избиратель автоматически активизировал те области мозга, которые ответственны за контроль эмоциональных реакций, такие как префронтальная кора. На первый взгляд, эти данные заставляли предположить, что избиратели являлись рациональными людьми, спокойно усваивающими неприятную информацию. Однако Уэстен уже знал, что это не так, поскольку рейтинги Керри и Буша полностью зависели от приверженности испытуемых той или иной партии. Что же тогда делала префронтальная кора? Уэстен понял, что испытуемые используют свои способности к рассуждению не для того, чтобы анализировать факты — рассудок служит им для того, чтобы сохранить свою партийную уверенность. А затем, как только испытуемые находили благоприятные интерпретации представленных им доказательств, беспечно оправдывающие противоречия в речи выбранного ими кандидата, они активировали внутренние наградные схемы в своем мозге и испытывали прилив приятного чувства. Самообман, другими словами, давал им очень приятные ощущения. «Фактически сторонники конкретной парии как бы прокручивают когнитивный калейдоскоп, пока не получают те выводы, которые хотят, — говорит Уэстен, — а затем они испытывают большой прилив сил, убрав негативные эмоциональные состояния и активировав позитивные».

Этот дефектный мыслительный процесс играет важнейшую роль в формировании мнений электората. Избиратели, являющиеся ярыми сторонниками какой-то конкретной партии, убеждены, что они-то поступают рационально, это их противники иррациональны, однако на самом деле все мы лишь рационализаторы. Ларри Бартелс, политолог из Принстонского университета, проанализировал материалы опросов, проводившихся в 1990-х годах, чтобы это доказать. Во время первого президентского срока Билла Клинтона дефицит бюджета снизился более чем на 90 %. Однако когда в 1996 году республиканских избирателей спросили, что произошло с дефицитом при Клинтоне, более 50 % заявили, что он вырос. Эти данные интересны тем, что так называемые хорошо информированные избиратели — те, которые читают газеты, смотрят кабельные новостные каналы и могут опознать своих представителей в Конгрессе — отвечали не лучше плохо информированных избирателей. (Многие плохо информированные избиратели не могли назвать имени вице-президента.) Согласно Бартелсу, причина, по которой наличие достаточных знаний о политике не избавляет от партийных предубеждений, состоит в том, что избиратели склонны усваивать только те факты, которые подтверждают то, вот что они и так уже верят. Если же какие-то данные не совпадали с основными республиканскими тезисами, — а сокращение Клинтоном бюджетного дефицита не укладывалось в традицию представлять либералов мастерами проматывать налоговые поступления, — то эта информация с легкостью игнорировалась. «Избиратели думают, что они думают, — говорит Бартелс, — однако на самом деле они выдумывают или игнорируют факты, чтобы иметь возможность рационально объяснить решения, которые они уже приняли». Как только вы отождествляете себя с какой-то политической партией, окружающий мир корректируется, чтобы соответствовать вашей идеологии.

В такие моменты рациональность становится недостатком, потому что она позволяет нам обосновать практически любое мнение. Префронтальная кора превращается в фильтр информации, который блокирует противную точку зрения. Рассмотрим эксперимент, проведенный в конце i960 годов когнитивными психологами Тимоти Броком и Джо Баллу-ном. Половина участников эксперимента регулярно ходила в церковь, а вторая половина состояла из убежденных атеистов. Брок и Баллун проигрывали записанное на кассете сообщение, в котором христианство подвергалось жесткой критике, а также, чтобы сделать эксперимент интереснее, они добавили в запись сильные помехи — потрескивание белого шума. Однако слушающий мог убрать помехи, нажав на кнопку, после чего сообщение неожиданно становилось гораздо более понятным.

Результаты были совершенно предсказуемыми и довольно грустными: неверующие люди всегда пытались избавиться от помех, в то время как религиозные участники предпочитали, чтобы сообщение было сложно разобрать. Более поздние эксперименты, проведенные Броком и Баллуном, в которых курильщики слушали речь о связи курения с раком, дали похожий результат. Все мы заглушаем когнитивный диссонанс посредством добровольного незнания.

Такой тип зашоренного мышления — проблема не только для избирателей, являющихся сторонниками какой-то партии, и набожных людей. На самом деле, как показывают исследования, тот же недостаток обнаруживается и у людей, которые должны быть наиболее восприимчивы к подобного рода когнитивным ошибкам, — у политических обозревателей. Хотя эти обозреватели являются профессионалами, предположительно способными взвешивать доказательства и делать выводы, основываясь исключительно на фактах (именно поэтому мы их и слушаем), они все равно способны на когнитивные ошибки. Так же как принадлежащие к определенной партии избиратели, они выборочно интерпретируют данные, чтобы доказать свою правоту. Они искажают свой мыслительный процесс, пока он не приводит их к желаемому выводу.

В 1984 году в Калифорнийском университете в Беркли психолог Филип Тетлок начал то, что, по его мнению, должно было стать небольшим исследовательским проектом. В то время снова разгоралась холодная война — Рейган строил диалог с «империей зла» с самых жестких позиций, и политические обозреватели четко разделились по признаку отношения к американской внешней политике. Сторонники мира считали, что Рейган напрасно настраивает СССР против себя, в то время как сторонники жесткого курса были убеждены, что СССР нужно настойчиво сдерживать. Тетлоку было интересно, какая из групп экспертов окажется правой, так что он начал изучать их предсказания.

Несколько лет спустя, после того как Рейган покинул пост президента, Тетлок вновь обратился к мнениям экспертов. Его вывод был отрезвляющим: ошибались все. Сторонники мира полагали, что агрессивная позиция Рейгана усилит напряженность холодной войны, и предсказывали разрыв дипломатических отношений, когда СССР укрепит свое геополитическое положение. Конечно, в реальности случилось нечто прямо противоположное. В 1985 году к власти пришел Михаил Горбачев. СССР начал проводить ряд потрясающих реформ. «Империя зла» претерпевала гласность.

Однако сторонники жесткого подхода справились не лучше. Даже после того, как Горбачев начал процесс либерализации, они имели обыкновение недооценивать изменения в советской системе. Они говорили, что империя зла продолжает оставаться империей зла, а Горбачев — всего лишь орудие в руках политбюро. Они не могли представить себе, что в тоталитарной стране мог появиться настоящий реформатор.

Удручающе недостоверные предсказания обеих групп политических обозревателей заставили Тетлока превратить свое небольшое исследование в огромный экспериментальный проект. Он отобрал 284 человека, которые зарабатывали на жизнь, «комментируя или консультируя по вопросам политических и экономических тенденций» и попросил их предсказать будущие события. У него был большой список соответствующих вопросов. Будет ли Джордж Буш переизбран? Закончится ли политика апартеида в ЮАР мирным путем? Отделится ли Квебек от Канады? Лопнет ли интернет-пузырь? В каждом случае экспертов просили оценить вероятность нескольких возможных исходов. Затем Тетлок расспросил экспертов об их мыслительных процессах, чтобы лучше понимать, как именно они принимали свои решения. В конце исследования Тетлок количественно измерил 82 361 различное предсказание.

После того как Тетлок обработал полученные данные, ошибки предсказаний экспертов стали очевидны. Хотя им платили за их глубокое понимание ситуации в мире, в целом они делали предсказания хуже, чем генератор случайных чисел. Большинство вопросов Тетлока допускали три возможных ответа, и в среднем эксперты выбирали правильный ответ менее чем в 33 % случаев. Другими словами, гадающая на бобах шимпанзе обыграла бы подавляющее большинство профессионалов. Тетлок также узнал, что наиболее известные эксперты из его исследования были наименее точны в своих предсказаниях, регулярно выдавая претенциозные и самонадеянные прогнозы. Известность оказалось помехой.

Почему же эти эксперты (в особенности известные) так плохо предсказывали будущее? Главная ошибка, выявленная Тетлоком, — грех уверенности, который заставлял «экспертов» ошибочно применять нисходящие решения к своим мыслительным процессам. Во второй главе мы видели примеры истинной компетенции, которая появляется, когда опыт усвоен дофаминовой системой. Это приводит к тому, что у человека появляется набор инстинктов, которые быстро реагируют на рассматриваемую ситуацию вне зависимости от того, идет ли речь об игре в нарды или об экране радара. Однако эксперты в исследовании Тетлока исказили вердикты собственного эмоционального мозга, избирательно акцентируя только те чувства, которым они хотели следовать. Вместо того чтобы довериться своей интуиции, они нашли способы не принимать во внимание интуитивные догадки, которые противоречили их идеологии. Когда эксперты были убеждены в том, что правы, они игнорировали все области мозга, которые предполагали, что они могут ошибаться. Это говорит о том, что один из лучших способов отличить подлинную компетенцию от фальшивой — посмотреть, как человек будет реагировать на противоречивые данные. Он отвергает неподходящую информацию? Занимается сложной мысленной гимнастикой, чтобы не признавать свою ошибку?

Ошибки совершают все, главная задача — учиться на этих ошибках.

Тетлок отмечает, что лучшие эксперты склонны выражать свои мнения в «поддающейся проверке форме», так что они могут «непрестанно следить за своими предсказаниями». Он утверждает, что такой подход делает экспертов не только более ответственными — им придется объяснять свои ошибки, — но также и менее склонными к высокопарным утверждениям, важному признаку, что к словам этого эксперта прислушиваться не стоит. (Другими словами, не обращайте внимания на комментаторов, которые кажутся слишком самоуверенными и самонадеянными. Те выступающие по телевидению люди, которые уверены в своих словах больше всего, почти наверняка ошибутся.) Как пишет Тетлок, «главной опасностью [для экспертов] остается высокомерие, порок предубежденности, отбрасывания противных вариантов слишком быстро». Хотя почти все профессионалы в исследовании Тетлока заявляли, что они беспристрастно анализировали доказательства, — всем хотелось быть рациональными, — на деле многие из них предавались любовно взращенному невежеству. Вместо того чтобы поощрять споры в своей голове, эти эксперты находили ответы, а затем придумывали причины эти ответы оправдать. Они были, как выразился Тетлок, «рабами собственных предрассудков».