Глава 3. Обманчивые чувства


...

1

В начале 1980-х годов команда «Филадельфия-76» (Philadelphia 76ers) была одной из величайших команд за всю историю НБА. Центровым в ней был Мозес Мэлоун, получивший титул самого ценного игрока в лиге. Он господствовал на поле, в среднем принося команде двадцать пять очков и совершая пятнадцать подборов за игру. Мощным нападающим был Джулиус Ирвинг, будущий член Зала славы, заложивший основы современного стиля игры в баскетбол с его элегантными проходами и экстравагантными бросками сверху. В защите стояли Эндрю Тони — его точные блокирующие прыжки были постоянной угрозой для нападающих — и Морис Чикс, один из лидеров по передачам и перехватам.

«Филадельфия-76» вышла в плей-офф 1982 года с лучшим результатом в НБА. Перед первым раундом плей-офф журналист спросил Мэлоуна, что команда думает о своих соперниках. Его ответ попал в заголовки газет. «Четыре, четыре, четыре»15, — сказал он, намекая на то, что команда сметет всех соперников. Раньше такое не удавалось никому.


15 В плей-офф игра ведется до четырех побед, таким образом, Мэлоун предполагает, что его команда не проиграет ни одного матча. — Примеч. ред.


Смелые предсказания Мэлоуна оказались недалеки от истины. Во время плей-офф команда «Филадельфия-76» напоминала машину по зарабатыванию очков. Нападение шло через Мэлоуна, стоявшего под кольцом, но если того блокировали два игрока, ему достаточно было просто перебросить мяч Ирвингу или передать его Тони, чтобы тот забросил его в прыжке. Временами казалось, что игроки просто не могут промахнуться мимо кольца. На пути к чемпионскому титулу «Филадельфия-76» проиграла только одну игру — команде Милуоки во втором раунде. Слегка измененная версия предсказания Мэлоуна была написана на их чемпионских перстнях: «Четыре, пять, четыре». Это было одно из самых убедительных командных выступлений в истории баскетбола.

Хотя «Филадельфия-76» и господствовала в плей-офф, психологи Амос Тверски и Томас Гилович размышляли о несовершенстве человеческого разума. Тверски позже вспоминал, как во время игр NBA спортивные комментаторы обсуждали различные игровые эпизоды. К примеру, они регулярно упоминали «легкую руку» Джулиуса Ирвинга и говорили, что Эндрю Тони был «в ударе». К тому времени как «76-е» вышли в финал NBA, невероятная удачливость команды стала общим местом. Как они вообще могли проиграть, когда им так везло?

Однако все эти разговоры о легкой руке и беспрецедентном везении вызвали у Тверски и Гиловича немало вопросов. Неужели Мозес Мэлоун действительно был так уж неудержим? Правда ли, что Эндрю Тони не может промахнуться мимо корзины? «Филадельфия-76» действительно так непобедима, как о ней говорят? И Тверски и Гилович решили провести небольшой исследовательский эксперимент. Их вопрос был прост: правда ли, что игроки забрасывают больше мячей, когда им везет, или людям кажется, будто так происходит? Другими словами, существует ли феномен «легкой руки» в действительности?

Тверски и Гилович начали расследование с анализа статистики «Филадельфии-76» за прошедшие годы. Они брали каждое очко, забитое каждым из игроков, а затем отмечали, предшествовала ли этому броску череда попаданий или промахов. («Филадельфия-76» была одной из немногих команд NBA, ведших учет того, в каком порядке были заброшены мячи). Если бы феномен «счастливой руки» в самом деле существовал, то игрок, которому «везло», должен был бы иметь более высокий процент заброшенных мячей после несколько предшествующих попаданий. Предыдущие успехи должны были улучшать его игру.

И что же обнаружили ученые? Не было абсолютно никаких фактов, свидетельствующих в пользу существования «счастливой руки». Шансы игрока забросить мяч в корзину не зависели от того, попал ли в корзину предыдущий брошенный им мяч. Каждый бросок был отдельным, независимым событием. Каждый следующий проход, проведенный «Филадельфией-76», подчинялся логике любого случайного процесса. Результат прыжка с мячом был так же непредсказуем, как подбрасывание монетки. Все «везение» оказалось плодом воображения.

Игроки «Филадельфии-76» были потрясены этим открытием. Сложнее всего было убедить атакующего защитника Эндрю Тони: он твердо верил, что у него в игре бывают «счастливые» и «несчастливые» периоды. Но статистика доказывала обратное. В среднем 46 % всех бросков Тони за время игрового сезона были удачными. Однако после трех удачных бросков, явно показывавших, что Тони «в ударе», процент попаданий у него снижался до 34 %. Когда же, по мнению Тони, он был «в ударе», на самом деле он был на пороге невезения. А когда он думал, что ему не везет, он как раз «разогревался»: после трех пропущенных бросков подряд меткость Тони повышалась до 52 %, что заметно превосходило его обычный средний результат.

Впрочем, возможно, игроки «Филадельфии-76» представляли собой статистическое исключение. Все-таки, согласно исследованию, проведенному учеными, 91 % фанатов NBA верил в существование «счастливой руки». Они просто знали, что у игроков бывают «хорошие» и «плохие» периоды. Так что Тверски и Гилович решили изучить еще

одну баскетбольную команду — «Бостон Селтикс» (Boston Celtics). На этот раз они анализировали также и штрафные броски. И снова они не нашли никаких подтверждений того, что такой фактор, как «везет», действительно существует. Ларри Берд ничем не отличался от Эндрю Тони: после нескольких удач его процент заброшенных штрафных, как ни странно, снижался. Берд расслаблялся и начинал «мазать», хотя, казалось бы, должен был попадать прямо в корзину.

Почему мы верим в то, что у игроков бывают разнее периоды? Виной этому наши дофаминовые нейроны. Хотя эти клетки крайне полезны — они помогают нам предсказать события, которые на самом деле подлежат прогнозированию, — они также могут сбивать нас с толку, особенно когда мы сталкиваемся с чем-то случайным. Рассмотрим, к примеру, такой остроумный эксперимент: ученые помещали крысу в лабиринт в форме буквы Т, в дальнем левом или дальнем правом углу которого размещали кусочки еды. Размещение еды было случайным, но не полностью: за относительно длительный период времени в 6о% случаев пища оказывалась с левой стороны. Как реагировала на это крыса? Она быстро понимала, что левая сторона более выгодная. В результате она всегда шла в левую часть лабиринта, так что доля успешных попыток равнялась 6о%. Крыса не стремилась к безупречности. Она не пыталась вывести единую теорию Т-образного лабиринта. Она просто приняла неопределенность награды как данность и научилась довольствоваться вариантом, который обычно давал лучший результат.

Эксперимент был повторен со студентами Йельского университета. В отличие от крыс студенты с их сложными сетями дофаминовых нейронов упрямо искали ускользающую связь, которая определяла расположение награды. Они делали предсказания, а затем пытались учиться на своих ошибках. Проблема заключалась в том, что предсказывать было нечего: видимая случайность была реальной. Так как студенты отказались удовольствоваться 6о%, в результате их процент успешных попыток равнялся 52 %. Хотя большинство студентов были убеждены в том, что они находятся на верном пути и скоро обнаружат лежащий в основе эксперимента алгоритм, на самом деле крыса была куда хитрее.

Опасность случайных процессов — таких как азартные игры и баскетбольные броски — состоит в том, что они эксплуатируют недостаток, заложенный в эмоциональный мозг от природы. Дофаминовые нейроны впадают в такой раж при виде «удачливого» игрока, в прыжке забрасывающего очередной мяч, по мелочи выигрывая у «однорукого бандита» или правильно угадывая расположения кусочка пищи, что наш мозг крайне превратно истолковывает реальное положение дел. Мы доверяем своим чувствам и думаем, что различаем определенные схемы там, где в действительности их нет.

Примирить ощущение того, что «удачные» и «неудачные» периоды существуют, с упрямой статистикой действительно непросто. Когда компания Apple впервые представила на своих плеерах iPod функцию воспроизведения композиций в случайном порядке, порядок их был на самом деле случайным: у каждой песни были ровно такие же шансы быть выбранной, что и у любой другой. Однако случайность выглядела неслучайной, так как некоторые песни время от времени повторялись, и пользователи на этом основании сделали вывод, что устройство содержит какие-то скрытые схемы и предпочтения. В результате Apple пришлось исправить алгоритм. «Мы сделали его менее случайным, чтобы он казался более случайным», — сказал Стив Джобс, генеральный директор Apple16. Или рассмотрим, к примеру, реакцию Реда Ауэрбаха, легендарного тренера команды «Бостон Селтикс». После того как Тверски сообщил ему, что статистика не подтверждает существования феномена «везения», он, как рассказывают, грубо отмахнулся. «Ну и что с того, что этот тип что-то там наисследовал, — ответил Ауэрбах. — Меня это совершенно не волнует»17. Тренер отказался задуматься над возможностью того, что периоды «везения» игроков могли быть не более чем фантастическими порождениями его мозга.


16 Это недоразумение известно как «заблуждение игрока». Оно происходит, когда люди считают, что событие произойдет с большей или меньшей вероятностью на основании того, происходило или нет это событие в недавнем прошлом. В результате люди удивляются, когда в режиме случайного воспроизведения песня повторяется или когда подкидываемая монета долгое время падает одной стороной. Самый знаменитый пример этого явления произошел в одном казино Монте-Карло летом 1913 года, когда в рулетке шесть раз подряд выпали черные двадцать шесть. За этот ошеломляюще невероятный период большинство игроков ставили против черного, так как чувствовали, что красное уже «должно» появиться. Другими словами, они предполагали, что случайность колеса рулетки как-то исправит дисбаланс и заставит колесо остановиться на красном. В результате казино заработало миллионы франков.

17 Томас Гилович также исследовал реакцию жителей Лондона во время бомбежек города в 1940 году. В те дни британские газеты ежедневно публиковали карты, на которых отмечалось точное место каждого немецкого ракетного удара. Проблема заключалась в том, что эти удары производили впечатление неслучайных, что заставило лондонцев и британских военных стратегов предположить, будто немцы метили в конкретные объекты. В результате люди бежали из районов, которые, казалось, бомбили сильнее всего, и подозревали, что немецкие шпионы жили в районах, которые подвергались бомбежке в наименьшей степени. В действительности же немецкая армия фактически не имела никакого контроля над тем, куда попадали бомбы. Хотя они были направлены на центр Лондона, они никак не могли целиться во что-то определенное внутри Лондона. Рисунок разрушений носил совершенно случайный характер.


Но Ауэрбах был не прав, игнорируя результаты исследования: вера в наличие призрачных схем серьезно влияет на ход баскетбольных игр. Если участник команды сделал несколько успешных бросков подряд, возрастала вероятность того, что ему передадут мяч. Главный тренер поставит его на поле в новых играх. Важнее всего то, что игрок, думающий, будто у него сегодня «счастливая рука», сам становится жертвой искаженного восприятия реальности: он начинает все больше рисковать в надежде, что «кривая вывезет», — вот оно, извечное проклятие самоуверенности! Конечно, рискованные броски этого игрока с большей вероятностью не попадут в корзину. Согласно исследованию Тверски и Гиловича, лучше всего бросают игроки, полагающие, что сегодня не их день. Когда их чувства подсказывают им положиться на удачу и рискнуть, они не прислушиваются к их рекомендациям.

Этот дефект в эмоциональном мозге имеет важные последствия. Подумайте о фондовой бирже, являющейся классическим примером случайностной системы. Это означает, что прошлые колебания любой конкретной акции не могут быть использованы для предсказания будущих изменений ее курса. Об имманентной случайности рынка впервые заговорил в начале 1960-х годов экономист Юджин Фама. Фама изучил данные фондовой биржи за несколько десятилетий, чтобы доказать, что никакие знания или рациональный анализ не дают ключа к тому, что произойдет дальше. Все тайные инструменты, используемые инвесторами для анализа рынка, были полным вздором. Уолл-стрит похожа на игровой автомат.

Однако опасность фондовой биржи состоит в том, что иногда ее неустойчивые колебания могут выглядеть предсказуемыми — по крайней мере на кратких временных отрезках. Дофаминовые нейроны хотят найти объяснение постоянному изменению, но в большинстве случаев объяснять попросту нечего. И мозговые клетки тщетно бьются о стохастич-ность, бесконечно доискиваясь выгодных закономерностей. Вместо того чтобы увидеть случайность, мы выдумываем во-обряжаемые системы и видим осмысленные тенденции там, где царит бессмыслица. «Людям нравится инвестировать на фондовой бирже и играть в казино по той же причине, по которой они видят в контурах облака силуэт собачки Снупи, — говорит нейробиолог Рид Монтагью. — Когда мозг сталкивается с чем-то случайным, например игровым автоматом или формой облака, он автоматически приписывает случайности определенную схему. Но это не Снупи, и вы не открыли секретную схему фондовой биржи».

Один из недавних экспериментов Монтагью показал, как предоставленная самой себе дофаминовая система может со временем привести к опасным бумам на фондовой бирже. Мозгу так хочется довести число наград до максимума, что в конце концов он толкает своего владельца в пропасть. Эксперимент был устроен следующим образом: участникам давали по сто долларов и снабжали их базовой информацией о «современном» состоянии фондовой биржи. Затем игроки выбирали, сколько денег инвестировать, и с волнением наблюдали, как их капиталовложения росли или теряли в цене. Игра продолжалась двадцать раундов, и в конце участники могли забрать заработанное. Интересной деталью было то, что вместо того, чтобы использовать случайные имитации фондовой биржи, Монтагью основывался на выжимке реальных данных с самых знаменитых бирж истории. Он заставил людей «играть» в Доу-Джонс 1929 года, NASDAQ 1998-го, Никкей 1986-го и Standard & Poor's 500 1987-го. Это позволило ученым следить за нервными реакциями инвесторов во время повторения когда-то действительно произошедших бумов и обвалов.

Как же мозг справлялся с колебаниями на Уолл-стрит? Ученые немедленно обнаружили сильный нервный сигнал, который, казалось, руководил многими инвестиционными решениями. Этот сигнал исходил из богатых дофамином районов мозга, таких как вентральная область хвостатого ядра: он кодировал обучение на фиктивных ошибках, то есть способность учиться на сценариях «что если». Рассмотрим, к примеру, такую ситуацию: игрок решил рискнуть на бирже ю% своего портфеля, что является довольно маленькой ставкой. Затем он видит, что рынок резко растет в цене. В этот момент начинает появляться сигнал обучения на фиктивных ошибках. Пока игрок радуется своей прибыли, его неблагодарные дофаминовые нейроны зациклены на той выгоде, которую он упустил, вычисляя разницу между наилучшим возможным и реальным доходом. (Это видоизмененная версия сигнала об ошибочном предсказании, о котором мы говорили выше.) Когда разница между тем, что произошло на самом деле, и тем, что только могло случиться, очень велика (это переживается как чувство сожаления), игрок, как выяснил Монтагью, в следующий раз, скорее всего, все сделает по-другому В результате инвесторы в его эксперименте подстраивали свои инвестиции под все колебания рынка. Когда рынки быстро росли (как, к примеру, в случае с пузырем индекса NASDAQ в конце 1990-х), инвесторы продолжали наращивать свои инвестиции. Не инвестировать означало погрузиться в сожаления и тщетно оплакивать деньги, недополученные вследствие непродуманного решения.

Однако обучение на фиктивных ошибках не всегда адаптивно. Монтагью считает, что эти вычислительные сигналы являются одной из основных причин возникновения финансовых мыльных пузырей. Когда рынок продолжает расти, это подталкивает людей делать все более и более крупные инвестиции. Их алчный мозг убежден, что открыл секретный механизм фондовой биржи, так что они не задумываются о возможности потерь. Но в тот момент, когда инвесторы более всего уверены, что финансовый мыльный пузырь таковым вовсе не является (многие участники эксперимента Монтагью в результате вкладывали все свои деньги в растущий рынок), он лопается. Доу-Джонс тонул, NASDAQ взрывался, Никкей обваливался. Неожиданно инвесторы, некогда пожалевшие, что инвестировали не все свои деньги, и вложившие больше, оказывались во власти отчаяния из-за того, что их активы резко упали в цене. «Когда рынок начинает падать, эффект оказывается прямо противоположным, — говорит Монтагью. — Людям не терпится выбраться из того, во что они вляпались, потому что их мозг просто не хочет больше об этом сожалеть». В этот момент мозг понимает, что допустил очень дорогостоящие ошибки предсказания, и инвестор стремится как можно быстрее избавиться от активов, чья ценность уменьшается. Отсюда и возникает финансовая паника.

Вывод из сказанного такой: наивно пытаться переиграть рынок, полагаясь на свой мозг. Дофаминовые нейроны не могут справиться со случайными колебаниями Уолл-стрит. Выплачивая крупные суммы управляющим вашими инвестициями, вкладывая свои сбережения в очередной инвестиционный фонд, обещающий большую прибыль, или гонясь за нереальной прибылью, вы всего лишь покорно следуете примитивной схеме вознаграждения. К сожалению, те схемы, которые так хороши для предугадывания сока и распознавания точек на радаре, совершенно бесполезны в этих полностью непредсказуемых ситуациях. Именно поэтому в перспективе выбранный наугад портфель акций неизменно оказывается выгоднее дорогостоящих экспертов с их модными компьютерными моделями. И поэтому большая часть ПИФов за любой выбранный год покажет рост меньше, чем Standard & Poor's 500. А те фонды, которым удается обогнать рынок, редко могут долго удерживать позиции. Их модели работают наудачу, их успех непостоянен. Так как фондовый рынок — это случайная тропка, идущая вверх, лучшее решение — выбрать недорогой паевой фонд и подождать. Терпеливо. Не думать о том, что могло бы произойти, и не переживать из-за чужих доходов. Инвестор, который ничего не делает со своим портфелем акций — который ничего не покупает и не продает, — по полученным доходам превосходит среднего «активного» инвестора почти на 10 %. Уолл-стрит всегда искала секретный алгоритм финансового успеха, но секрет в том, что никакого секрета нет. Мир гораздо более случаен, чем мы можем себе представить. Вот чего не могут понять наши эмоции.