Глава 2. «И свобода вас встретит радостно у входа»


...

Уважение и почитание — что предпочесть?

Во все времена общество втискивает индивидуальность в рамки «социальных функций», делая из разных людей нечто однородное — то, что в требуется на рынке «социальных услуг». Чаще всего требуется пушечное мясо, дешевая рабочая сила и сладкоголосые идеологи. Вопрос в том, что если на роль идеолога найдется немало охотников, то на роль скота, покорно плетущегося на бойню, — вряд ли. Старшее поколение, конечно, потише, но как усмирить амбиции и темперамент молодежи, которая всерьез предполагает, что ее ждут великие дела? Как-как… С помощью родных и любимых стереотипов. Причем именно любимых, а не ненавистных. Если целое поколение вдруг возьмет и рассердится, как оно было в середине прошлого столетия, обществу, в конечном итоге, себе дороже встанет заготавливать наручники и водометы для всех «сердитых молодых людей» мира. Гораздо проще следовать мудрому совету первого президента США Авраама Линкольна: «Если вы держите слона за заднюю ногу, и он вырывается, самое лучшее — отпустить его». Не то слоняра может поднять хвост и… В общем, электорат сохранить не удастся.

Заменить одни стереотипы другими, но так, чтобы массы продолжали двигаться в направлении, выбранном вами, а не ими — дело не слишком трудное. А для чего же, спрашивается, существуют все эти дорогущие средства массовой информации? Пусть придумывают для народа новые отмазки, слоганы, фишки и приколы. Пусть подманят, вовлекут, оплетут и отведут, куда следовало. Штатные идеологи — народ циничный и оборотливый. Специалист этого профиля еще тем удобен, что не выясняет поминутно всякие глупости вроде «что такое хорошо и что такое плохо?» Не такой он кроха, чтобы у власть предержащих подобную ерунду спрашивать. А спрашивать можно только самое важное, предками заповеданное: «Куды ехать, барин?» Потом надобно наморщить лоб (у кого он есть) и произнести глубокомысленно (у кого получится): «У-у… Далёко! Скока дашь?» После чего следует выполнить заказ и постараться не загнать лошадей. Ну, и, конечно, не заехать с «барином» в места опасные, ибо там неразборчивого корыстолюбца вместо рубля с полтинничком ожидает ГИБДД с приборчиком. Есть множество наук, которые только тем и занимаются, что дают на сей счет советы разной степени полезности — политология, социология, социопсихология, психология масс и проч., хотя хватило бы одного высказывания Гарри Трумэна: «Если не можете убедить — запутайте». Главное для идеологов, а заодно и для общества — сохранить выбранное властями направление.

Сегодня самое модное направление — это демонстративное уважение к чужой индивидуальности. Россия бочком, словно краб, передвигается куда-то в сторону — не то к, не то от прав человека. Якобы россиянам требуется до конца изжить соборность. А может, народность, или православие с самодержавием — мало ли принципов и стереотипов затвердила эта большая, плохо устроенная империя. Но лозунги меняются, а люди — не слишком. И пока что в родных пенатах нечасто отыщешь искреннего сторонника индивидуализма.

Глубокое уважение к личности и твердое соблюдение прав человека еще и потому не слишком-то прижились на отечественной почве, что большая часть населения России — оно-то и есть требуемая «почва» — не имеет подходящего состояния. Ни душевного, ни финансового. Ибо для уважения себя и своего надо научиться уважать другого и другое. Тогда будешь понимать: если у тебя плохое настроение, все-таки не стоит опускать на соседскую хребтину суковатую дубину. Нехорошо это, невежливо. Ты вправе распоряжаться только собственной дубиной и только собственной хребтиной. Применять их друг к другу не возбраняется. Это всего лишь самомассаж. А вот если использовать для выброса неконтролируемой агрессии чужие… м-м-м… средства — это уже статья. Срок, возмещение морального ущерба, осуждение сограждан и запрещение участвовать в ежегодном конкурсе едоков картофеля. И рука, сжимающая нечто суковатое, сама собой слабеет, и нет больше в твоей душе того радостного возбуждения: ух, щас я тебя! Ух, я тебя щас! А раз ты все вышеописанное воспринимаешь, то, вероятно, и окружающие тоже воспринимают и от опускания дубины или даже хворостины воздержатся.

Но согласитесь: подобная деликатность поведения и в давнем, и в недавнем прошлом, а также и в наши дни подвергается радостным экспериментам со стороны среднестатистического российского индивида — че, шляпа? Погулять вышел? Я те погуляю! Возражать вздумал? Я те повозражаю! Ты че, еще говорить можешь? Я те поговорю! Неудивительно, если один из них убьет другого. Причем необязательно в роли пострадавшего окажется носитель шляпы. Любое живое существо имеет привычку мимикрировать под среду. Нет физических данных — носи электрошокер. Нельзя электрошокер — носи гранатомет. Да, до взаимного уважения массы пока не доросли. Разве что отдельные типы в шляпах, выжившие после встречи с народом один на один, но не держащие зла. Правда, встретить такого человека трудно, потому что его сразу же заживо берут на небеса, как Илью-пророка. Приходится иметь дело с тем, что остается на земле.

Откуда, спрашивается, в массах берется столь необъяснимый способ заводить новых друзей? Да все оттуда же, из нашего исторического прошлого и судьбоносного настоящего. Народ российский (впрочем, как и народы республиканские) на протяжении многих веков занимается исключительно выживанием. А для успешного выживания губителен плюрализм и вообще всякое снисхождение к незнакомому. Ежели чужакам без меры потакать — те, не дай Бог, туточки останутся и уходить не захотят. И девок, и луга, и пашни, и рабочие места — все к рукам приберут. А мы-то, местные, куда подадимся? Так что брызнь отседова, чучмо! Издеся я хозяин! Эта невежливая манера обращения с гостем называется «биохейвиоризм». То есть буквально «биологическое поведение»: всякий «пришлец нежданный» может оказаться твоим соперником. Значит, надобно его прогнать, пока не начал приставать к нашим самкам и претендовать на наши бананы, тьфу, репу — в общем, не положил глаз на все, что в огороде. А разглядывать и восхищаться: «Ах, какой он любопытный, нестандартный образчик человеческой породы! Может быть, он нас развлечет?» — это могут только те, кто уже давно живет благополучно и цивилизованно, так что даже успел подустать от ровных, ясных, не омраченных потрясениями дней.

В новое тысячелетие Россия вступила с полным набором социальных прослоек, вставших дыбом от последних социальных реформ. Уже не только люмпен-пролетариат, но и культурная (вроде бы) интеллигенция, и финансово благополучная (как бы) элита смотрит вокруг ощерившись: а не идет ли чужак? А не треба ли ему в глаз вдарить, чтоб не шмонался где ни попадя? Ксенофобия принимает повальный характер, как и полагается интересным временам. А вы говорите «плюрализм»! Впрочем, это не вы говорите, это я говорю.

Итак, ксенофобия мешает нам вглядеться в новое (или в новатора) с интересом. Из-за этой психологической преграды мы постепенно теряем способность рассматривать, изучать, размышлять. И потому стараемся заменить мыслительные процессы переживательными, а суждения — эмоциями. Тем более, что «интеллектуально поистериковать» на Руси любил не только горячий парень Чацкий. Мы тоже так умеем. Умеем и любим. Одни из нас любят верить, другие — критиковать, третьи — сокрушаться, четвертые — почитать. И каждому умелые господа идеологи подберут подходящее занятие, идею, стандарт поведения. Главное, поменьше атипичных проявлений. Выдадим всему сущему типичную форму! Даже пневмонии. Сейчас, наверное, не только в России, но и во всем мире наступает черед самого парадоксального— под стать временам — воззвания. Что-нибудь типа «Личности, не толпитесь!».

В социальных механизмах участвуют люди-винтики, люди-гайки, люди-рычаги и люди-прокладки. И все-таки стандарты поведения и образцы мышления, которые общество предлагает «всем законопослушным гражданам», когда-то создавались людьми, вылезшими из клетки стереотипов и все устроившими по-своему. Если бы не существовало тех самых «моральных Гудини», мы бы не то что из каменного века — мы бы из одноклеточной формы жизни не выросли. Такие люди либо «принципиально беспринципны», либо создают собственные принципы, не чета прежним. По крайней мере самовыражение этой человеческой породе удается на славу. Хотя личная жизнь — не всегда.

И все-таки роль «Гудини» в развитии мировой цивилизации трудно переоценить. Они — двигатель прогресса, притом, что не всегда прогресс движется в ту сторону, в которую тычут указующим перстом «разрушители принципов». Оно и не удивительно: вечно их «персты» тычут вразнобой, а куда — не уследишь. И в какую степь ломанет масса, определяет не лидер, и даже, в конечном итоге, не авангард, а арьергард или вообще обоз с маркитантками. Но от авангарда все равно польза есть. Попробую показать эту систему в действии.

Начнем с распространенного заблуждения: якобы тот, кто идею родил, тот ее и раскручивает. Неправда ваша. Законные родители идеи — оригиналы и новаторы — не бывают лидерами. Их положение куда скромнее — это чаще всего аутсайдеры. Они предлагают обществу нечто невиданное — свои интеллектуальные находки, философские взгляды, ученые труды, ноу-хау. И руководят чаще всего только собой, и то не всегда. Чтобы «охватить» идеей массы, требуются лидеры и пророки. Вот они-то и используют мысль, рожденную интеллектуалом-аутсайдером, на благо страны или целого мира, а больше всего на благо себя: создают группы, сообщества, секты и клубы по интересам. Здесь формируется авангард — из последователей, сторонников, поклонников и эпигонов. Авангард направляется туда, куда Макар телят не гонял. А масса реагирует, если идея окажется своевременной — то есть, если большинство представителей общества уже достало существующее положение дел. Тут вспыхнувшая энтузиазмом масса примыкает к авангарду, напирает сзади и наконец подминает под себя и первопроходцев, и пророков. Может и насмерть затоптать, чтобы впоследствии поставить памятник особо выдающимся и проводить ежегодные фестивали имени задавленных во имя светлого будущего.

Последователей, как видите, ждет жалкая участь, еще хуже, чем судьба лидеров-пророков. И сказок о них не расскажут, и песен о них не споют. Эпигоны — либо рабочая сила для продвижения чужих принципов, когда те входят в моду и становятся актуальными; либо жертвы «кризисной эпохи», когда общество вырастает из «детских штанишек» и с поспешностью перелезает в новые, подростковые.

Еще забавнее выглядит не период подъема, а период заката идеи. Мода проходит, и люди, верные устаревшим принципам, донельзя обуживают свои возможности. Они заранее ставят себе «нерушимые преграды»: коммерцией заниматься недостойно, Запад развращает российскую духовность, СПИД поражает только безнравственных личностей, береги честь смолоду и до брачной ночи, высокие блондинки поголовно дуры ногастые… Да мало ли какие глупости приходят в голову, и так не слишком заполненную мозгами? Когда свое мнение отсутствует, легко запасть на слоган — четкую, нехитрую формулу, в которой от перемены слагаемых сумма не меняется. Но в то же время сама мысль, что окружающий мир устроен сложнее, чем четыре действия арифметики, почему-то в черепную коробку не помещается. А ведь достаточно спросить себя не «Сколько будет дважды два?», а «Дважды два чего? Две женщины и двое мужчин? Две барабанные палочки и две губных гармошки? Две бутылки водки и два сантехника-абстинента?» — и сразу станет ясно: вселенная — не настолько абстрактная субстанция, чтобы ее можно было уложить в единую систему принципов. Точные науки, кстати, того же мнения.

Но наука оттого и развивается непрерывно, что имеет один принцип: во всем сомневаться и все проверять. А безоговорочное следование стереотипам закрепляет в мозгу «абстрактно-механическую» манеру поведения и мышления. Кажется: подставить данные в формулу — и готов прогноз. Можно смело решать задачу и совсем не учитывать разные мелкие детали. Именно такой образ жизни — отсекающий мелкие детали — чреват крупными неприятностями, вернее, крушениями. Человек сам ведет себя к неизбежной катастрофе. Он уже не может адаптироваться к новому. Притом еще создание мира показало: все старое дает дорогу новому, самоуничтожаясь и исчезая практически без следа. То же происходит и с живыми людьми, которые не смогли найти для себя «экологической ниши» в «бравом новом мире». Уж очень он бравый, агрессивный, непочтительный. Ситуация конфликта старого с новым обостряется донельзя, когда в стране наступает кризис — культурный, политический, экономический. Но в первую очередь — социальный. Потому что общественная структура меняет не только методы работы — что-что, а приемчики вроде протекционизма, бюрократизма, шантажа, конкуренции и т. п. сохранятся в первозданном виде — итак, общественное переустройство касается главным образом основ. То есть стереотипов, системы ценностей, моральных норм. И то, что казалось незыблемым дворцом, чудесным образом превращается в зыбкую трясину. Всемирный потоп, ей-Богу.

Это и есть момент, когда человек теряет привычные ориентиры, мужество, чувство реальности происходящего. В тщетных попытках спасти себя и свое достояние он мечется от одной группы-секты-клуба к другой, старается понять, с кем безопаснее. И нередко выбирает, руководствуясь не сознанием, а подсознанием. Словом, включается инстинкт самосохранения, основанный на мазохизме. «Большой Папа», могучий защитник, наделенный безграничной властью, кажется оптимальным вариантом. Все представляется простым и удобным: вот список правил, которые вбивает в твою опустевшую от ужаса башку лидер горластый. Главное, чтобы покровитель убогих мимикой и риторикой владел. И выглядел убедительно: вот такая харизма, в три дня не расцелуешь.

Но когда мы «передоверяем» свою жизнь кому-то авторитетному, высокопоставленному, почтенному и достойному — это хуже всего для наших личных интересов. Особенно опасны лидеры иррациональные, якобы связанные с астралом, узревшие божественный лик и услышавшие внутренний голос. Они харизматичны до чрезвычайности, поскольку не знают сомнений, не поддаются колебаниями и не видят реалий. Их и упрекнуть не в чем, кроме общечеловеческих слабостей: люди — существа нервные, а времена сейчас переменчивые, интересные. Знаете, есть такое китайское проклятье: «Чтоб ты жил в интересное время!» Верный и зловещий взгляд: тогда крыша упорхнуть может даже у самого, казалось бы, стойкого индивида. И вы окажетесь в заложниках у сумасшедшего или просто растерянного человека, плохо осознающего действительность.

Маша Соколова страстно стремилась к совершенству. Для достижения идеала требовались чистота помыслов, хорошее образование, удачное замужество и семья, а также взращивание в себе христианских добродетелей (Маша выросла в религиозной семье). Маша добросовестно посещала церковь, истово молилась и неуклонно выполняла наставления своего духовника. Мир казался простым и ясным. Она окончила институт, получила работу, о которой мечтала, а в довершение полного набора удачи — влюбилась в сослуживца Васю. Любовь оказалась взаимной, молодые люди были на седьмом небе от счастья. Дело шло к свадьбе. Родители с обоих сторон были «за». И Маша отправилась к своему духовнику просить благословения на свадьбу с Васей.

Реакция священника девушку просто потрясла: батюшка благословения не дал, выходить замуж за Васю Маше запретил. Это стало ударом для всех. Маша ходила чернее тучи. Ей было горько, обидно, но замуж за Васю она идти отказалась. Бедный парень не находил себе места и не мог понять, что происходит? Что изменилось в их с Машей отношениях? Ведь они по-прежнему любили друг друга. Он ей не изменял, не предавал да и «замечен не был». Вася понять не мог: в чем он провинился, что его так жестоко наказывают? Но Марья была непреклонна: она добрая христианка и она выполнит веление своего духовника чего бы то это ей ни стоило. На том Маша с Васей и рассталась. Не изменять же принципам — пусть даже ради горячо любимого человека!

Время шло. Вася с трудом переболел эту страшную ситуацию. Но жизнь брала свое. Он снова влюбился, женился, а история с Машей с каждым годом теряла очертания реальности и уходила в прошлое, а если и вспоминалась, то как тяжелый, нелепый сон. Надо сказать, что и Маше солоно пришлось: после жуткой истории своего несостоявшегося брака она выздоравливала долго и мучительно. Несколько лет просто смотреть не могла на мужчин. Но время брало свое. На Пасху Маша познакомилась с Игорем и снова влюбилась. Ее светлое чувство Игорь разделил вполне. Все снова стало хорошо и ясно. Дело шло к свадьбе. Родители обеих сторон были «за». Подвоха быть не могло. Игорь заканчивал семинарию и готовился принять сан священника. День свадьбы был уже назначен.

Игорь пошел просить благословения на свадьбу. И получил благословение… на постриг. В монахи. Из кельи святого отца он вышел как «кадилом ударенный». Он любил Машу, но не мог ослушаться духовного наставника. Как же можно изменять принципам?! Игорь принял постриг, а Маша в старых девах переживает очередной кризис.

«Послушай, — спросила я у мужа своей подруги, который тоже в то время посещал семинарию, — неужели, если семинарист просит благословения на свадьбу, его так легко «забрить» в монахи?» — «Ты понимаешь, — ответил мне Сергей, — тогда в семинарии был один старичок-монах. Оч-чень авторитетная личность. Мыслитель и аскет. А дело-то все это происходило как раз перед 2000-ым годом, ну, и старец этот сдвинулся немного на этой почве. Решил, что конец света скоро. Поэтому, всех, кто к нему приходил за благословением, он и благословлял на монашество!» — «Ну, ты тоже в конце века благословения на брак просил! Как же ты монастыря избежал?» — «Обыкновенно избежал. Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Про старичка этого все давно знали. Поэтому я к нему не пошел благословляться. Подождал, пока его сменит другой старец, не столь скептически настроенный, да и получил от него благословение на свадьбу».

Боженька, разумеется, погрозит пальцем помешавшемуся старцу, когда тот прибудет на небеса: «Ну, и зачем ты, старый осел, разбил столько молодых сердец? Чего ради ты их всех в монаси пристроил? Круглого числа испугался?» Но, между прочим, такое психологическое явление, как ужас перед наступлением нового века, нового тысячелетия, новой эры — оно называется «милленаризм» — придумал отнюдь не монах, спятивший на почве излишнего аскетизма. Он только жертва. Его и пожалеть можно, как жалеют людей, тронувшихся умом, утерявших связь с реальностью.

Да если кому и грозить, то тем самым Машам и Игоряшам, которые вручают собственную судьбу в чужие руки и переходят на растительное существование. А после с уверенностью «любимца и питомца» смотрят в будущее. Почитание — та самая форма общения, которая исключает работу мысли и приобретение опыта. Почитание строится на эмоциях, а мышление здесь исключено. Лучше обходиться уважением: тогда у нас и у тех, кого мы уважаем, остается право на совершение ошибок. Мы не предъявляем завышенных требований ни к себе, ни к уважаемому человеку. Значит, в любой ситуации мозги не отключаются, а позволяют выйти из положения с минимальными затратами и с максимальной пользой. Мы остаемся людьми, не превращаясь в собачек Павлова, которых можно использовать на всю катушку, и неважно, что при этом чувствует «отработанный материал».

Машу и Игоря можно ругать, можно подсмеиваться, можно сочувствовать. Вот только следовать за ними не хочется. Ведь ригоризм — да еще в паре с почитанием чего-либо (особо важных устоев, особо вечных истин, особо важных персон) — в сущности, не служит ничему, только превращает своего адепта в посмешище. Словом, тем, кто мечтает об успехе, а не о том, чтобы сделаться притчей во языцех, стерва может присоветовать:

задави в себе Рахметова и спи спокойно — не на гвоздях;

не верь в незыблемость устоев и опор — все когда-нибудь проседает, даже земная кора, так что будь готов к переменам;

ригоризм, который приводит индивида в здание с мягкими стенами и бесшумными накачанными санитарами — это отстой;

твоя жизнь — только твоя, следовательно, тебе ее и выбирать, тебе за нее и отвечать.


Но как справиться с почитанием, обожанием и прочим трепетанием, которое, вероятнее всего, уже проникло в твое сознание и расположилось там со всеми удобствами? Ведь с детства нас воспитывают не столько в уважении (когда можно и должно сомневаться, думать своей головой, проявлять инициативу), сколько в почтении (когда можно только кланяться и благодарить, благодарить и кланяться). Объект почтения в каждой семье свой: старшее поколение родственников, политические деятели, творческие личности или просто истины с устоями. Что же теперь: послать все и вся на… блошиный рынок? Отказаться и от ванночки, и от младенца? А как быть потом, пока не накопится личный опыт и не сформируется собственная метода? По поводу любой мелочи погружаться в глубокое раздумье? Каждое утро совершать судьбоносный выбор: надеть ли черную юбку или белые брюки? Или и то, и другое? Как создать собственную «методу» — она же система достижения цели — вот главный вопрос.