Развитие техники анализа характера.

1. Трудности и противоречия.

Психоаналитическая техника пользовалась мысленной ассоциацией, чтобы быть в состоянии обнаружить неосознанную фантазию и истолковать ее. Оказалось, что целительное воздействие толкования ограниченно. Пациенты, способные к свободному, непроизвольному воображению, встречались очень редко. Улучшения, которых удавалось достигнуть, оказывались результатом резких изменений в генитальной сфере. Они большей частью вызывались случайно посредством расслабления душевного аппарата вследствие свободного появления внезапных идей. Я мог видеть, что разрешение ситуаций через генитальную сферу позволяло достичь большого лечебного эффекта, но был не в состоянии воздействовать на эти процессы. Никому и никогда не удавалось правильно указать на процессы, происходившие в организме больного, которым можно было бы приписать наступившие изменения. Отсюда вытекала необходимость учиться ориентироваться в закономерностях аналитической техники.

Я уже описывал всю безутешность тогдашней технической ситуации. Взяв на себя осенью 1924 г. руководство Венским техническим семинаром, я хорошо себе представлял, какую работу необходимо было проделать. В предшествующие годы мне удалось в отчетах о болезнях выявить мешавшую бессистемность, что позволило набросать схему упорядоченного отчета. Случаи заболеваний позволяли увидеть множество разнообразных переживаний, вызывавших замешательство при лечении. Поэтому я предложил выбирать из всего обилия случаев лишь те, которые были необходимыми для постановки технических проблем. Все остальное урегулировалось бы в ходе дискуссии само собой. Раньше было обычным делом излагать историю детства больного без всякой связи с проблемой лечения, давая в конце этого изложения бессвязные советы. Такой способ казался мне бессмысленным. Если психоанализ представлял собой каузальную научную терапию, то любая необходимая техническая мера должна была вытекать сама собой из структуры личности больного. Структура невроза могла определяться только фиксацией на переживаниях детства.

Обнаружилось далее, что аналитики обходили сопротивление отчасти потому, что не осознавали сути этого феномена, полагая, что явления сопротивления представляют собой препятствие в работе и поэтому их надо по возможности избегать. Потому-то в первые годы моего руководства семинаром и обсуждались исключительно проблемы сопротивления. Поначалу мы были совершенно беспомощны, но быстро научились многому. Самым главным результатом первого года работы семинара стало понимание того важнейшего факта, что аналитики рассматривали "перенесение" только как положительное явление, оставляя в стороне его отрицательные аспекты, хотя Фрейд давно уже теоретически сформулировал соответствующее различие. Аналитики боялись выделить, выслушать, подтвердить или опровергнуть мнение пациента, отклоняющееся от собственного, опасались подвергнуться болезненной для себя критике с его стороны. Они чувствовали себя беспокойно из-за столкновения с сексуальным материалом и столь проблематичной человеческой природой.

Оказалось, далее, что "опорой" невроза были неосознанные враждебные установки пациента. Каждое толкование связей в неосознанном материале "отскакивало" от этой тайной враждебности. Следовательно, нельзя было ничего истолковать до тех пор, пока не удалось вскрыть и устранить тайную ориентацию на отказ. Такая позиция соответствовала известным принципам практической работы, но в этой работе надо было для начала основательно практиковаться.

Постановка практических вопросов покончила со многими неправильными, но удобными для терапевтов позициями, например с так называемым выжиданием. Выжидание должно было иметь какой-то смысл, но большей частью оно оказывалось всего лишь проявлением беспомощности. Мы осуждали привычку многих коллег только упрекать больного за сопротивление лечению. Наши попытки понять сопротивление и устранить его аналитическими средствами вполне соответствовали психоаналитическим принципам. Тогда было обычным делом устанавливать сроки исцеления, если лечение заходило в тупик. Пациенту надлежало к определенной дате решиться "покончить с сопротивлением выздоровлению". Если ему это не удавалось, констатировалось "непреодолимое сопротивление". Не следует забывать, что работа в амбулатории постоянно предъявляла высокие требования к нашим знаниям. Никто не имел представления об укоренении сопротивления в психологии

Существовали некоторые неверные в техническом отношении меры, от которых пришлось отказаться. Так как я сам на протяжении пяти лет совершал эти ошибки, приводившие к большим неудачам, я хорошо знал их и мог распознать у других. Среди них была несистематическая работа над мысленным материалом, который давал больной. Этот материал истолковывали "так, как он шел", не обращая внимания на его глубину, на сопротивление истинному пониманию. Результатом часто оказывались гротескные ситуации. Больные очень скоро поняли, чего, с теоретической точки зрения, ждет от них психоаналитик, и производили соответствующие "ассоциации". Они давали материал по желанию психоаналитика. Если это были хитрые люди, то они полусознательно вводили в заблуждение, например грезили в высшей степени путанно, так что никто не мог понять, в чем, собственно, дело.

Важнейшей проблемой была именно постоянная сбивчивость грез, а не их содержание. Они производили также символы, касающиеся символов. Очень быстро разобравшись в сексуальных значениях ассоциаций, они смогли легко оперировать понятиями. Они говорили об эдиповом комплексе без следа аффекта. Внутренне они не верили в толкования приведенных фантазий, то есть именно в то, что аналитики, как правило, принимали за чистую монету. Почти все лечение протекало хаотически. Не было ни порядка в материале, ни системы лечения, а поэтому не наблюдалось и упорядоченного хода процесса. После двух-трех лет лечения большинство случаев оканчивалось безрезультатно. То там, то здесь наблюдались улучшения, но никто не знал почему. Под воздействием всего этого в нашем сознании формировались понятия упорядоченной и систематической работы над случаями сопротивления. В ходе лечения невроз распадается, так сказать, на отдельные очаги сопротивления, которые надо тщательно различать и обособленно устранять, начиная с самого верхнего, лежащего ближе всего к осознанному восприятию больного.

Это было не ново и представляло собой только последовательное осуществление взглядов Фрейда. Я отсоветовал коллегам стремиться "убедить" пациента в правильности толкования. Если понято и устранено соответствующее сопротивление неосознанному побуждению, то больной сам осуществит толкование, ведь в сопротивлении содержится тот элемент влечения, против которого и борется пациент. Если он поймет смысл отпора, то будет готов понять и то, чему оказывает отпор. Но осуществление этого процесса требует точного и последовательного раскрытия любого самого слабого импульса недоверия и отклонения в душе пациента. Среди пациентов не встречалось ни одного, кто не выражал бы глубокого недоверия к лечению. Они лишь по-разному скрывали это чувство.

Однажды я продемонстрировал больного, который прятал тайное недоверие за преувеличенной вежливостью и согласием со всем, что ему говорили. За недоверием действовал источник страха как таковой. Поэтому пациент жертвовал всем, не выдавая себя агрессивностью. Ситуация требовала, чтобы я не истолковывал его очень ясные сновидения о кровосмесительной связи с матерью до тех пор, пока не проявится его агрессия против меня. Это полностью противоречило тогдашней практике толкования каждого отдельного фрагмента сновидения или момента воображения, но соответствовало принципам анализа сопротивления.

Очень скоро я почувствовал, что оказался в конфликтной ситуации. Так как практика не соответствовала теории, у некоторых аналитиков нашлись причины для возмущения. Они должны были приспосабливать практику к теории, то есть переучиваться в техническом отношении. Это было уж слишком. Мы ведь столкнулись, сами того не чувствуя, со свойством современного человеческого характера - отвергать настоящие сексуальные и агрессивные побуждения, используя для этого ненастоящие, судорожные, вводящие в заблуждение позиции. Приспособление техники к этому лицемерию, проявившемуся в характере больных, имело последствия, которых никто не предчувствовал и которых все неосознанно боялись. Речь шла о действительном высвобождении агрессии и сексуальности в характере больного. Речь шла о личностной структуре пациента, которой надлежало направлять агрессию и сексуальность и быть в состоянии вынести их.

Но мы, аналитики, были детьми своего времени, оперируя материалом, который мы теоретически признавали и которого на практике боялись. Мы не хотели пережить его. Мы были будто крепко связаны формальными академическими традициями. Аналитические же ситуации требовали пренебрегать условностями и обладать высокой степенью свободы по отношению к сексуальности. В первые годы семинара не было еще и речи о формировании способности к оргазму. Я инстинктивно избегал этой темы. Ее не любили, а обсуждение этой темы вызывало аффект. Я и сам не проявлял достаточной твердости в отстаивании своей позиции. Для психоаналитиков оказалось вовсе не таким простым делом правильно понять свойственные больному привычки, связанные с отправлением естественных потребностей, или свойственные ему странности сексуального характера, соблюдая при этом свое социальное или академическое достоинство. Поэтому они предпочитали говорить об "анальной фиксации" или "оральной чувственности". Зверь был и оставался нетронутым.

Ситуация была и без того сложной. Я собрал ряд клинических наблюдений, построив гипотезу терапии неврозов. Это потребовало большого технического умения, коль скоро планировалось осуществить поставленную цель на практике. Задача напоминала трудный марш к определенному пункту, который ясно виден и все же удаляется при каждом шаге, казалось бы приближающем к нему. Чем чаще клинический опыт подтверждал, что неврозы быстро излечиваются при возможности генитального удовлетворения, тем большими трудностями оборачивались другие случаи, в которых излечение не удавалось или оказывалось неполным.

Это побуждало к энергичному изучению препятствий и многочисленных промежуточных стадий на пути к цели. Нелегко изложить наглядно все проблемы, о которых идет речь, но я хочу попытаться дать максимально более живую картину того, как учение о генитальности в терапии неврозов постепенно все теснее переплеталось с развитием техники анализа характера. На протяжении ряда лет они стали нерасторжимым единством. Чем яснее и прочнее становился фундамент этой работы, тем сильнее нарастали конфликты с психоаналитиками старой школы.

Первые два года конфликтов не было, однако затем оппозиция старших коллег стала превращаться во вес более сильную помеху работе. Эти люди просто не поспевали за нами, боясь за свою репутацию "опытных и авторитетных" специалистов. Поэтому о том новом, что мы разработали, им приходилось или говорить: "Это все банально, об этом уже писал Фрейд", - или объявлять наши выводы "неправильными". Умалчивание важности роли генитального удовлетворения в терапии неврозов становилось тормозом, и эту роль нельзя было более скрывать. Проблема вплеталась в обсуждение каждого случая настолько глубоко, что ее невозможно было игнорировать или дать аргументированный отпор. Это обстоятельство, усиливая мою позицию, плодило моих врагов. Цель достижения "способности к оргастическому генитальному удовлетворению" следующим образом определяла требования к технике: все больные страдают генитальными нарушениями. Их генитальная сфера должна стать здоровой. Поэтому следует вскрыть и разрушить все болезненные позиции, препятствующие формированию оргастической потенции.

Речь шла о технической задаче, рассчитанной не на одно поколение аналитических терапевтов, ведь нарушения генитальности были неисчислимы и проявлялись в бесконечно разнообразных формах. Эти нарушения не в меньшей степени, чем в психике, были закреплены в социальных отношениях, но прежде всего коренились в физиологии. Последнее обстоятельство выяснилось лишь гораздо позже. Для начала я сделал акцент в своей работе на изучении прегениталъных фиксаций, извращенных способов сексуального удовлетворения и социальных трудностей, препятствующих половой жизни, которая приносила бы удовлетворение. Вне зависимости от моих намерений на передний план дискуссии постепенно выходили вопросы брака, полового созревания, социальных препятствий проявлению сексуальности.

Казалось, что все это еще шло в рамках психоаналитических исследований. Мои коллеги демонстрировали большую волю к работе, с радостью трудились, не скрывая своей любви к возглавляемому мной семинару. Их неделикатное и недостойное ученых поведение после того, как произошел наш разрыв, не может уменьшить значения сделанного ими во время работы в семинаре.

В 1923 г. вышел труд Фрейда "Я и Оно". Сначала книга вызвала замешательство среди аналитиков, которым в своей ежедневной практике приходилось постоянно сталкиваться с трудностями сексуального характера у больных. Те, кто вел практическую работу, не понимали, на что были пригодны "сверх-Я" и "неосознанное чувство вины" - теоретические формулировки, служившие для описания тогда весьма еще неясных фактов. Техники для работы по преодолению у пациентов сексуальной трудностей не было, поэтому для объяснений охотно применялись представления о боязни онанизма и чувстве сексуальной вины. После выхода в 1920 г. книги Фрейда "По ту сторону принципа удовольствия" для объяснения сексуальных проблем было введено понятие "влечение к смерти как движущая сила - танатос", равноправная с половым влечением или даже более мощная. Те аналитики, которые не занимались практикой, и те, которые не понимали структуры сексуальной теории, начали применять новое учение о "Я". Вместо сексуальности стали говорить об "эросе". "Сверх-Я", выдвинутое в качестве вспомогательного теоретического представления для понимания душевной структуры, неумелые практики смогли "взять в свои руки". Они оперировали этим понятием, будто оно представляло собой реальные факты. "Оно" было чем-то злым, строгое "сверх-Я" с длинной бородой спокойно восседало неизвестно где, а бедное "Я" пыталось "посредничать" между ними. Место живых и подвижных фактов, клинических и научных дискуссий занимали механические схемы, которые позволяли не размышлять, и псевдонаучные спекуляции. Появились чужаки, никогда не занимавшиеся психоанализом. Тем не менее они выступали с "брызжущими идеями" докладами о "сверх-Я" или о больных шизофренией, которых и в глаза не видели. После разрыва в 1934 г. все они официально ополчились как "духовно трансцендированные" представители психоанализа против сексуально-экономического принципа глубинной психологии Клиническая работа пребывала тогда в жалком состоянии. Сексуальность утратила свою сущность, а понятие "либидо" потеряло всякое сексуальное содержание и стало просто оборотом речи. Научность и серьезность в психоаналитических сообщениях все более уступали место патетике приверженцев сексуальной этики. Начался перевод учения о неврозах на язык "психологии "Я". Словом, атмосфера очищалась! Она медленно, но верно очищалась от всех достижений, которыми характеризовалось дело Фрейда. Приспособление к миру, еще недавно грозившему уничтожением, происходило незаметно. Говорили о сексуальности, более не имея ее в виду. Некоторая часть гордости первопроходцев, сохранившаяся в среде аналитиков, позволяла бессовестно узурпировать мои новые данные как привычные компоненты психоанализа - с намерением уничтожить их.

Формальная сторона разрасталась, заслоняя содержательную, организация выходила за рамки собственной задачи. В психоанализе начался процесс распада, уничтожавший во все времена крупные социальные движения в истории. Подобно тому, как первоначальное христианство, проповедовавшееся Иисусом, превратилось в церковь, а марксизм породил фашистскую диктатуру, многие психоаналитики очень скоро стали злейшими врагами своего же дела. Последствия этого сдвига, происшедшего в аналитическом движении, были неустранимы.

Сегодня, 15 лет спустя, это стало очевидно каждому. Я понял это со всей ясностью только в 1934 г., когда было уже слишком поздно. До тех пор, вопреки моему собственному внутреннему убеждению, я боролся за свое дело в рамках Международного психоаналитического объединения, делая это как официально, так и, по собственному мнению, во имя психоанализа,

Примерно в 1935 г. в формировании психоаналитической теории возникли "ножницы", сначала незаметные для приверженцев психоанализа, но сегодня ставшие очевидными. Если возможность объективной и аргументированной защиты взглядов теряется, го место ее занимает личная интрига. То, что выдается окружающему миру как отстаивание принципов, становится закулисной политикой, тактикой и дипломатией. Возможно, болезненное переживание, испытанное мною в процессе расхождения с Международным психоаналитическим объединением, привело к важнейшему результату моих научных усилий, а также к пониманию механизма политики всякого рода, как большой, так и малой.

Характеристика этой ситуации очень важна, Я могу показать, что именно критическое осмысление явлений распада психоаналитического движения, например учения о влечении к смерти, было необходимой предпосылкой прорыва в сфере вегетативной жизни, который мне посчастливилось осуществить несколько лет спустя.

Райк издал книгу "Принуждение к признанию и потребность в наказании", в которой были поставлены с ног на голову все первоначальные представления о душевной болезни. Хуже самой книги были аплодисменты, вызванные ею. Его новое слово, сведенное к простой формуле, можно описать как ликвидацию страха наказания за сексуальные проступки детей. В своих трудах "По ту сторону принципа удовольствия" и "Я и Оно" Фрейд предположил существование бессознательной потребности в наказании, которая должна была обосновать сопротивление выздоровлению. Одновременно в теорию было введено "влечение к смерти". Фрейд предполагал, что живая субстанция управляется двумя влечениями, направленными в противоположные стороны, - влечениями к жизни, которые он отождествлял с половым влечением (Эрос), и влечением к смерти (Танатос). По Фрейду, задача влечений к жизни состояла в том, чтобы извлечь живую субстанцию из неорганического состояния покоя, порождать напряжение, объединять жизнь во все более крупные единицы. Эти влечения, по мнения Фрейда, были громки, шумливы и являлись причиной гула жизни. Но за ними действовало "немое" и все же "гораздо более мощное" влечение к смерти (Танатос), тенденция к возвращению живого в безжизненное состояние, в ничто, в нирвану. В соответствии с этим воззрением жизнь была только помехой вечному молчанию, мешала воцариться "Ничто". В неврозе, согласно этим взглядам, толкающие вперед жизненные или сексуальные влечения противодействовали влечению к смерти. Влечение к смерти как таковое нельзя ощутить, но его проявления были слишком четкими, чтобы можно было закрывать на них глаза. Люди обнаруживали повсюду тенденцию к самоуничтожению. Влечение к смерти проявлялось в мазохистских стремлениях. Поэтому излечение невроза отвергалось. Неврозы питали неосознанное чувство вины, которое можно было бы назвать и потребностью в наказании. Говорили, что больные просто не хотят выздоравливать, так как это запрещает им потребность в наказании, находящая удовлетворение в неврозе.

Только при знакомстве с книгой Райка я понял, где Фрейд начат двигаться по ложному пути. Райк преувеличивал правильные, но не абсолютные утверждения, например о том, что преступники сами легко разоблачают себя, или о том, что многие люди ощущают облегчение, если могут сознаться в преступлении.

До тех пор невроз считался результатом конфликта между сексуальным стремлением и страхом перед наказанием. Теперь стали говорить, что невроз представляет собой конфликт между сексуальным стремлением и стремлением к наказанию, то есть является прямой противоположностью страху перед наказанием за сексуальные действия. Это было полной ликвидацией психоаналитического учения о неврозах. Такая позиция, противоречившая любым клиническим результатам, не оставляла никаких сомнений в правильности первых формулировок Фрейда. Больные терпели крушение в жизни из-за страха перед наказанием за сексуальные действия, а не из-за желания быть наказанными за такие действия. Правда, у некоторых больных дополнительно развивались из сложных ситуаций, в которых они оказались вследствие торможения собственной сексуальности, мазохистские ориентации, желание быть наказанными, нанести ущерб самим себе или продолжать болеть. Несомненная задача лечения заключалась в разрушении этих желаний самонаказания как невротических новообразований, в устранении страха перед наказанием и высвобождении сексуальности, а отнюдь не в том, чтобы подтверждать смысл самоповреждения как проявления глубоких биологических стремлений. Приверженцы представления о влечении к смерти, которых становилось все больше, со все возрастающим чувством собственной важности - так как они могли теперь говорить о "Танатосе" вместо сексуальности - сводили невротические намерения душевнобольного нанести себе ущерб к первичному биологическому инстинкту, свойственному живой субстанции. Психоанализ так никогда и не оправился от этой аномалии.

За Райком следовал Александер. Изучив личности нескольких преступников, он обнаружил, что преступление является результатом бессознательного стремления к наказанию, толкающего к уголовно наказуемому деянию. Он не задавался вопросом о происхождении этого поведения, враждебного жизни. Он не назвал ни единым словом важнейшую социальную причину преступлений. Это освобождало от каких бы то ни было дальнейших размышлений. В том, что не наступало выздоровления, было виновато влечение к смерти. Если люди убивали, так лишь для того, чтобы попасть в тюрьму. Дети крали, чтобы избавиться от мучительного давления совести. Сегодня меня удивляет энергия, которую затрачивали тогда на обсуждение таких мнений. И тем не менее Фрейд имел в виду нечто стоившее больших усилий. Об этом я скажу ниже.

"Негативная терапевтическая реакция" больных оказалась позже результатом технической и терапевтической неспособности сформировать оргастическую потенцию, иными словами, рассеять в сознании больных страх перед удовольствием.

Терзаемый этими заботами, я в один прекрасный день пришел к Фрейду. Я спросил его, хотел ли он ввести влечение к смерти в свое учение как клиническую теорию. Ведь он сам отрицал возможность клинического постижения влечения к смерти. Фрейд успокоил меня, сказав, что речь шла "только о гипотезе", которой с таким же успехом могло и не быть. Все это никак не изменило общих очертаний психоанализа как учебного предмета. По словам Фрейда, он однажды допустил умственную спекуляцию, точно зная, что ею злоупотребили. Мне не стоит беспокоиться об этом, а надо спокойно продолжать клиническую работу. Я ушел, испытывая облегчение, но был исполнен решимости жестко бороться в своей сфере работы с разговорами о влечении к смерти.

В 1927 г. вышли мои резко критическая рецензия на книгу Райка и статья, направленная против Александера. В моем Техническом семинаре мало что можно было услышать о влечении к смерти и неосознанной потребности в наказании как о причинах неудач в лечении. Этого не допускало точное до педантизма клиническое изложение случаев болезни. Лишь иногда тот или иной теоретик влечения к смерти пытался выразить свое мнение. Я тщательно избегал любого прямого нападения на это лжеучение. У меня не вызывало сомнений то обстоятельство, что оно должно было само себя сделать нежизнеспособным благодаря клинической работе. Чем точнее мы изучали бы механизмы возникновения заболеваний, тем вероятнее становилась бы наша победа. Напротив, в Международном психоаналитическом объединении чем дальше, тем больше процветало ложное истолкование теории "Я". Напряжение в наших отношениях постоянно нарастало. Внезапно выяснилось, что я очень агрессивен, "еду только на своем коньке" и слишком уж односторонне и преувеличенно рассматриваю значение ге-нитальности.

На психоаналитическом конгрессе в апреле 1924 г. в Зальцбурге я дополнил первые формулировки о терапевтическом значении генитальности, введя понятие "оргастической потенции". Доклад был посвящен двум фактам принципиальной важности:

1. Невроз является выражением нарушения генитальности, а не только сексуальности в целом.

2. Рецидива невроза после аналитического лечения можно избежать в той мере, в какой обеспечивается оргастическое удовлетворение при половом акте.

Я имел большой успех. Абрахам поздравил меня с введением удачной формулировки экономического фактора невроза. Для формирования оргастической потенции у больных было недостаточно освободить имеющиеся генитальные возбуждения от торможений и вытеснений. Сексуальная энергия связывается в симптомах. Поэтому ликвидация каждого симптома развязывает, то есть высвобождает, определенное количество душевной энергии. Оба понятия - сексуальная энергия и душевная энергия - были тогда вовсе не идентичны. Высвободившееся количество энергии спонтанно переносилось на генитальную систему, и потенция улучшалась. Больные отваживались приблизиться к партнеру, отказывались от воздержания, и их переживания в объятиях, вызванных чувственными мотивами, становились глубже. Но ожидание, что в результате этого возникнет и оргастическая функция, оправдалось лишь в немногих случаях.

Размышления подсказывали, что, очевидно, из невротических связей высвобождено недостаточное количество энергии. Хотя больные и освобождались от симптомов, могли с грехом пополам работать, в целом их сознание все же оставалось блокированным. Так сам собой напрашивался вопрос: где же еще, кроме невротических симптомов, связана сексуальная энергия? Тогда этот вопрос был для психоанализа новым, но не выходил за его рамки. Напротив, он означал лишь последовательное применение аналитического метода мышления, выходящего за пределы отдельного невротического симптома. Поначалу я не знал ответа на этот вопрос. Клинические и терапевтические вопросы никогда не решаются с помощью размышлений. Ответ на них возникает сам собой в ходе решения практических задач. Это относится к любому виду научной работы. Правильная постановка вопроса, выведенная из практики, последовательно влечет за собой другие вопросы, постепенно "сгущающиеся" и образующие единую картину проблемы в целом.

На основе психоаналитического учения о неврозах казался само собой разумеющимся поиск отсутствующей энергии, необходимой для формирования полной способности к оргазму, в негенитальных, то есть свойственных раннему детству прегенитальных, манипуляциях и фантазиях. Если сексуальный интерес в большой степени направлен на сосание, кусание, на то, чтобы только быть любимым, на удовлетворение анальных привычек и т. д., то от этого страдает способность к генитальным переживаниям. Из-за этого становилось все более настойчивым представление о том, что отдельные половые влечения функционируют не обособленно друг от друга, а образуют единое целое, подобно жидкости в сообщающихся сосудах. Может существовать только единая сексуальная энергия, пытающаяся найти удовлетворение в различных эрогенных зонах и с помощью разных представлений.

Но такой подход противоречил взглядам, начавшим расцветать как раз в это время. Ференци опубликовал свои труды по теории генитальности, в соответствии с которой функция генитального возбуждения складывается из прегенитальных, анальных, оральных и агрессивных возбуждений. Я видел, что как раз наоборот - любое примешивание негенитальных возбуждений при половом акте или при онанизме ослабляет оргастическую потенцию. Например, женщина, неосознанно отождествляющая свое влагалище с задним проходом, боится выпустить газы во время возбуждения, что опозорило бы ее. Такая позиция в состоянии парализовать всю жизнедеятельность. Мужчина, неосознано рассматривающий свой член как нож или пользующийся им как доказательством потенции, не способен на полное самоотречение во время акта.

Хелене Дойч опубликовала книгу о женской сексуальности, в которой утверждала, что кульминация сексуального удовлетворения для женщины заключается в акте деторождения. По ее мнению, не существует изначального вагинального возбуждения. Оно состоит из возбуждений, перемещающихся во влагалище изо рта и из заднего прохода.

В ту же пору Отто Ранк опубликовал свою книгу "Травма рождения", в которой утверждал, что половой акт соответствует "возвращению в материнскую утробу". Я был в очень хороших отношениях с этими психоаналитиками, ценил их взгляды, но мой опыт и воззрения оказались в остром конфликте с их представлениями. Постепенно становилась ясна принципиальная ошибочность стремления к психическому истолкованию переживаний во время полового акта и поиска в них смысла, подобного тому, который существует, например, в невротическом симптоме.

Напротив, каждое душевное представление во время акта может только препятствовать погружению в возбуждение. Кроме того, такие толкования генитальности означали отрицание ее биологической функции. Формировать генитальность из негенитальных возбуждений означало отрицать ее существование. Напротив, именно в функции оргазма я увидел качественное, принципиальное различие между генитальностъю и прегенитальностью. Только генитальный аппарат может быть проводником оргазма и полностью высвободить биологическую энергию. Прегенитальностъ может лишь усилить вегетативные напряжения. Здесь заметна глубокая пропасть, образовавшаяся между различными психоаналитическими представлениями о функции влечения.

Терапевтические выводы из обоих воззрений были несовместимы друг с другом. Если генитальное возбуждение представляет собой просто смешение негенитальных возбуждений, то излечение должно было бы заключаться в перемещении анальной или оральной эротики на гениталии. Но если мой взгляд был правилен, то генитальное возбуждение должно было быть освобождено и очищено от смешения с прегенитальным, так сказать, откристаллизовано. В трудах Фрейда не находилось ни одной отправной точки для решения вопроса. Он полагал, что развитие либидо у ребенка идет от оральной ступени к анальной, а оттуда - к фаллической. Он приписывал обоим полам существование фаллической генитальной позиции. Фаллические эротические склонности девочки притягиваются к клитору так же, как у мальчика - к половому члену. По мнению Фрейда, только в период полового созревания все инфантильные побуждения подчиняются "примату генитального начала". Отныне оно ставится "на службу продолжению рода". С введением этой формулировки было закреплено старое отождествление генитальности с продолжением рода.

Гениталъность по-прежнему считали функцией этого последнего. Поначалу я упустил данное обстоятельство из виду, и лишь один берлинский психоаналитик обратил на него мое внимание, когда конфликт проявился со всей остротой. Придерживаясь своей теории генитальности, я смог только потому так долго оставаться в рядах Международного психоаналитического объединения, что постоянно ссылался на Фрейда. Тем самым я поступал несправедливо по отношению к собственной теории и осложнял своим сотрудникам разрыв с организацией психоаналитиков.

Сегодня такие взгляды представляются невозможными. Я должен удивляться тому, как серьезно дискутировали тогда о том, существует ли изначальная вагинальная функция. Никто не чувствовал социальной обоснованности этой научной наивности, и лишь дальнейшее развитие теории генитальности позволило раскрыть эту обоснованность с достаточной резкостью.

2. Сексуальная экономика невротического страха.

Острые противоречия в формировании психоаналитической теории, дававшие себя знать с 1922 г., можно показать на примере центральной проблемы - проблемы страха. Изначальное предположение заключалось в следующем: если закрыт путь для восприятия и разрядки телесного сексуального возбуждения, то оно превращается в страх. Так как передо мной постоянно стояла задача высвобождения сексуальной энергии из невротических связей, этот вопрос настоятельно требовал решения. Страх застоя представлял собой сексуальную энергию, не нашедшую разрядки. Чтобы вновь превратить ее в сексуальное возбуждение, надо было знать, как происходит первое превращение в страх. В 1924 г. я лечил в поликлинике двух женщин с неврозом сердечного страха.

Когда у них наступало генитальное возбуждение, сердечный страх слабел. У одной из пациенток можно было неделями наблюдать смену сердечного страха гениталъным возбуждением, а торможение возбужденности непосредственно вызывало стеснение и страх, локализовавшиеся в области сердца. Это блестяще подтверждало взгляд Фрейда на соотношения между страхом и либидо. Наблюдение позволило мне определить места на теле, в которых гнездилось ощущение страха. Это были области сердца и диафрагмы.

В другом случае наблюдалась та же смена функций, но появлялась и крапивница. Если больная боялась допустить вагинальное возбуждение, то возникали страх в области сердца или большие зудящие волдыри на разных участках кожи. Следовательно, сексуальное возбуждение и страх имели определенное отношение к функциям вегетативной нервной системы, и для этого очень хорошо подходила локализация в сердце. Я следующим образом исправил формулировку Фрейда: "превращение" сексуального возбуждения отсутствует. То же возбуждение, которое проявляется в половых органах как чувство удовольствия, дает о себе знать в форме страха, охватывая сердечную систему и, следовательно, являясь прямой противоположностью удовольствия. Вазовегетативная система может функционировать, то вызьшая сексуальное возбуждение, то порождая страх. Идея оказалась очень удачной. Отсюда вела прямая линия развития к моим нынешним взглядам, в соответствии с которыми сексуальность и страх соответствуют двум противоположно направленным ощущениям вегетативного возбуждения. Для выяснения биоэлектрической природы этих ощущений и возбуждений понадобилось еще примерно десять лет.

Фрейд не говорил о вегетативной нервной системе в контексте своей теории страха. Я тем не менее ни минуты не сомневался, что дополнение станет ему очевидным. Но когда я изложил свои взгляды на заседании, состоявшемся в конце 1926 г. на его квартире, Фрейд отверг существование каких-либо отношений страха с вазовегетативной системой. Я так никогда и не понял почему.

Становилось все яснее, что перегрузка вазовегетативной системы сексуальным возбуждением, не находящим разрядки, является основным механизмом возникновения страха и тем самым невроза. Каждый новый случай заболевания дополнял результаты первых наблюдений. Я полагал, что страх должен был возникать всегда в тех случаях, когда вазовегетативная система оказывалась определенным образом перевозбужденной. Сердечный страх наблюдается при стенокардии, бронхиальной астме, при отравлении никотином и базедовой болезни. Следовательно, страх возникает всегда в тех случаях, когда на сердечную систему действует какое-либо ненормальное возбуждение. Страх сексуального застоя вписывался в целом в проблему страха. Только в этом случае перегрузку сердечной системы вызывало сексуальное возбуждение, подобно тому, как в других случаях - никотин или токсические вещества. Осталась проблема, заключавшаяся в том, какого же рода это перевозбуждение. О различии между вагусом и симпатикусом в данном контексте я еще ничего не знал.

С учетом своих клинических интересов я отличал понятие страха как такового от боязни или страха ожидания. "Я испытываю "страх" быть побитым, наказанным или кастрированным" - это совсем не то, что "страх", переживаемый в момент реальной опасности. "Боязнь" или "страх ожидания" только в том случае становятся "аффективным переживанием страха", если к автономной системе прибавляется телесный страх застойного возбуждения. В числе моих больных были и такие, которые испытывали "страх" перед кастрацией без какого-либо аффекта страха. Встречались и аффекты страха без каких бы то ни было представлений об опасности, как, например, при половом воздержании. Следовательно, приходилось отличать страх как результат застойного возбуждения от страха как причины вытеснения сексуальности. Первый доминировал при застойных неврозах, второй - при психоневрозах, но оба вида страха были одинаково действенны в обоих случаях. Прежде всего страх перед наказанием или социальными преследованиями создает застойное сексуальное возбуждение. Я считал, что страх при испуге не может быть ничем иным, кроме сексуального возбуждения, внезапно хлынувшего на сердечную систему и пришедшего в состояние резкого застоя. Чтобы пережить "страх ожидания", необходимо небольшое "количество" страха застоя. Он возникает уже при живом представлении о возможной опасности. Фантазия оказывается, так сказать, предвосхищением ситуации опасности. Это очень хорошо сочетается с прежними размышлениями о том, что интенсивность душевного представления - независимо от того, идет ли речь об удовольствии или страхе, - определяется объемом возбуждения, действующим в данный момент в теле. Под воздействием представления об опасности или ее ожидания организм ведет себя так, будто опасность уже наступила. Возможно, представление в целом основывается на таких реакциях жизненного аппарата.

В те годы я работал над этой книгой и в специальных разделах, посвященных вазомоторному неврозу, страху и вазовегетативной системе, изложил обрисованные здесь взаимосвязи.

Поздней осенью 1926 г. вышла книга Фрейда "Торможение, симптом и страх". В ней были дезавуированы многие первоначальные формулировки, касающиеся актуального невроза. Невротический страх определялся как сигнал со стороны "Я". Страх, по словам Фрейда, был сигналом тревоги со стороны "Я" как при проявлении отвергаемого влечения, так и при реальной опасности извне. Речь шла о невозможности установить отношение между актуальным неврозом и невротическим страхом. Это была позиция, достойная сожаления, но... Фрейд завершил свои размышления на данную тему, заявив: "Не позволено", Страх, по его мнению, следовало воспринимать не как следствие вытеснения сексуальности, а как причину этого вытеснения. Вопрос о том, из какого материала создавался страх, якобы не представлял интереса. Утверждение о том, что в страх превращается либидо, теряло, по мнению Фрейда, свое значение. Он упустил из виду то обстоятельство, что страх как биологический феномен не может проявиться в "Я", не будучи подготовлен в биологической глубине.

Все это было тяжелым ударом по моей работе над проблемой страха. Ведь мне удалось значительно продвинуться вперед именно благодаря тому, что я разрешал противоречие между страхом как причиной вытеснения и страхом как его следствием. Теперь же становилось еще труднее отстаивать существование страха застоя, выводимого из сексуального застоя. Конечно, формулировки Фрейда были очень весомы. Далеко не просто было иметь другое мнение, тем более в важнейших вопросах. В книге об оргазме я обошел эти трудности с помощью безобидной сноски. Относительно того, что страх в неврозе является причиной сексуального вытеснения, взгляды последователей Фрейда совпадали. В то же время я придерживался представления о страхе как о следствии сексуального застоя. Вот с этим теперь и покончил Фрейд.

Пропасть углублялась с тревожной быстротой. Я, к сожалению, оказался прав. С момента появления "Торможения, симптома и страха" в психоанализе больше не было теории страха, которая соответствовала бы клиническим потребностям. Я был глубоко убежден в правильности предпринятого мною развития первоначальных фрейдовских воззрений, касавшихся страха. Хотя все большее приближение к пониманию его псидологической функции и радовало, одновременно оно означало дальнейшее обострение конфликта.

В моей клинической работе постоянно рос навык обратного превращения страха застоя в генитальное возбуждение. Там, где это оказывалось успешным, результаты были хорошими и надежными. Но мне не во всех случаях удалось высвободить сердечный страх и вызвать его колебание с помощью генитального возбуждения. Поэтому следующий вопрос звучал таким образом: что мешает биологическому возбуждению проявиться в сердечном страхе, если заторможено генитальное возбуждение? Почему не во всех случаях психоневроза проявляется страх застоя? И здесь на помощь приходили первоначальные психоаналитические формулировки.

Фрейд показал, что в неврозе страх оказывается жертвой связи. Больной избавляется от страха, развивая, например, принудительный симптом. Если функция принуждения сталкивается с помехой, то сразу же возникает страх, но это происходит не всегда. Так удавалось помешать течению очень многих случаев застарелых неврозов навязчивых состояний и хронических вялотекущих депрессий. Они были недоступны для лечения. Особенно трудно борьбу приходилось вести в случаях с аффективно блокированными пациентами при наличии у них симптомов принудительного характера. Они послушно строили ассоциации, но при этом не удавалось обнаружить никаких следов аффекта. Все усилия отскакивали, как от "толстой, прочной стены". Эти люди были "забронированы", защищены от всякого нападения. В литературе не было известно ни одного технического способа, позволявшего потрясти эти аффективные загрубевшие существа. Сопротивлялся характер в целом. Так я оказался у входа в сферу анализа характера. Заключение характера в панцирь со всей очевидностью было механизмом, связывавшим всю энергию. Именно оно позволяло многим психоаналитикам утверждать, что страха застоя не существует.

3. Заключение характера в панцирь и динамическая стратификация механизмов отпора.

Теория "заключения характера в панцирь" была поначалу результатом работы на ощупь, цель которой заключалась в том, чтобы выделить механизм сопротивления в сознании больных. Между 1922 г., когда была сформулирована терапевтическая роль гениталъности, и 1927 г., когда вышла "Функция оргазма", накопился бесчисленный малый и большой опыт, в совокупности указывавший в одном направлении: трудность выздоровления формируется "всем существом" или "характером" больного. "Заключение характера в панцирь" выражается при лечении в "сопротивлении характера".

Я должен обрисовать основные черты предварительной работы. С помощью их изложения многим читателям станет легче понять сексуально-экономическую теорию характера и структуры, нежели благодаря систематическому изложению, данному в моей книге "Анализ характера". Здесь аналитическое учение о характере еще могло предстать как расширение фрейдовского учения о неврозах, но вскоре пришло в противоречие с ним. Оно развивалось в борьбе против механистического понимания психоанализа.

Психоаналитической терапии надлежало вскрыть сопротивление и устранить его. Она не должна была непосредственно толковать неосознанное, и поэтому ей следовало принципиально исходить из представления о душевном отпоре неосознанным влечениям со стороны морального "Я". Но надлежало пробить не только один слой отпора, который оказывало "Я", слой, за которым лежало великое царство бессознательного. Инстинктивные желания и защитные функции "Я", переплетенные друг с другом, пронизывали в действительности всю душевную структуру.

В этом и заключается подлинная трудность. Фрейдовская схема соотношения "несознательного", "предсознательного" и "сознательного" и его схема построения душевной структуры, состоящей из "Оно", "Я" и "сверх-Я", не совпадают друг с другом. Часто они противоречат друг другу. "Несознательное" Фрейда не идентично с "Оно". Последнее шире, охватывая вытесненные желания и важные элементы морального "сверх-Я". Так как "сверх-Я" выводится из кровосмесительных отношений между ребенком и родителями, то оно сохраняет архаические черты этих отношений. Оно само обладает большой инстинктивной силой особенно агрессивного и деструктивного характера. "Я" не идентично системе, именуемой "сознанием". Сам отпор запретным сексуальным желаниям со стороны "Я" подвергается вытеснению. Кроме того, "Я" проявляется только как дифференцированная часть "Оно", особенно в тех случаях, если первое находится под влиянием "сверх-Я" и оказывается тогда в противоречии с "Оно", из которого, собственно, произошло.

Если понимать Фрейда правильно, то нельзя утверждать, что, например, раннее детское ощущение безоговорочно представляет собой "Оно" или "несознательное", а взрослое - "Я" или "сверх-Я". Я хотел показать только некоторые трудности психоаналитической теории, не желая здесь обсуждать их или выносить окончательное решение. Это я охотно предоставлю теоретикам психоанализа. Во всяком случае, сексуально-экономическое исследование характера помогло принятию некоторых важных решений в вопросах, о которых идет речь. Свойственные ему представления о характере душевного аппарата - не психологического, а биологического свойства.

Главную роль в клинической работе играло различие между понятиями "вытесненного" и "способного к сознанию". Столь же важным оказывалось различие между отдельными стадиями развития детской сексуальности. С ними можно было тогда оперировать на практике, в отличие от непостижимых "Оно" и "сверх-Я", представлявших собой только ментальные конструкции и выражавшихся практически в виде страха перед совестью. Точно так же не поддавалось использованию и неосознанное в строгом смысле слова, ведь оно, как сказал Фрейд, обнаруживается только в своих производных, то есть уже осознанных явлениях.

Для Фрейда "неосознанное" никогда не было чем-то большим, кроме "необходимого допущения". Непосредственному постижению поддавались лишь прегенитальные проявления инстинктов больных и различные формы отпора влечению, вызванного испугом или моральным сдерживанием. Тот факт, что психоаналитики, занимаясь тогда теоретической работой, не отдавали себе никакого отчета в различиях между теорией, гипотетической конструкцией и практически видимыми и динамически изменяющимися фактами, что они полагали возможным постижение неосознанного, содействовало неразберихе. Такая ситуация блокировала исследование вегетативной природы "Оно", а тем самым и доступ к биологическому фундаменту душевных функций.

Я впервые столкнулся со стратификацией душевного аппарата при лечении уже упоминавшегося молодого человека пассивно-феминистического склада с истерическими симптомами, неспособностью к работе и аскетической импотенцией. Он был очень вежлив, а втайне - из страха - очень хитер. Поэтому он уступал во всем. Вежливость представляла собой как нельзя лучше видимый слой его душевной структуры. Он очень много рассказывал о своей сексуальной привязанности к матери. Он "жертвовал" без всякого внутреннего убеждения. Я не соглашался принять его позицию, а постоянно указывал на вежливость как на отпор подлинно аффективному пониманию. Во время снов скрытая ненависть возрастала. Становясь менее вежливым, он оказывался оскорбленным. Следовательно, вежливость дала отпор ненависти. Я позволил ей проявиться в полном объеме, разрушая все то, что тормозило ее. Ненависть была неизвестным до тех пор типом поведения. Ненависть и вежливость были резко противоположны друг другу. Одновременно преувеличенная вежливость оказывалась замаскированным проявлением ненависти. Обычно чрезмерно вежливые люди наиболее беспощадны по отношению к окружающим и опасны для них.

Высвобожденная ненависть в свое время дала отпор тяжелому страху, который пациент испытывал перед отцом. Следовательно, она была в то же время и вытесненным фрагментом влечения и неосознанного отпора страху со стороны "Я". Чем яснее проявлялась ненависть, тем четче становились и проявления страха. В конце концов ненависть уступила место новому страху.

Он был отнюдь не изначальной детской агрессией, а новообразованием позднейшего времени. Прорвавшийся новый страх представлял собой проявление защиты от более глубокого слоя деструктивной ненависти. Ненависть, расположившаяся на первом слое, удовлетворялась с помощью издевательств и унижений. Более глубокая деструктивная позиция состояла из импульсов, направленных на убийство отца. Она выражалась в чувствах и фантазиях, когда ликвидировался страх перед ней ("деструктивный страх"). Следовательно, эта позиция являлась результатом вытеснения со стороны страха, который подавлял ее. Одновременно она была идентична с этим деструктивным страхом. Эта ненависть не могла пошевелиться, не породив страх, а деструктивный страх не мог проявиться, не обнаружив одновременно деструктивную агрессию. Так мне открылось функциональное единство отпора и его объекта - факт, о котором я написал лишь через восемь лет и из которого возникла важная схема.

Инстинктивное разрушение по отношению к отцу было защитой "Я" от его разрушения отцом. Когда я начал ликвидировать это разрушение и раскрыл его защитную суть, проявился генитальный страх. Разрушительные намерения по отношению к отцу были, следовательно, направлены на защиту от кастрации с его стороны. Страх быть кастрированным, связанный деструктивной ненавистью к отцу, сам был отпором со стороны еще более глубокого слоя деструктивной агрессии, заключавшейся в стремлении лишить отца члена и таким образом избавиться от соперника в борьбе за мать.

Второй слой деструкции был только разрушительным. Третий был разрушительным с сексуальным смыслом. Страх кастрации держал этот слой под постоянной угрозой, но он защищал очень глубокий и сильный слой, на котором размещалась пассивная, женственная позиция по отношению к отцу, проникнутая любовью к нему. Быть женщиной по отношению к отцу было равнозначно кастрации, то есть отсутствию члена. Поэтому "Я" маленького мальчика должно было защищаться от такой любви с помощью сильной деструктивной агрессии против отца. Таким образом защищался здоровый маленький мужчина. И этот маленький мужчина очень сильно желал свою мать. Когда была разрушена его женственность, получившая отпор, - та же, которая наблюдалась на поверхности, - проявилось генитальное желание кровосмешения, а тем самым и полная генитальная возбудимость. Он впервые обрел эрективную потенцию, будучи еще оргастически заторможенным.

Мне впервые удалось осуществить систематический и упорядоченный, расчлененный на слои анализ характера и сопротивления. Этот больной подробно описан в моей книге "Анализ характера".

С помощью понятия "слои панциря" открылись многочисленные возможности клинической работы. Душевные силы и противоречия больше не являли собой хаос, оказавшись упорядоченной тканью, доступной историческому и структурному пониманию. Невроз каждого больного обнаруживал особую структуру. Структура невроза соответствовала стадии развития человека. То, что в детстве позже всего подвергалось вытеснению, лежало ближе всего к поверхности. Но и фиксации на определенных переживаниях раннего детства, покрывавшие более поздние стадии конфликтов, характеризовались одновременно динамической глубиной и поверхностностью. Например, оральная привязанность женщины к мужу, вытекавшая из глубокой фиксации на материнской груди, могла располагаться на самом верхнем слое, если ее задачей был отпор генитальному страху перед мужем. Сам отпор со стороны "Я" в энергетическом отношении представляет собой не что иное, как вытесненное влечение в его функции, обращенной назад. Это относится ко всем моральным позициям современного человека.

Обычно структура невроза в обратной последовательности соответствовала стадиям развития человека. "Антагонистически-функциональное единство влечения и отпора" позволило одновременно понять актуальное и функциональное переживание. Больше не существовало антагонизма между историческим и актуальным. Весь мир прошлых переживаний жил в форме нынешнего характера. Сущностью человека является функциональная сумма всех вегетативных переживаний. Эти академически звучащие положения имеют решающее значение для понимания процесса изменения структуры характера человека.

Эта структура не была схемой, которую я навязывал больным. Логика, с помощью которой при правильном преодолении сопротивления слой за слоем открывался и ликвидировался механизм отпора, сказала мне, что стратификация существует реально, объективно и независимо от меня. Я сравнил слои характера с геологическими слоистыми отложениями, также представляющими собой застывшую историю. Конфликт, разыгравшийся на определенном году жизни, всегда оставляет след. Этот след обнаруживается в затвердении характера. Оно срабатывает автоматически и трудно поддается устранению. Больной не ощущает это как нечто инородное, а часто воспринимает как окостенение или потерю живости. Каждый такой слой структуры характера есть часть истории жизни, сохранивший актуальность и действенность в иной форме.

Практика показала, что благодаря внутреннему ослаблению этой структуры старый конфликт вновь более или менее легко оживляется. Если застывшие слои конфликта были особенно многочисленны и автоматизированны, если они образовывали компактное целое, которое было трудно пробить, то оно ощущалось как "панцирь", окружавший живой организм. Он мог лежать "на поверхности" или "глубоко", быть "губчато-мягким" или "твердым, как доска". В любом случае его функцией была защита от неприятного. Из-за этого организм утрачивал способность ощущать удовольствие. Тяжелые переживания конфликта образовывали скрытое содержание "заключения в панцирь".

Энергия, скреплявшая панцирь, большей частью представляла собой связанную деструктивность. Данное обстоятельство обнаружилось благодаря тому, что при потрясении панциря сразу же начала высвобождаться агрессия. Откуда бралась проявляющаяся при этом деструктивная и проникнутая ненавистью агрессия? В чем заключались ее функции? Была ли она исконной, биологической деструкцией? Прошло много лет, прежде чем эти вопросы разрешились. Я видел, что люди встречали глубокой ненавистью каждое потрясение своего невротического равновесия, которое они испытывали в состоянии заключения в панцирь. В этом заключалась одна из самых больших трудностей исследования структуры характера. Сама деструктивность никогда не была свободной. Ее перекрывали противоположные позиции, коренящиеся в характере. Там, где, собственно, были необходимы агрессия, поступок, решение, обретение места в жизни, господствовали осмотрительность, вежливость, сдержанность, ложная скромность - короче, сплошь добродетели, вызывавшие большое уважение. Но не приходилось сомневаться в том, что они парализовали в человеке любую рациональную реакцию, любое живое и действенное побуждение.

Если однажды пришлось наблюдать проявление агрессии в действиях, то агрессия эта была "рассеянной", нецеленаправленной, скрывала глубокое чувство слабости или болезненный эгоизм. Следовательно, это была больная, а не целеустремленная и здоровая агрессия.

Постепенно я начал понимать позицию скрытой ненависти, свойственную больным, проявлений которой было более чем достаточно. Если пациенты не застревали на стадии безаффектной ассоциации, если аналитик не удовлетворялся толкованием снов и подходил к защитной позиции в характере больного, TGI злился. Сначала это было непонятно. Больной жаловался на безысходность переживаний. Если ему показывали ту же безысходность в характере его сообщений, в его душевном холоде, в его высокопарности или неискренности, он сердился. Симптом головной боли или тика пациент ощущал как нечто инородное. Напротив, своей сущностью был он сам. Он чувствовал беспокойство, если ему показывали это. Почему человеку нельзя было воспринимать свою сущность? Ведь это он сам! Постепенно я понял, что эта сущность как раз и образует жесткую массу, препятствующую усилиям аналитиков. Сопротивление оказывали все существо, характер, все своеобразие данной личности. Но почему? Они должны были наверняка выполнять тайную функцию отпора и защиты. Я хорошо знал учение Адлера о характере. Следовало ли вступать на ложный путь, проложенный Адлером? Я видел самоутверждение, чувство неполноценности, волю к власти, которые не выдерживали рассмотрения при свете. Имели место тщеславие и маскировка слабостей. Значит, Адлер был прав. Но ведь он утверждал, что причина душевного заболевания - "характер", а "не сексуальность". Так где же была связь между механизмами характера и сексуальности! Я ведь ни минуты не сомневался в правильности фрейдовского, а не адлеровского учения о неврозах.

Проходили годы, прежде чем я обрел ясность. Деструктивность, связанная в характере, есть не что иное, как ярость, вызванная несостоятельностью в жизни и недостатком сексуального удовлетворения. При движении вглубь любое деструктивное побуждение уступало место сексуальному. Удовольствие от разрушения было только реакцией на разочарование в любви или на ее утрату. Если стремление к любви или удовлетворению настойчивых сексуальных побуждений наталкивается на препятствие, то начинается ненависть. Но поскольку невозможно открытое проявление ненависти, то эту ненависть необходимо как-то связать, и связывается она страхом перед жизнью. Таким образом, неудачная любовь порождает страх. Заторможенная агрессия точно так же порождает страх, который тормозит стремления ненавидеть и любить. Теперь я на ментальном уровне осознал то, что пережил благодаря проведению аналитической работы с пациентом, - структура характера и сексуальность теснейшим образом связаны, но связь эта проявляется в обратном порядке. Стало возможным сделать важнейший вывод: оргастически неудовлетворенный человек превращается в неискреннее существо, полное страха перед проявлением непроизвольных живых реакций, то есть и перед вегетативным самовосприятием.

В это время на передний план в психоанализе стало выдвигаться учение о разрушительных влечениях. Фрейд в труде о первичном мазохизме осуществил серьезную ревизию своих прежних воззрений. Сначала утверждали, что ненависть - биологическая движущая сила, параллельная любви. Деструктивность сначала направляется против внешнего мира, и лишь потом под его влиянием она обращается против собственной личности и становится таким образом мазохизмом, то есть желанием страдания. Теперь дело представало прямо противоположным образом. Первоначально существовал "первичный мазохизм", или, соответственно, "влечение к смерти". Оно, как утверждали, гнездилось уже в клетках. Из-за его обращения против всего остального и возникала деструктивная агрессия, которая, со своей стороны, снова могла быть обращена против "Я", приняв форму вторичного мазохизма. Тайная негативная позиция больных питалась мазохизмом. По Фрейду, то же происходило и с "негативной терапевтической реакцией" и "неосознанным чувством вины". Многие годы я работал с различного рода деструктивностью, вызванной чувством вины и депрессией, и теперь понял их значимость для формирования характерологического панциря и их зависимость от сексуального застоя.

Поддержанный Фрейдом, я лелеял тогда идею обобщить спор вокруг вопросов техники в виде книги. В ней необходимо было занять ясную позицию по вопросам деструкции, но собственный взгляд у меня тогда еще не сформировался. Ференци полемизировал против Адлера в статье "Дальнейшее развитие "активной техники". Он писал, что "исследования характера и сегодня не выдвигаются на передний план в нашей технике". Они играют "определенную роль" только на заключительном этапе исследования. "...Их касаются только в том случае, если определенные аномальные черты личности, сравнимые с психозами, мешают нормальному продолжению анализа".

Тем самым он верно выразил отношение психоанализа к роли характера. Я глубоко погрузился в характерологические исследования, намереваясь развить психоанализ и превратить его в "анализ характера". Действительное излечение могло принести только устранение характерологической основы симптомов. Трудности решения задачи заключались в понимании тех аналитических ситуаций, которые представляли собой часть анализа характера, а не симптомов. Моя техника отличалась от характерологических опытов Адлера констатацией различая, к которой приходит анализ характера, исследуя сексуальное поведение. Адлер был неправ, говоря: "Не анализ либидо, а анализ характера". Мое представление о заключении характера в панцирь не имело ничего общего с осмыслением отдельных черт характера, свойственным Адлеру. Каждая ссылка на Адлера при обсуждении учения о сексуально-экономической структуре указывает на глубокое недоразумение. Такие черты характера, как "чувство неполноценности" или "воля к власти", представляют собой только поверхностные явления в биологическом процессе заключения в панцирь, торможения вегетативных жизненных функций.

В "Инстинктивном характере" (1925 г.) я, основываясь на опыте наблюдений над больными, одержимыми какими-либо влечениями, расширил анализ симптомов до анализа характера. Это было логично, но недостаточно обоснованно в клиническом и техническом отношении. Я еще не знал пути исследования проблемы и придерживался фрейдовского учения о "Я" и "сверх-Я". Эти вспомогательные психоаналитические понятия не давали возможности разработать технику анализа характера. Требовалась функциональная теория душевной структуры, которая могла бы опираться на биологические факты.

В это же время на основе клинического опыта ясно сформировалась цель лечения неврозов - достижение полной способности к сексуальному переживанию. Я знал цель, получил удачные результаты при лечении некоторых больных, но ничего не ведал о технике, которая могла бы позволить уверенно пройти к цели. Более того, чем больше я убеждался в правильности формулировки цели лечения, тем явственнее мне приходилось признавать недостаточность моих технических навыков. Противоречие между целью и умением ее достигать не уменьшилось, а увеличилось.

Фрейдовские схемы душевных функций обнаружили свою достаточно ограниченную терапевтическую пригодность. Его взгляды на неосознанные желания и конфликты оказались достаточно убедительными лишь для объяснения формирования генитальности. Признание же бессознательной, биологически обусловленной потребности в наказании и стремления к смерти мало или вообще непригодны в качестве критериев исследования душевной жизни. Ведь если существует биологически глубоко обоснованная потребность оставаться больным и страдать, то вероятность излечения остается весьма проблематичной, а терапия, в принципе, - бесперспективной.

Многие специалисты потерпели крах из-за терапевтической несостоятельности методов, которые они применяли. Штеккель отрицал работу, направленную на преодоление душевного сопротивления раскрытию неосознанного, и "обстреливал неосознанное с помощью толкований", как делают и сегодня многие "дикие психоаналитики". Дело было безнадежно. Он отрицал существование актуального невроза и комплекса кастрации. Он стремился достичь быстрого излечения и поэтому отказался от фрейдовского плуга, пахавшего хотя и медленно, но глубоко.

Адлер, используя в своих исследованиях чувство вины и агрессию, не завершил разработку сексуальной теории. Он закончил свой путь как официальный философ и приверженец социальной этики.


Юнг обобщил понятие либидо таким образом, что оно полностью потеряло присущий ему смысл, заключающийся в сексуальной энергии. Он превратился в сторонника "коллективного бессознательного" и тем самым мистики, которую позже представлял официально в качестве национал-социалиста4.



4 Примечание переводчика американского издания: "В 1933 г. Юнг стал президентом Всеобщего объединения врачей-психотерапевтов и издателем его органа "Центральблатт фюр психотерани". В первом номере, изданном им (Bd. 6, Dezember 1933, 3. Heft, S. 10), Юнг следующим образом определил цель журнала: "Нельзя более затушевывать реально существующие и давно известные всем благоразумным людям различия между германской и еврейской психологией. Отказ от такого затушевывания может был, только на пользу науке".
Это полностью соответствовало сделанному в том же номере журнала заявлению рейхсфюрера Всеобщего объединения врачей-психотерапевтов, проф. д-ра медицины X. Геринга: "Общество предполагает, что все его члены, выступая письменно и устно, проработали со всей научной серьезностью и признали в качестве основы своей деятельности основополагающую книгу Адольфа Гитлера "Моя борьба". Общество хочет участвовать в деяниях народного канцлера, направленных на воспитание у немецкого народа героического, жертвенного мышления" (S. НО).


Ференци, высокоодаренный ученый и превосходный человек, ясно видел жалкое состояние терапии. Он искал решение проблемы в телесном. Он развивал "активную технику", изучая состояния телесного напряжения, но не знал невроза застоя и избегал воспринимать всерьез теорию оргазма.

Жалкое состояние терапии чувствовал и Ранк. Он понимал стремление к покою, к возвращению в материнское лоно. Он неправильно воспринимал страх людей перед жизнью в этом ужасном мире и истолковывал его биологически как родовую травму, которая должна быть центральным пунктом невроза. Вопрос о том, почему люди стремятся вернуться из действительной жизни в спасительную материнскую утробу, не приходил ему в голову. Он оказался в конфликте с Фрейдом, по-прежнему придерживавшимся теории либидо, и покинул ряды его приверженцев.

Все терпели крушение, сталкиваясь с вопросом, определяющим каждую психотерапевтическую ситуацию: где и как должна разместиться естественная сексуальность больного, освобожденная от вытеснения? Этот вопрос у Фрейда не только не был поставлен хотя бы в самых общих чертах, но, как позже выяснилось, само отношение к нему было нетерпимым. В конце концов сам Фрейд, избегая этого центрального вопроса, создал громадные трудности, возникшие с постановкой проблемы стремления к страданию и смерти и трактовкой ее как биологической потребности человека.

Такие вопросы не поддавались теоретическому решению. Примеры Ранка, Адлера, Юнга и т. д. не позволяли делать утверждений, которые не были до последних деталей обоснованы клиническими результатами. Существовала опасность впасть ради удобства в упрощение всего комплекса проблем, сказав: все, что нужно больным, если прежде они соблюдали воздержание, - это начать жить половой жизнью, поощрять онанирование, и все будет в порядке!

Таким образом, аналитики пытались ложно истолковать мою теорию генитальности. Действительно, именно так говорили тогда своим пациентам многие врачи и психиатры. Они слышали, что Фрейд возлагал ответственность за неврозы на сексуальный застой, и позволяли пациентам "удовлетворяться". Они пытались применять "быстрое лечение", упуская из виду тот факт, что невроз характеризуется как раз неспособностью к удовлетворению. В "оргастической импотенции" заключалась суть хотя и просто звучавшей, но на деле очень сложной проблемы. Мое первое наблюдение говорило, что генитальное удовлетворение ликвидирует симптомы. Клинический опыт учил, что генитальная энергия в необходимом объеме наличествует лишь в исключительных случаях. Приходилось искать механизмы, с помощью которых она связывалась, и места, где происходило это связывание или куда она ошибочно направлялась. Болезненное стремление к разрушению, просто злобность человека представляли собой пример такого биологически ошибочного направления генитальной энергии. Была необходима большая работа, строгая с теоретической точки зрения, чтобы прийти к этому выводу. Агрессия больных была направлена по ложному пути, отягощена чувством вины, оторвана от реальной деятельности и большей частью с трудом вытеснялась.

Учение Фрейда о первоначальной биологической деструкции затрудняло решение проблемы. Ведь если явления садизма и жестокости, повседневно наблюдаемые у людей - будь то вытесненные или высвобожденные, - представляют собой выражение биологической, то есть естественной, движущей силы, то возможность лечения неврозов становится весьма проблематичной, в том числе и в столь высоко ценимой культурной перспективе. И если влечение к самоуничтожению задано биологической природой человека, то остается лишь перспектива взаимного уничтожения людей, а неврозы - чисто биологическое явление. Если так, то для чего же мы работаем психотерапевтами? Мне хотелось обрести ясность и не заниматься умственными спекуляциями. За этими высказываниями проявлялись аффективные стремления отгородиться от правды.

Мой опыт указывал определенный путь, ведший к практической цели - к пониманию того, что сексуальный застой является следствием нарушения функции оргазма. Неврозы, в принципе, излечиваются с помощью устранения источника их энергии - сексуального застоя. Этот путь вел через скрытые и опасные области. Генитальная энергия была связана, скрыта, искажена по-разному и в разных участках организма. Официальный мир объявил эту тему вне закона. Методы исследования и терапии приходилось извлекать из того жалкого состояния, в котором они прозябали. От скатывания на опасные ложные пути могли застраховать только соответствующая теория, пригодная для исследования и управления сексуальной энергией, и динамический метод психотерапии. Такими теорией и методом, сложившимися на протяжении десяти лет, стал анализ характера, позволяющий вскрыть и поставить под контроль источники генитальной энергии. В качестве метода исследования и лечения он имел четыре задачи:

1. Осмысление деталей человеческого поведения, в том числе при половом акте.

2. Преодоление и понимание человеческого садизма.

3. Исследование истоков проявлений душевных заболеваний, коренящихся в периоде до детской генитальной фазы. Надо было выяснить, каким образом негениталъная сексуальность препятствует развитию генитальной функции.

4. Исследование социальных причин генитальных нарушений. Я считаю целесообразным начать изложение со второй задачи.

4. Деструкция, агрессия и садизм.

Понятия "деструкция", "агрессия", "садизм" и "влечения к смерти" употреблялись в психоанализе в высшей степени нечетко и вперемешку. Агрессия казалась идентичной деструкции, которая в свою очередь воспринималась как влечение к смерти, обращенное против внешнего мира. Садизм же оставался первоначальным частным влечением, которое начинает проявляться на определенной ступени сексуального развития. Я пытался оценить человеческие действия, обобщаемые понятием "ненависть", с точки зрения их происхождения и направленности. В клинической работе я никогда не рассматривал влечение к смерти, волю к смерти как изначальный инстинкт, подобный сексуальности или потребности в пище. Все проявления душевного состояния, которые могли быть истолкованы как проявления "влечения к смерти", оказывались продуктами невроза. Так обстояло дело, например, с самоубийством, которое могло представлять собой неосознанную месть кому-то другому, с кем себя отождествлял самоубийца, или попыткой уйти от чрезвычайно сильного раздражения, вызванного слишком запутанной жизненной ситуацией.

Свойственный больным страх смерти можно было объяснить, как правило, страхом кастрации, а тот, в свою очередь, - генитальным страхом. Впрочем, аналитики, изучавшие влечение к смерти, часто смешивали страх и влечение. Прошло примерно восемь лет, пока мне стало ясно, что страх смерти идентичен неосознанному страху оргазма, а мнимое влечение к смерти, стремление к разрешению, к Ничто представляет собой неосознанное стремление к снятию оргастического напряжения. Следовательно, я не "обобщил учение об оргазме слишком быстро и схематично".

Деструктивный импульс появляется в живом существе в том случае, если оно хочет уничтожить источник опасности. Тогда разрушение или умерщвление объекта является биологически осмысленной целью. В качестве мотива выступает не первоначальное удовольствие от деструкции, а заинтересованность "влечения к жизни" (я намеренно использую выражение, обычное для того времени) в том. чтобы обойтись без страха и сохранить "Я" в целом. В опасной ситуации я уничтожаю то, что порождает ее, потому что хочу жить, не испытывая страха. Влечение к деструкции начинает служить первоначальной биологической воле к жизни. Воля к жизни сама по себе не означает стремления достичь сексуального удовольствия, даже если избавление от неприятного ощущения и подобно переживанию удовольствия.

Это важно для понимания многих основных положений сексуальной экономики. Она отрицает изначально биологический характер деструктивности. Один зверь убивает другого не потому, что это доставляет ему удовольствие. Это было бы садистским убийством ради наслаждения. Он убивает из-за голода или угрозы своей жизни. Следовательно, и деструкция проявляется как функция живого на службе у изначального влечения к жизни.

Агрессия в строгом смысле слова не имеет ничего общего ни с садизмом, ни с деструкцией. В буквальном смысле это слово означает "приближение". Любое положительное проявление жизни агрессивно, будь то действие ради сексуального удовольствия или деструктивное действие, проникнутое ненавистью. Садистское действие агрессивно точно так же, как и добывание пропитания. Агрессия есть проявление жизни мышц, системы движения. Эта поправка весьма важна для оценки ограничения в воспитании детей. Постоянное торможение их двигательной активности, осуществляемое поистине уничтожающим образом, которое вынуждены терпеть наши дети, проистекает из отождествления понятий "агрессивный" и "злой" или "сексуальный". Целью агрессии всегда является осуществление удовлетворения какой-либо жизненно важной потребности. Тем самым агрессия - не влечение в собственном смысле слова, а необходимое средство для возбуждения любого влечения. Агрессивным является влечение само по себе, так как напряжение толкает к удовлетворению. Поэтому существуют деструктивная, садистская, двигательная и сексуальная агрессивность.

Если агрессивная сексуальность не имеет возможности найти удовлетворения, то все же сохраняется стремление к его достижению. Тогда возникает импульс, направленный на получение удовольствия любыми средствами. Агрессивная нота начинает заглушать любовную. Если цель достижения удовольствия полностью исключена, стала бессознательной или связана со страхом, то агрессия, которая первоначально представляла собой только средство, сама становится действием, разряжающим напряжение. Она приятна как проявление жизни. Так возникает садизм. Из-за утраты подлинной цели жизни развивается ненависть, самая сильная в тех случаях, когда встречаются препятствия любви или стремлению быть любимым. Вытекающее из ненависти стремление к уничтожению превращается в сексуальное действие, чему соответствует, например, убийство на почве полового извращения. Его предварительным условием является полная блокировка способности испытать естественное генитальное наслаждение. Тем самым садизм как половое извращение является смешением изначальных сексуальных импульсов со вторичными деструктивными. В животном царстве оно отсутствует и представляет собой лишь приобретенное свойство человека, вторичное влечение.

Каждый вид самостоятельно проявляющегося деструктивного действия является реакцией организма на невозможность удовлетворения какой-либо жизненно важной потребности, прежде всего сексуальной.

В 1924-1927 гг., когда эта ситуация стала мне ясна в общих чертах, я еще пользовался в своих публикациях выражением "влечение к смерти", чтобы не пришлось "выпрыгнуть из рядов". В клинической же работе я отвергал влечение к смерти и не обсуждал его биологическое истолкование, так как не мог ничего сказать об этом. В практической работе оно все время выступало как влечение к деструкции. Но я уже формулировал зависимость влечения к деструкции от сексуального застоя, для начала от его степени. Вопрос о биологической природе деструктивности я оставлял открытым. Требовалась осторожность, в том числе и из-за недостатка фактов. Уже тогда было очевидно, что любое подавление сексуальных побуждений усиливает ненависть, агрессивность как таковую, то есть двигательное беспокойство, не направленное на рациональную цель, и деструктивные тенденции. Количество примеров, подтверждающих это заключение из клинических наблюдений, а также анализа повседневной жизни человека и жизни животных, быстро увеличивалось.

Никак нельзя было упустить из виду снижение импульсов ненависти у больного, обретшего способность к достижению естественного сексуального удовольствия. Любое превращение невроза навязчивых состояний в истерию шло рука об руку с потерей ненависти. Садистские извращения или фантазии во время акта убывали в той мере, в какой возрастало удовлетворение. Становилось понятным нарастание брачных конфликтов при снижении сексуального притяжения и удовлетворения, как и снижение жестокости в отношениях между супругами в случае обретения другого партнера, дающего удовлетворение.

Изучая поведение диких животных, я установил, что они безобидны, если сыты и испытывают сексуальное удовлетворение. Быки опасны и "дики", только когда их приводят к коровам, но не когда уводят от них. Цепные собаки очень опасны, так как они сталкиваются с препятствиями развитию моторики и сексуальной разрядке.

Мне стали понятны черты жестокости в характерах больных, страдавших хронической сексуальной неудовлетворенностью. Мне доводилось наблюдать это явление у злобных старых дев и аскетических моралистов. Напротив, бросалась в глаза мягкость и доброта людей, удовлетворенных в генитальном отношении. Я никогда не встречал человека, способного к удовлетворению, который мог бы стать садистом. Если садизм и проявлялся у таких людей, то следовало делать несомненный вывод о внезапно наступивших нарушениях, препятствующих обычному удовлетворению.

В пользу существования связи между сексуальной удовлетворенностью и состоянием характера говорило и поведение женщин в климактерический период. Есть женщины, которые в этот период не проявляют и следа злобности, другие же, напротив, становятся злыми, если они раньше не были такими. Можно легко убедиться в том, что прежняя генитальная жизнь тех и других протекала по-разному. Второй тип образуют, как правило, женщины, никогда не имевшие любовных отношений, которые приносили удовлетворение, и теперь сожалеющие об этом, осознанно или неосознанно чувствующие последствия сексуального застоя. Ненависть и зависть превращают их в самых неистовых борцов против какого бы то ни было прогресса.

Таким образом, в наше время на вопрос о садистском удовольствии от деструкции можно ответить, зная об общем нарушении естественной любовной жизни.

Выявился важный источник генитального возбуждения. С помощью разрушения деструктивной агрессивности и садизма высвобождалась энергия, которая могла идти на пользу системе генитального возбуждения. Вскоре обнаружилось, что оргастическая потенция несовместима с сильными деструктивными или садистскими импульсами. Нельзя одновременно подарить радость партнеру в генитальном отношении и желать его уничтожения. Таким образом, разглагольствования о "садистской мужской и мазохистской женской сексуальности" были неверны, как и представление о том, что фантазии об изнасиловании являются частью нормальной сексуальности. При этом психоаналитики в своих размышлениях не выходят за пределы имеющейся сексуальной структуры людей.

Подобно тому, как генитальная энергия при нарушениях превращается в деструктивную, так и при удовлетворении может совершиться обратное превращение деструктивной энергии в генитальную. Учение о биологической изначальности садизма не выдерживало критики с клинической точки зрения и было безнадежно с точки зрения культуры. Но это вовсе еще не означало окончательного разрешения проблемы. Такая констатация оказывалась недостаточной и для того, чтобы поставить формирование оргастической потенции в качестве цели лечения, ведь деструктивная энергия была связана но многих местах и по-разному. У большинства больных она превращается в жертву вытеснения. Поэтому в ходе технической работы надо было обнаружить и механизмы торможения реакций ненависти, чтобы высвободить энергию. Открытие явления заключения характера в панцирь, приобретающего форму аффективного барьера, стало самой плодотворной почвой для исследования.

Развитие систематического анализа сопротивления, его доработка до анализа характера последовала только после 1926 г. До тех пор я концентрировал работу в Техническом семинаре на изучении скрытого сопротивления и прегенитальных нарушений в невротическом процессе. Пациенты характеризовались типичным поведением, если высвобожденная сексуальная энергия возбуждала генитальную систему. По мере роста возбуждения большинство больных отвечали на происходившее бегством к негенитальному удовлетворению. Дело обстояло так, будто сексуальная энергия колебалась между генитальными и прегенитальными участками возбуждения. Я назвал это явление "колебанием" возбуждения.

В 1925-1926 гг. я лечил молодую американку, с самого раннего детства страдавшую тяжелой бронхиальной астмой. Любое сексуальное возбуждение вызывало у нее приступ. Он наступал, если она собиралась предаться любви с супругом или если флиртовала и начинала чувствовать возбуждение. При этом пациентка испытывала сильное удушье, от которого могла оправиться только с помощью специальных спазмолитических средств. У нее наблюдалась влагалищная гипоастения, глотка же, напротив, была очень возбудима. Больная, сама того не сознавая, страдала от сильных импульсов кусания и сосания - действий, предназначенных матери. В горле ощущалось чувство удушья. В сновидениях и действиях отчетливо проявлялась фантазия о половом члене, застрявшем в горле. Когда эти фантазии были осознаны, астма впервые исчезла, но вместо нее появились выраженные приступы возбуждения моторики желудочно-кишечного тракта в форме поносов. Они сменялись симпатикотоническими запорами. Напряжение в горле сменялось перевозбуждением кишечника. Фантазия о члене в горле уступила место другой - о том, что "в животе ребенок, которого необходимо вытолкнуть". По мере нарастания диареи усиливалось и генитальное нарушение. Пациентка полностью утратила вагинальное ощущение и отвергала половой акт. При этом она боялась приступа поноса во время сношения. Когда исчезли кишечные симптомы, впервые появились вагинальные преоргастические возбуждения, но их сила не превышала определенного уровня. Больная отвечала на каждое усиление возбуждения страхом или приступом астмы. На некоторое время астма вернулась в прежнем виде, а с ней оральные возбуждения и фантазии, будто их никогда и не лечили. При каждом рецидиве они начинались снова, и возбуждение вновь и вновь достигало генитальной системы. В каждом случае росла способность к перенесению влагалищных возбуждений, а паузы между рецидивами удлинялись.

Так продолжалось несколько месяцев. Астма исчезала при каждом усилении влагалищного возбуждения и возвращалась с ростом возбуждения в органах дыхания. Колебание полового возбуждения между горлом и бронхами, с одной стороны, и тазом - с другой, сопровождалось соответствующими фантазиями на темы оральной и генитальной детской сексуальности. Располагаясь "сверху", возбуждение было по-детски жадным и депрессивным. Становясь снова генитальным, оно обретало женскую природу, будучи направленным на мужчину. Генитальный страх, толкавший всякий раз к отступлению, сначала возник как страх повреждения во время акта. После его осмысления появилась боязнь погибнуть, "лопнуть" от возбуждения, Постепенно больная привыкла к вагинальному возбуждению и в конце концов испытала оргазм. На этот раз судорога в горле не возникла, а с ней не появился и приступ астмы. Астма полностью исчезла. Я многие годы поддерживал контакт с бывшей пациенткой. Она оставалась здоровой до 1932 г., когда я в последний раз слышал о ней.

Этот случай еще раз подтвердил мое представление о лечебной функции оргазма и раскрыл многие важные процессы. Теперь я понял, что негениталъные виды возбуждения и удовлетворения фиксируются на гениталиях из-за страха перед сильными оргастическими ощущениями, так как они дают гораздо меньшее возбуждение. В этом и заключалась значительная часть загадки инстинктивного страха.

Если сексуальное возбуждение затормаживается, то возникает растущее противоречие: торможение увеличивает застой возбуждения, который ослабляет способность организма ликвидировать возбуждение. Из-за этого организм начинает испытывать боязнь возбуждения, иными словами сексуальный страх. Этот страх вызван, следовательно, внешней неспособностью к удовлетворению влечения и укореняется внутри, в характере, под действием страха перед застойным сексуальным возбуждением. Отсюда вытекает боязнь оргазма. Она представляет собой страх "Я", отчужденного от переживания удовольствия, перед нарастающим возбуждением генитальной системы. Страх пережить оргазм образует ядро общего страха перед удовольствием, который порождается причинами структурного свойства (1934 г.). Обычно он проявляется как страх перед любого рода вегетативным ощущением и возбуждением или восприятием такого ощущения и возбуждения. Радость жизни и удовольствие от оргазма идентичны друг другу. Самое крайнее проявление страха перед оргазмом образует общий страх перед жизнью.

Формы проявления и механизмы возникновения страха перед оргазмом многообразны. Общим для всех является страх перед захлестывающим весь организм оргастическим генитальным возбуждением. Механизмы торможения различны. Их понимание потребовало примерно восьми лет. До 1926 г. были выявлены лишь некоторые наиболее типичные из них, лучше всего поддававшиеся изучению на примерах женщин. У мужчин страх перед оргазмом часто скрывается благодаря ощущению, испытываемому при эякуляции. У женщин он проявляется в чистом виде. Чаще всего они боятся испачкаться при возбуждении, допустить извержение газов или непроизвольное мочеиспускание. Чем сильнее нарушение функции генитального возбуждения, чем больше негениталъные представления и фантазии овладевают генитальной сферой, тем сильнее торможение, а следовательно, и страх оргазма.

Если оргастическое возбуждение заторможено, то оно ощущается как физическое уничтожение. Женщины боятся оказаться "во власти мужчины", быть ранеными или разорванными им изнутри. Поэтому влагалище превращается в фантазиях в орган, способный на укус, стремящийся обезвредить член, несущий угрозу. Так образуется вагинальная судорога. Если она начинается до акта, это означает отказ во введении мужского члена. Если она проявляется во время акта, это свидетельствует о неосознанном желании удержать член, откусить его. При наличии сильных деструктивных импульсов организм опасается "быть захлестнутым переживаниями" из страха перед приступом разрушительной ярости.

Женщины по-разному реагируют на страх оргазма. Большинство их с помощью полуосознанного внимания удерживают тело в спокойном состоянии. Другие же двигают им очень резко, так как более мягкие движения вызывают слишком сильное возбуждение. Ноги прижимаются друг к другу, таз втягивается. Для торможения оргастического ощущения регулярно задерживается дыхание. Как ни странно, последнее явление я наблюдал впервые только в 1935 г.

Пациентка, которую посещали мазохистские фантазии на тему избиений, страдала от бессознательной фантазии. В соответствии с ней она во время возбуждения пачкалась калом. В четырехлетнем возрасте у женщины развилось фантастическое представление о том, что ее кровать оснащена специальной аппаратурой, автоматически убирающей грязь. Неподвижность во время акта, вызванная боязнью запачкаться, представляет собой широко распространенный симптом торможения.

Страх оргазма очень часто переживается как страх смерти. Если наблюдается ипохондрическая боязнь катастрофы, то любое сильное возбуждение тормозит собственный ход. Потеря сознания превращается из приятного переживания в переживание, проникнутое страхом. Поэтому приходится все время "быть настороже" и "не терять голову". У тех, кто "следит за собой", позицию внимания выражают нахмуренный лоб и положение бровей.

Каждой форме невроза соответствует определенное генитальное нарушение. Истерия у женщин сочетается с локальными нарушениями вагинального возбуждения при общей гиперсексуальности. Типичным для них генитальным нарушением является воздержание, вызванное генитальным страхом. Мужчины-истерики не способны на эрекцию при половом акте или страдают преждевременной эякуляцией. Неврозы навязчивых состояний сопровождаются жестким воздержанием, вызванным аскетическим образом жизни и хорошо поддающимся устранению с помощью рационального истолкования. Женщины, страдающие истерией, фригидны, в целом не способны к возбуждению. Мужчины очень часто обладают эрективной потенцией, но никогда - оргастической. Наблюдая группу неврастеников, я смог выделить хроническую форму, которой соответствовали извержение семени и прегенитальная структура. Здесь пенис полностью потерял свою роль вторгающегося органа, приносящего удовольствие. Он воспринимается как грудь, даваемая ребенку, или как выдавливаемый кал и т. д.

В качестве четвертой группы я смог обособить мужчин, которые обладают эрективной сверхпотенцией, вызванной страхом перед женщиной и стремлением дать отпор неосознанным гомосексуальным фантазиям. Они доказывают себе свою потенцию и используют половой член как орган для просверливания, сопровождающегося садистскими фантазиями. Это мужчины фаллически-нарциссистского типа, которых всегда можно встретить среди офицеров, националистически настроенных студентов, беспутных совратителей и прочих самоуверенных типов. Все они страдают тяжелыми оргастическими нарушениями. Акт для них - не что иное, как "опорожнение" с наступающей потом реакцией отвращения. Такие типы не обнимают женщину, они ее "используют". Их сексуальное поведение создает среди женщин глубокое отвращение к половому акту. Женщины не хотят, чтобы их "использовали".

Я изложил часть результатов этих клинических наблюдений на конгрессе в Гамбурге в 1925 г., выступив с сообщением "О хронической ипохондрической неврастении". В нем я специально исследовал "гениталъную астению". Она возникает в том случае, если по отношению к половым органам допускаются не генитальные, а лишь одни прегенитальные представления и вызванные ими возбуждения.

Вторую часть темы я выделил в работу под названием "Источники невротического страха". Она появилась в мае 1926 г. в юбилейном сборнике к 70-летию Фрейда. В ней я разъяснил различия между страхом, проистекающим из подавленной агрессии, страхом совести и страхом сексуального застоя. Чувство вины возникает из сексуального страха, развиваясь окольным путем - через усилившуюся деструктивную агрессию. Следовательно, я включил роль деструктивности в процесс возникновения страха. Шесть месяцев спустя Фрейд также вывел страх совести из вытесненного влечения к деструкции, одновременно ослабив связь страха совести с сексуальным страхом. Для его системы это было логично, ведь он рассматривал влечение к деструкции как изначальное биологическое влечение, параллельное сексуальности. Я же тем временем вывел интенсивность влечения к деструкции из степени сексуального застоя и отличал "агрессию" от "деструкции".

Эти различия, звучащие столь теоретически и сформулированные на языке специалистов, имеют важнейшее практическое значение. Они вели совсем в другом направлении, чем фрейдовское понимание деструкции.

Главную часть результатов клинических наблюдений я обобщил в книге "Функция оргазма", рукопись которой с посвящением Фрейду передал ему в его квартире 6 мая 1926 г. Реакция Фрейда при чтении заглавия не обрадовала меня. Он посмотрел на рукопись, помедлил мгновение и спросил как бы с беспокойством: "Такая толстая?" Я почувствовал досаду. Эта реакция не была рациональной. Фрейд, обычно очень вежливый, не говорил бы без причины в таком оскорбительном тоне. До сих пор он имел обыкновение читать рукопись в течение нескольких дней, после чего давал письменный отзыв. На этот раз прошло более двух месяцев, прежде чем я получил письмо Фрейда. Оно гласило: "Дорогой г-н доктор! Я позволил себе затратить довольно много времени, но в конце концов прочитал рукопись, которую получил от Вас в день рождения. Я считаю работу ценной, богатой наблюдениями и содержательной. Вы знаете, что я отнюдь не отвергаю Вашу попытку решения проблемы неврастении, объясняющую возникновение этой болезни отсутствием превосходства генитальной сферы..."

Фрейд писал по поводу одной из ранних работ о проблеме неврастении: "Я уже давно знаю, что моя постановка вопроса об актуальном неврозе и его понимание были поверхностными и нуждаются в существенных исправлениях. Можно было ожидать выяснения проблемы в результате ряда исследований. Ваши усилия оставляют впечатление, что Вы прокладываете новый и обнадеживающий путь... Я не знаю, удастся ли разгадать загадку с помощью Вашего предположения. У меня остаются некоторые сомнения. Вы сами оставили без объяснения ряд характерологических симптомов, да и все Ваше представление о перемещении генитального либидо, на мой взгляд, еще не вполне созрело5. Я надеюсь тем не менее, что Вы не упустите проблему из виду и найдете ее удовлетворительное решение..."


5 Курсив автора.


Вот что можно сказать о частичном решении вопроса неврастении в 1925 г., о подробном изложении проблемы оргазма и роли телесного сексуального застоя в возникновении невроза. Заметно охлаждение со стороны Фрейда, но я сначала не понял этого. Почему Фрейд отверг "теорию оргазма", которую приветствовало большинство молодых аналитиков? Я не предчувствовал, что именно подходы, отпугивавшие Фрейда, имели важные последствия для судьбы всего учения о неврозах.

Фрейд сказал нам во время празднования своего 70-летия, что мы не должны доверять миру. Торжества, по его словам, не говорят ни о чем, а психоанализ принимают лишь для того, чтобы впоследствии его вернее можно было разрушить, имея в виду прежде всего сексуальную теорию. Я представил доклад, как раз укрепляющий фундамент сексуальной теории, но именно самые важные его положения Фрейд отвергал. Поэтому я задержал издание книги об оргазме еще на несколько месяцев, чтобы поразмышлять. В набор она пошла только в январе 1927 г.

В декабре 1926 г. я выступил в узком кругу приверженцев Фрейда с докладом о технике анализа характера. В ценгр выступления была поставлена проблема, формулировавшаяся следующим образом: можно ли при наличии скрытого отрицательного отношения со стороны пациента толковать его кровосмесительные желания или лучше подождать до тех пор, пока не будет устранено недоверие? Фрейд прервал меня: "Почему вы хотите истолковывать материал не в той последовательности, в которой он возникает? Конечно же, кровосмесительные желания надо анализировать и истолковывать по мере их появления!" Этого я не ожидал и обосновал свою точку зрения до последних деталей. Вся моя позиция была чужда Фрейду. Он не понимал, как можно работать, не следуя в точности за материалом. Это противоречило высказываниям о технике, которые делались в частных беседах. Настроение участников заседания было плохое. Противники из числа участников семинара торжествовали и жалели меня.

С 1926 г. на передний план выдвинулись проблемы "теории терапии". Вот что сообщалось об этом в официальном журнале амбулатории за 1922-1932 гг.: "Клиническому и теоретическому исследованию подвергались причины психоаналитических успехов и неудач, критерии излечения, попытка создать типологию форм болезни с точки зрения характера сопротивления и возможностей излечения, вопросы анализа характера и характерологического сопротивления, "нарциссистского сопротивления" и "аффективного барьера", причем это всегда осуществлялось на основе изучения конкретных случаев. Отчасти в данной связи были сделаны доклады по публикациям, посвященным техническим вопросам".

Авторитет нашего семинара рос. Я распределял многочисленные темы исследований, возникавшие в результате постановки мною различных вопросов, ни в коей мере не претендуя на приоритет, всерьез относясь к коллективной работе. Мне было достаточно того, что проблемы, которыми я занимался, находились в центре исследовательской деятельности.

Позже пришлось столкнуться с необоснованными притязаниями на оригинальность со стороны некоторых участников семинара, добивавшихся благосклонности Фрейда. В психоаналитическом мире, как правило, знали об источниках происхождения основных идей, но ни один из примерно 20 студентов, занимавшихся в Венском семинаре, не пошел дальше по пути анализа характера.

В одном из своих писем Фрейд признавал новизну моей работы по сравнению с "общим достоянием" психоанализа, которого, к сожалению, было недостаточно для успешности в практической работе. Тогда я утверждал, что лишь последовательно применяю аналитические принципы к исследованию характера. Я не понимал, что интерпретирую учение Фрейда таким способом, который он скоро отвергнет. Я совсем еще не чувствовал несовместимость теории оргазма с позднейшей психоаналитической теорией неврозов.

5. Генитальный и невротический характер. Принцип саморегулирования в душевной сфере.

Со своими психологическими ощущениями - а о большем тогда и говорить не стоило - я приступил к развитию техники анализа характера. Теория оргазма была еще недостаточно обоснована в клиническом аспекте, чтобы придать солидный фундамент этим исследованиям.

Моя книга "Анализ характера" вышла только в апреле 1933 г., а в 1928 г. я опубликовал в "Психоаналитише цайтшрифт" первую статью на эту тему под названием "К технике толкования и анализа сопротивления". Она представляла собой расширенное изложение доклада, прочитанного мною в конце предыдущего года в Техническом семинаре. Эта статья явилась первой из тех, которые я на протяжении следующих пяти лет объединил в названную книгу. Книга должна была выйти в "Психоаналитическом издательстве", и я уже читал вторую корректуру, когда правление Международного психоаналитического объединения решило, что книга выйдет только "в комиссии": это было время прихода Гитлера к власти. С учетом типичных ошибок, свойственных так называемому "ортодоксальному" психоанализу, в ней развивался принцип последовательности.

Психоанализ руководствовался правилом истолкования имеющегося материала, который поступал при наблюдении над больным, без учета стратификации и глубины этого материала. Я же предложил систематическую проработку центральной, важной в данный момент точки душевной структуры. Невроз следовало "минировать", действуя из одной надежной точки. Каждый элемент психической энергии, который высвобождался благодаря ликвидации функций отпора, должен был усиливать неосознанные инстинктивные стремления и тем самым делать их более доступными. Стратификация невротических механизмов должна была учитывать систематическую ликвидацию слоев, заключавших характер в панцирь. Прямые толкования материала - неосознанных влечений - могли только повредить этой работе, и их надо было избегать. Больному надлежало сначала обрести контакт с самим собой, чтобы понять формирование связей. До тех пор, пока срабатывал панцирь, больной был в лучшем случае способен к интеллектуальному восприятию, но, как показывает опыт, это имело слишком малое терапевтическое воздействие.

Другое правило требовало последовательно исходить из наличия отпора сексуальным стремлениям и при неликвидированном отпоре не затрагивать осуждаемые сексуальные желания. При анализе сопротивления я предлагал быть максимально последовательными, то есть настаивать на работе с тем фрагментом защиты, который в данный момент оказывался наиболее важным и мешал сильнее всего. Так как характерологический панцирь каждого больного возникал в соответствии с индивидуальной историей его болезни, то и техника разрушения панциря должна была быть особой в каждом отдельном случае, ее следовало от стадии к стадии находить и разрабатывать заново. Это исключало схематическую технику. Аналитик нес основную ответственность за удачный исход лечения. Так как панцирь связывает больного, то его неспособность к откровенности представляет собой составную часть болезни, а не проявление злой воли, как многие полагали тогда. Правильная ликвидация жесткого душевного панциря должна привести в конце концов к освобождению от страха.

Если достигнуто освобождение от страха застоя, то налицо все шансы возникновения свободно текущей энергии, а с ней - и генитальной потенции. Спорным был лишь вопрос о том, установлен ли с осмыслением явления характерологического панциря и последний источник душевной энергии. Я сомневался и оказался прав. Техника анализа характера была, несомненно, существенным прогрессом в деле преодоления закостеневших неврозов. Акцент делался теперь не на содержании невротической фантазии, а на энергетической функции. Поскольку так называемое основное психоаналитическое правило "говорить все, что приходит в голову" было в большинстве случаев невыполнимо, я покончил с зависимостью от него, превращая в исходную точку анализа не только то, что сообщал больной, но и вообще все, о чем он говорил, в особенности характер сообщения и молчания. Откровенны были и молчавшие пациенты, и они выражали нечто, поддававшееся разгадке и преодолению. Вопрос о том, как действовать, я еще ставил рядом с вопросом о том, что делать в соответствии со старой фрейдовской техникой.

Я уже знал: это самое "как", форма поведения и сообщений имели гораздо более существенное значение, чем то, что рассказывал больной. Слова могут лгать, форма их произнесения не солжет никогда. Она является непосредственным проявлением характера, которое человек не в состоянии осознать. С течением времени я научился понимать саму форму сообщений как непосредственное проявление неосознанного. Убеждения и уговоры, адресованные больному, теряли значение и вскоре стали излишними. То, чего больной не понимал спонтанно и автоматически, не имело и терапевтической ценности. Характерологические позиции должны были пониматься спонтанно. Интеллектуальное понимание неосознанного уступило место ощущению собственного выражения. Уже много лет мои больные не слышали психоаналитических терминов. Именно поэтому они и лишались возможности скрывать аффект за словом. Пациент больше не говорил о ненависти, а чувствовал ее и мог от нее избавиться, гели я правильно осуществлял ликвидацию панциря.

Нарциссистские типы считались непригодными для аналитического лечения. Благодаря разрушению панциря стали доступны для лечения и эти пациенты. Я мог зарегистрировать случаи лечения таких тяжелых характерологических нарушений, которые тогда считались недоступными для воздействия обычных методов6.


6 Карл М. Херолд, как и другие, недооценил отличия анализа характера от психоаналитической техники, если он представляет первый лишь как технически более утонченный мегод, а не как нечто коренным образом отличающееся от психоанализа. (A Controversy about Technique. The Psychoaiiahtic Quartetly, Vol. VIII, 1939, №2)


Перенесение любви и ненависти на аналитика теряет свой присущий ортодоксальному психоанализу академический характер. Оно становится чем-то другим, нежели просто разговорами о детской анальной эротике или воспоминаниями о соответствующих ощущениях. В этой ситуации не надо было ни убеждать, ни уговаривать. В конце концов мне пришлось освободиться от академического отношения к больному и сказать себе, что я как врач-сексолог отношусь к сексуальности так же, как терапевт - к соответствующим внутренним органам. При этом я обнаружил серьезное препятствие в работе. Оно состояло в правиле, применявшемся большинством аналитиков и заключавшемся в необходимости для больного соблюдать воздержание во время лечения. Как же в этом случае можно было понимать и устранять генитальные нарушения, которыми он страдал?

Эти технические детали, подробное изложение которых можно найти в моей книге "Анализ характера", я упомянул не по причинам технического свойства. Я хотел бы охарактеризовать только изменение основной позиции, которое позволило мне открыть у моих выздоровевших пациентов принцип сексуального саморегулирования, сформулировать и использовать его в последующей работе.

Многие аналитические правила имели характер четко выраженных табу, лишь усиливавших невротические табу, свойственные больным по отношению к сексуальности. Таково правило, в соответствии с которым аналитика нельзя видеть, он должен оставаться, так сказать, неисписанным листом бумаги, чтобы на нем больной мог записывать свои впечатления и ощущения. Такой подход не устранял, а укреплял у больного ощущение, что он имеет дело с "невидимым" существом, не становящимся ближе, сверхчеловеческим, а следовательно, в соответствии с детским мышлением, бесполым. Как же должен был больной преодолеть свой сексуальный страх в той жизни, которая и сделала его больным? Сексуальность, если с ней обходиться таким образом, по-прежнему остается чем-то дьявольским и запретным, при любых обстоятельствах достойным "осуждения" или "сублимации". Пациентам запрещалось рассматривать аналитика как существо определенного пола. Как же больной мог отважиться в таком случае проявить себя человеком, критически оценивающим ситуацию? Пациенты и без того очень хорошо знали аналитиков, только редко высказывали это при той технике, которая к ним применялась. У меня они учились прежде всего преодолевать всякую боязнь критики по моему адресу. Пациент должен был "только вспоминать", но ни в коем случае не "делать что-нибудь". Я оказался в одном лагере с Ференци, отвергая этот метод. Больному, конечно же, надлежало иметь право и на действие. У Ференци возникли трудности в отношениях с Международным психоаналитическим объединением из-за того, что он, руководствуясь безошибочной интуицией, заставлял пациентов играть, как детей.

Я пытался любыми мыслимыми способами освободить их от одеревенелости характера. Они должны были рассматривать меня неавторитарно, по-человечески. Это часть тайны моих успехов, которые нашли признание. Вторая часть тайны заключалась в том, что я всеми имеющимися в моем распоряжении средствами, соответствующими врачебной работе, освобождал их от генитальных торможений. Я не считал выздоровевшим ни одного пациента, который не мог, по меньшей мере, онанировать, не испытывая чувства вины. Я придавал самое большое значение контролю над их генитальной половой жизнью. Мне удалось добиться понимания того обстоятельства, что это не имеет ничего общего с поверхностным лечением с помощью мастурбации, применявшимся некоторыми "дикими" психоаналитиками. Именно благодаря этому я и научился отличать мнимую генитальность от естественной генитальной ориентации. Так на протяжении многих лет работы перед моими глазами постепенно формировались черты "генитального характера", которые я впоследствии противопоставил "невротическому характеру".

Я преодолел страх перед действиями больных и открыл небывалый мир. В глубине невротического механизма, за всеми опасными, гротескными и неразумными фантазиями и импульсами обнаружься участок простой, естественной, достойной природы. Я обнаруживал его у каждого больного без исключения, в чью душу мне удалось проникнуть достаточно глубоко. Это придавало мне мужества. Я позволял больным все больше и не разочаровывался. Правда, иногда возникали опасные ситуации, но достигнутый мною уровень характеризует тот факт, что в моей богатой и многогранной практике не было зарегистрировано ни одного случая самоубийства. Лишь гораздо позже мне стали понятны самоубийства, случавшиеся в психоаналитической практике: больные кончали с собой, если их сексуальная энергия хотя и была обнаружена, но не получала должной разрядки.

Страх перед дурными влечениями, правящий всем миром, очень серьезно затруднял работу аналитических терапевтов, без сомнений принявших представление об абсолютном антагонизме между природой (инстинкт, сексуальность) и культурой (мораль, труд и долг) и вытекающий отсюда тезис о том, что "переживание влечения" противоречит выздоровлению. Прошло много времени, прежде чем я освободился от страха перед этим "переживанием влечений". Оказалось, что асоциальные влечения, наполняющие неосознанную душевную жизнь, лишь тогда злы и опасны, когда блокируется разрядка энергии, легко достигаемая в нормальных любовных, отношениях. В противном случае существуют лишь три болезненных выхода: дикое, саморазрушающее следование инстинктам (мании, алкоголизм, преступления, вызванные чувством вины, психопатическая импульсивность, убийство на сексуальной почве, изнасилование детей и т. д.), неврозы характера, вызванные воспрепятствованием влечениям (невроз навязчивых состояний, истерия страха, истерия превращения), и функциональные психозы (шизофрения, паранойя и меланхолия, маниакально-депрессивные психозы). Я не говорю о невротических механизмах, проявляющихся в политике, в войнах, в брачной жизни, в воспитании детей и представляющих собой следствия генитальной неудовлетворенности масс.

Обретая способность к полному генитальному самоотречению, больные изменяли всю свою сущность так быстро и радикально, что я поначалу не осознавал этого изменения. Я не понимал, как тягучий невротический процесс мог допустить такой быстрый поворот. Исчезали не только невротические симптомы страха, но изменялась и вся сущность человека. Я не мог теоретически классифицировать происходившее. Исчезновение симптомов я понял благодаря устранению застоя сексуальной энергии, до тех пор питавшей их. Изменение же характера не поддавалось клиническому пониманию. Казалось, что генитальный характер функционирует по другим, до сих пор неизвестным законам. Я хотел бы пояснить это на некоторых примерах.

Больные внезапно начинали воспринимать моральные оценки со стороны окружающих как нечто чуждое и странное. Пусть даже прежде они защищали сколь угодно строгое добрачное целомудрие - теперь находили это требование гротескным. У них больше не было "контакта" со своими прежними взглядами, они как бы отстранялись от них. В ходе работы изменялся характер социальных реакций пациентов. Если прежде они работали механически, не показывая своего отношения к работе, рассматривая ее как необходимое зло, с которым приходилось мириться, не особенно об этом размышляя, то теперь стали разборчивы в выборе характера труда. Если они не работали до сих пор из-за невротических нарушений, то у них возникала теперь глубокая потребность в труде, приближенном к жизни, который интересовал бы их лично. Если выполнявшаяся ими работа была пригодна для удовлетворения душевных интересов, то пациенты расцветали. Если же работа была механической, как, например, труд служащего, торговца или адвоката средней руки, то она превращалась в почти невыносимое бремя.

В таких случаях мне было нелегко справляться с возникавшими трудностями - ведь мир не был ориентирован на учет трудовых интересов людей. Педагоги, которые до сих пор придерживались хотя и либеральных, но все же не слишком критических взглядов на воспитание, начали воспринимать обычный способ обращения с детьми как болезненный и невыносимый. Короче говоря, сублимация движущих сил в процессе труда протекала по-разному, в зависимости от характера труда и социальных отношений. Постепенно я сумел выделить два направления. Одно заключалось в личном врастании в социальную деятельность с полной отдачей, другое означало резкий протест душевного организма против механической, бессодержательной работы.

Однако были и случаи, когда я пережил полный крах работы, последовавший за высвобождением способности больных к генитальному удовлетворению. Казалось, что это означало признание правильности угрожающих напоминаний со стороны окружающего мира об антагонистическом противоречии между сексуальностью и трудом. Но при более пристальном рассмотрении дело выглядело не так уж страшно. Выяснилось, что это были больные, которые до сих пор исполняли свою работу, движимые лишь чувством долга, по принуждению. Это резко противоречило их желаниям, от которых они отказались и которые вовсе не являлись асоциальными. Совсем наоборот. Человеку, чувствовавшему себя наиболее пригодным к свободной профессии писателя, но работавшему в адвокатской конторе, приходилось мобилизовать все силы, чтобы справиться со своим внутренним сопротивлением и держать здоровые, позитивные для личности импульсы на положении неосознанных. Так я усвоил важное правило, в соответствии с которым не все неосознанное является асоциальным и не все, что сознательно, соответствует социальным нормам. Существуют в высшей степени ценные, а с культурной точки зрения даже решающие, желания и побуждения, которые приходится вытеснять, принимая во внимание условия существования. Есть и крайне асоциальные виды деятельности, которым общество воздает честь и хвалу. Хуже всего обстояло дело с кандидатами на должности священников, которые всегда испытывали тяжелый конфликт между сексуальностью и характером своей профессиональной подготовки. Я решил больше не принимать на лечение священников.

Резкие формы принимало и вытеснение в сексуальной сфере. Пациенты, у которых до обретения оргастической потенции посещение проституток не вызывало внутренних конфликтов, утрачивали способность к такому шагу. Женщины, до сих пор спокойно и терпеливо жившие с нелюбимыми мужьями и позволявшие совершать с собой половой акт, в котором они видели "брачную обязанность", становились неспособными к этому. Они восставали, они не желали продолжения прежних отношений.

Что мне надо было возразить против этого? Ситуация противоречила всем официальным взглядам - например молчаливой договоренности о том, что женщина, естественно, должна обеспечивать своему супругу половое удовлетворение до тех пор, пока она состоит в браке, независимо от того, хочет она этого или нет, любит она мужа или нет, возбуждает он ее или нет. Как же глубоко море лжи в этом мире! С точки зрения моего официального статуса, оказывалось весьма неприятным положение, когда женщина, правильным способом высвобожденная от действия невротических механизмов, выдвигала свои сексуальные притязания к жизни, не заботясь о соблюдении норм морали.

После некоторых робких попыток я больше не осмеливался выносить эти факты на обсуждение в семинаре или психоаналитическом объединении. Я опасался упреков в навязывании больным собственных взглядов. В противном случае мне пришлось бы во всеуслышание заявить, что мировоззренческое влияние, проникнутое морализаторскими и авторитарными тенденциями, - дело моих противников, а не мое. Мало помогла бы и попытка ослабить впечатление от подобных ситуаций, используя в качестве доводов процессы, развитие которых тормозила официальная мораль. В числе этих аргументов был бы, например, такой: терапия с помощью оргазма вооружала женщин, замужних или одиноких, способных до лечения спать с кем угодно, потому что они ничего не ощущали, чувствами и сексуальной серьезностью, которые не позволяли им теперь "без церемоний" раздвинуть ноги.

Эти бывшие пациентки становились, следовательно, более "моральными" и хотели только одного партнера, который бы их любил и удовлетворял7. Не помог бы и этот пример. В тех случаях, когда научная работа связана моральными представлениями, она ориентируется не на факты, а на предписания. При этом хвастовство "научной объективностью" производит неприятное впечатление. О своей принадлежности к числу "объективных ученых" кричат тем громче, чем больше запутываются в сетях зависимости. Например, один психоаналитик прислал ко мне на лечение с недвусмысленным призывом "не разрушать брак" женщину, у которой наблюдались глубокая меланхолия, импульсы к самоубийству и острый страх.


7 Примечание переводчика американского издания "The Discovery of the Organ. The Function of the Orgasm" (1942): "Идея естественной морали (в отличие от принудительной) настолько чужда большинству людей, что для тех, кто говорит или пишет об этих проблемах, постоянно существует опасность быть ложно понятыми. Просматривая рукопись, г-н д-р Сильверберг указал на возможное недоразумение из-за этого вопроса. Я цитирую с его разрешения сделанное им замечание: "Я хотел бы предложить поправку во избежание впечатления, что терапия с помощью оргазма делает людей моногамными. С моей точки зрения, значение этого вопроса заключается в том, что женщина, способная к оргазму, воспринимает свою сексуальную жизнь достаточно серьезно, чтобы не растрачивать без разбора свою энергию, но она способна устанавливать любые отношения и идти собственным курсом. Это означает, что она остается "верна" одному мужчине не па протяжении всей своей жизни, а лишь до тех пор, пока продолжаются отношения с ним, то есть на протяжении известного отрезка времени, длительность которого определяется внутренними законами отношений. Длительность этого периода обычно больше, чем у женщины, которая спит с любым Томом, Диком или Гарри. На мой взгляд, д-ру Райху следовало бы внести ясность относительно того, что он не возвращается к "моногамии" в ее нынешнем смысле, требующем "быть верной мужу до тех пор, пока смерть (или суд) не разлучит нас".

Это замечание вносит полную ясность. Проблема подробно рассматривается в труде Райха "Сексуальность в борьбе за культуру".


Как я узнал в первый же час, больная была замужем уже четыре года. Муж еще не дефлорировал ее, но совершал всякого рода противоестественные действия, которые женщина своей наивной мещанской натурой воспринимала как само собой разумеющуюся супружескую обязанность. И аналитик требовал ни при каких условиях не разрушать такой брак! Пациентка прекратила рассказывать спустя три часа, ибо она испытывала слишком сильный и острый страх и воспринимала аналитическую ситуацию как ситуацию соблазнения. Я понимал это, но ничего не мог поделать. Через несколько месяцев я услышал, что женщина покончила с собой. Такого рода "объективная наука" подобна камню на шее, который тянет ко дну утопающее человечество.

Мои понятия о соотношении душевной структуры с существующим общественным строем становились все более запутанными. Изменение состояния больных в соответствии с данным моральным порядком нельзя было оценить однозначно ни отрицательно, ни положительно. Казалось, что новая душевная структура следовала законам, которые не имели ничего общего с привычными моральными требованиями и воззрениями. Она следовала законам, новым для меня, о существовании которых я прежде и не подозревал. Целостная картина, вырисовывавшаяся в итоге, соответствовала другому типу социального устройства. В это устройство вписывались лучшие принципы официальной морали. В соответствии с ними, например, нельзя насиловать женщин и соблазнять детей. Одновременно выявились и весьма ценные в социальном отношении моральные стереотипы, резко противоречившие привычным воззрениям. К их числу относились, например, представления о малой ценности сохранения целомудрия под действием принуждения извне или сохранения верности по обязанности. Представление о том, что объятие с партнером против его воли не приносит удовлетворения, что оно отвратительно, казалось бесспорным, в том числе с точки зрения самой строгой морали, но противоречило требованию о выполнении "супружеских обязанностей", защищенному законом.

Я удовлетворюсь данными немногими примерами вместо многочисленных. Этот другой вид морали не направлялся утверждениями типа "ты должен" или "тебе нельзя", но становился спонтанным результатом требований гениталъного удовольствия и удовлетворения. Действие, не принесшее удовлетворения, не совершалось не из-за страха, а благодаря сознанию ценности сексуального счастья. Такие люди не совершали половой акт, даже если они и могли это сделать, когда внешние или внутренние обстоятельства не гарантировали полного удовлетворения. Дело обстояло таким образом, будто бы моральные инстанции полностью исчезли и на их место пришли лучшие и более прочные "предохранители" от диссоциальности. Это предохранители, не противоречащие естественным потребностям, а опирающиеся на принципы жизнерадостности. Резкое противоречие между "я хочу" и "мне нельзя" снялось. Его место заняло соображение, хотелось бы сказать, почти вегетативного свойства: "Я, правда, очень хочу, но мало чего достигну в результате, и это меня не обрадует".

Несомненно, налицо очень серьезное различие. Действия классифицируются в соответствии с принципом саморегулирования. Это саморегулирование принесло с собой некоторую гармонию, устранив и сделав излишней борьбу против влечений, вновь и вновь настойчиво дающих себя знать. Интерес переместился на другую цель или на другой объект любви, с которым было не так трудно достичь удовлетворения. Предпосылкой этого не было ни вытеснение, то есть удаление из сознания, интереса, который являлся сам по себе естественным и социальным, ни моральное осуждение. Просто интерес был удовлетворен в другом месте при других условиях. Если молодой человек любил "нетронутую" девушку из так называемого "хорошего дома", это было, конечно, делом естественным. Если он хотел ее обнять, то это намерение хотя и не было "приспособленным к реальности", но все-таки было здоровым. Если девушка оказывалась достаточно сильной и здоровой, чтобы, поддерживая товарищеские отношения, преодолеть все внутренние и внешние трудности, то все шло хорошо - хотя и вопреки официальной морали, но полностью в направлении разумного поведения, соответствующего требованиям сохранения здоровья. Если же девушка оказывалась слабой, пугливой, внутренне зависимой от мнения родителей, то есть невротиком, то объятие могло только вызвать трудности. Если молодой человек не находился в плену моральных заблуждений и не воспринимал мысль о том, чтобы осчастливить девушку, как "осквернение", то он мог поразмыслить над тем, хочет ли он привить ей свой ясный взгляд на ситуацию или отказаться от общения. Во втором случае, столь же рациональном, как и первый, он с течением времени обратил бы внимание на другую девушку, в отношениях с которой не было бы трудностей, о которых шла речь.

Молодой человек с невротическим характером, "моральный" в старом смысле этого слова, вел бы себя в таком же случае принципиально иным образом. Он желал бы девушку, одновременно отказываясь от осуществления своего желания. Из-за этого возникло бы долговременное противоречие. Влечению противостояло бы его отрицание с позиций морали до тех пор, пока вытеснение влечения не положило бы конец осознанному конфликту. Его место занял бы неосознанный конфликт, и молодой человек запутывался бы во все более трудной ситуации. Он отказался как от возможности удовлетворения влечения, так и от другого объекта. Отсюда с необходимостью в обоих вариантах должен был вытекать невроз.

Пропасть между моралью и культурой продолжала существовать. Возможно также, что влечение проявится втайне в другом месте, используя для этого худшие средства. У молодого человека могли бы с равным успехом развиться навязчивые фантазии на тему изнасилования, реальные импульсы, побуждающие к изнасилованию, или черты двойной морали. Он начал бы посещать проституток, подвергаясь опасности заражения венерическим заболеванием. Не было бы и речи о внутренней гармонии. В чисто социальном отношении возникло бы только горе, и уж конечно все это не было бы на пользу "морали" в любом отношении.

Этот пример, который можно варьировать как угодно, подходит к брачной ситуации, как и к любой другой ситуации в любовной жизни.

Теперь сопоставим моральное регулирование и сексуально-экономическое саморегулирование.

Мораль функционирует как обязанность. Она несовместима с удовлетворением влечений. Саморегулирование следует естественным законам удовольствия и не только совместимо с естественными влечениями, но и функционально идентично им. Моральное регулирование создает острое, неразрешимое душевное противоречие между природой и моралью. Из-за этого оно усиливает влечение, что в свою очередь делает необходимым более сильный моральный отпор. Моральное регулирование исключает возможность свободного органического круговорота энергии в человеке. Саморегулирование легко решает казавшиеся невыполнимыми требования сексуальной энергии, перенося ее на другие цели или партнеров. Оно функционирует в процессе постоянной смены напряжения и разрядки, находясь тем самым в сфере всех естественных функций. Структура характера, определяемая принудительной моралью, выполняет общественно необходимую работу без внутреннего участия, только под воздействием заповеди о необходимости, чуждой "Я". Человек, структура характера которого регулируется сексуально-экономическими принципами, выполняет работу в соответствии с сексуальными интересами, черпая силы из огромного резервуара сексуальной энергии.

Тот, чья структура характера определяется воздействием принципов морали, следует, обращаясь вовне, жестким законам морального мира, внешне приспосабливается к окружающему миру, а внутренне бунтует. Из-за этого такая личность в высшей степени подвержена неосознанной, принудительной и инстинктивной диссоциальности. Характер со здоровой структурой, определяющейся саморегулированием, не приспосабливается к иррациональной части мира и отстаивает свое естественное право. Он представляется больным и диссоциальным лишь моралистам, но на деле не способен на диссоциальные действия. Носитель такого характера развивает естественное самосознание, основанное на сексуальной потенции.

Структура характера, сформированная под воздействием моральных принципов, как правило, слаба в генитальном отношении и поэтому вынуждена постоянно компенсировать свое состояние, то есть формировать ложное, жесткое чувство собственного достоинства. Она плохо переносит сексуальное счастье других, так как видит в нем провокацию в свой адрес и не способна наслаждаться этим счастьем. Половые акты являются для человека с такой структурой характера по существу способом доказательства потенции. Для характера с генитальной структурой сексуальность является переживанием удовольствия и ничем более. Работа для обладателя такого характера - радостная жизнедеятельность и созидание. Для характера, структура которого проникнута воздействием моральных принципов, труд - тягостная обязанность или просто средство обеспечения существования.

Различен и тип заключения характера в панцирь. Моральная структура характера должна сформировать панцирь, который стесняет, контролирует каждое действие и функционирует автоматически, независимо от внешних ситуаций. Позицию нельзя изменить даже при желании. Чиновник управленческого аппарата, проникнутый духом принудительной морали, остается таковым и в супружеской постели. Человек генитального типа в состоянии замкнуться в одной ситуации, но раскрыться в другой. Он распоряжается своим панцирем, потому что тому нет нужды сдерживать что-либо запретное.

Реактивная трудовая деятельность является механической, судорожной, неживой, служит умерщвлению сексуального стремления и резко противоречит ему. В интересе к труду могут найти удовлетворение лишь небольшие объемы биологической энергии. Работа вызывает серьезные неприятные ощущения. Сильные сексуальные фантазии мешают работе. Поэтому их приходится вытеснять и они создают невротические механизмы, еще более снижающие трудоспособность. Снижение эффективности труда отягощает любой сексуальный импульс чувством вины. Самосознание снижено, что ведет к невротически компенсирующим фантазиям о собственном величии.

Сексуально-экономическая трудовая деятельность - в ходе ее биологическая энергия колеблется между трудом и любовью. Труд и сексуальность не противоречат друг другу, а поддерживают друг друга благодаря укреплению самосознания. В каждом случае интерес однонаправлен и сконцентрирован, движимый чувством потенции и способностью отдаваться.

Я назвал оба типа представителями "невротического" и, соответственно, "генитального" характеров. Им была посвящена специальная работа, опубликованная в "Психоаналитише цайтшрифт" и вызвавшая похвалы психоаналитиков. В 1933 г. я включил ее в книгу "Анализ характера". Теперь терапевтическая задача заключалась в превращении невротического характера в гениталъный и в замене морального регулирования сексуально-экономическим саморегулированием.

Невротически обусловленная функция морального торможения была тогда хорошо известна. Говорили о "разрушении "сверх-Я". Мне не удалось убедить коллег в том, что этого недостаточно и что проблема шире и глубже. Моральное регулирование нельзя разрушить, если на его место не будет поставлено ничего другого и лучшего. Но именно это другое и казалось коллегам опасным, ошибочным и в то же время "давно известным". На деле боялись "колбасной машины", серьезного столкновения с современным миром, который устраивает и судит все сущее по принципу принудительного морального регулирования. Мне самому не были тогда ясны очень далеко идущие социальные последствия собственных воззрений. Я просто шел по колее которую прокладывала моя клиническая работа, правда делал это очень решительно. Нельзя уклониться от определенного вида логики, даже если и очень хотелось бы.

Лишь несколько лет назад я начал понимать, почему саморегулируемое поведение, проникнутое идеалами свободы, хотя и воодушевляет, но одновременно внушает немалый страх. Принципиально изменившееся отношение к миру, к собственным переживаниям, к людям и т. д., которое отличает генитальный характер, естественно и просто. Оно сразу же становится очевидным, в том числе и тем, кто весьма далек от него по структуре своего характера. Это тайный идеал всех людей, означающий одно и то же, несмотря даже на различные названия. Никто не будет отрицать существование способности к любви, как и половую потенцию. Никто не осмелился бы выдвигать в качестве цели человеческих стремлений неспособность к любви и импотенцию - эти результаты авторитарного воспитания. Естественная позиция человека заключается в его стихийной социальности, и его идеал состоит как раз не в том, чтобы принуждать себя соблюдать нормы общественной жизни, борясь с преступными импульсами.

Любой понимает, что лучше и здоровее вовсе не иметь импульса к сексуальному насилию, который надо было бы сдерживать с помощью морального торможения. Тем не менее никакое другое положение моей теории не поставило так сильно под угрозу мою работу и существование, как утверждение о возможности, естественном существовании и всеобщей осуществимости саморегулирования. Конечно, выдвинув только гипотезу на сей счет, да еще сформулированную в мягких, элегантных словах и псевдонаучных оборотах, я стяжал бы лишь славу. Моя врачебная работа требовала постоянного улучшения техники влияния на людей, а тем самым постановки вопроса, из которого вытекало стремление идти все дальше вглубь проблемы: если свойства гениталъного характера столь естественны и желательны, то почему упускаются из виду столь глубокие отношения между социальностью и сексуальной полноценностью? Почему именно превратное представление господствует надо всем тем, чем сегодня определяется жизнь? Почему представление об остром противоречии между природой и культурой, влечением и моралью, телом и духом, Богом и дьяволом, любовью и трудом стало одной из характернейших черт нашей культуры и образа жизни? Почему оно стало незыблемым и незыблемость эта обеспечивается наказанием, налагаемым за нарушения? Почему за развитием моей научной работы наблюдали со столь большим интересом, а когда сама жизнь начала подтверждать ее серьезность, стали резко отворачиваться от нее, вступив на путь клеветы и оскорблений? Поначалу я верил, что всему виной были злая воля, предательство по отношению к дружбе или научная трусость. Загадка разрешилась только после многих лет жестоких разочарований.

Моя реакция на происходившее свидетельствовала тогда большей частью о дезориентации и обеспокоенности, которые я и демонстрировал все более многочисленным противникам. Это поведение основывалось на ошибочном представлении о том, что люди могут воспринимать без труда, как нечто само собой разумеющееся, то, что верно в принципе. Если я понял некие само собой разумеющиеся явления и сумел найти соответствующие формулировки, если они столь блестяще совпадали с целями терапевтической работы, то почему же мои коллеги не должны были воспринять их таким же образом? Такая моя наивность поддерживалась с двух сторон. С одной стороны, эта поддержка заключалась в позиции тогдашних социалистов по отношению к несоциалистам. Что естественнее всемирного планового хозяйства? Что проще единства общественного производства, общественного потребления и общественной собственности на средства производства? Кто не понимал этого сразу же, был реакционером или предателем. Во-вторых, моя наивность усугублялась воодушевлением, которое вызывали у коллег мои взгляды, их большим интересом, их положительным отношением к моей работе. А ведь я затронул их простые человеческие идеалы и представления. Очень скоро мне пришлось узнать, что идеалы - всего лишь дым, а представления быстро меняются. Сказываются прежде всего сила страха за свое существование и привязанности к организации, срабатывает авторитарная позиция и...? В этом ряду чего-то не хватало.

То, что одобрялось как идеал, как стремление и представление, в реальной жизни будило страх, будучи, собственно, чуждым реальной структуре. Весь официальный мир был враждебен моим взглядам. Механизмы естественного саморегулирования покоятся глубоко в организме, скрытые под механизмами принуждения и подверженные их воздействию. Нажива как содержание жизни и цель противоречит любому естественному ощущению. Мир принуждал людей к такому поведению и ориентировал на него, воспитывая их определенным образом и ставя в определенные ситуации. Следовательно, внутри человеческой личности обнаруживалась пропасть между моралью и действительностью, требованиями природы и культурными воззрениями, свойственными общественной идеологии, хотя здесь она имеет другую форму. Чтобы быть способными к восприятию реальности этого мира, людям приходилось бороться с самыми истинными и прекрасными, самыми глубокими побуждениями в себе, стремиться их уничтожить или обнести толстыми стенами. Роль таких стен будет играть панцирь, в который окажется заключенным характер.

В результате люди терпели внутренний крах, а зачастую и неудачу в отношениях с внешним миром, но избегали борьбы с этой неустроенностью. Слабым отражением самых глубоких и естественных ощущений жизни, естественной порядочности, автоматической честности, тихого и полного любовного возбуждения представлялся "образ мыслей", производивший впечатление тем большей ложности, чем более плотный душевный панцирь образовывался вокруг собственного естества. Именно такое впечатление производит на фоне сколь угодно сильного ложного пафоса хотя бы совсем небольшое проявление реальной жизни. Мое прочное убеждение заключалось в том, что именно из этой последней искры жизни и черпают силу человеческая лживость и низость, именно она их и питает. Только так и можно объяснить то обстоятельство, что, несмотря на реальную мерзость жизни, столь долго смогла сохраниться идеология человеческой морали и честности, что массы берут ее под защиту. У людей нет возможности прожить свою жизнь так, как хотелось бы, да им и не позволяют сделать это, и поэтому они цепляются за последний проблеск искренности, мерцающий среди лицемерия.

На основе таких размышлений сформировалось мое представление о единстве общественной структуры и структуры характера. Общество формирует человеческие характеры. Характеры во множестве воспроизводят общественную идеологию. Таким образом, они воспроизводят собственное угнетение через отрицательное отношение к жизни во всех ее проявлениях. Это основной механизм так называемой традиции. Я и представления не имел о том значении, которое данное обстоятельство должно было приобрести лет пять спустя для понимания фашистской идеологии. Я не предавался спекуляциям ради политических целей, не конструировал мировоззрения. К позиции, которую я занимал, вело решение любого вопроса, возникавшего в ходе клинической работы. Поэтому больше и не ошеломляло фотографически точное совпадение абсолютных противоречий в моральной идеологии общества с противоречиями в структуре человеческого характера.

Фрейд вообще сделал существование культуры зависимым от существования "культурного" влечения к вытеснению. Я должен был с оговоркой признать его правоту. Современная культура и вправду покоится на вытеснении сексуальности! Но следующий вопрос гласил: зависит ли от этого формирование культуры как таковой? И далее: не покоится ли эта культура, скажем, на подавлении неестественных влечений, возникших как вторичные? Никто еще не говорил о том, что я наблюдал в глубинах человеческой души. Теперь я мог развить эти знания, систематизировав их.

Мнения по всем этим вопросам еще не были высказаны. Вскоре я заметил, что в ходе дискуссий о сексуальности их участники имели в виду нечто другое, чем я. Прегениталъная сексуальность, по их мнению, в общем и целом асоциальна и противоречит естественному ощущению. Но осуждение распространялось и на акт любви. Почему отец воспринимал любовные отношения, в которые вступала его дочь, как осквернение? Не только потому, что он бессознательно ревнив. Это не объясняет жесткость реакции родителя в такой ситуации, реакции, которая может дойти до убийства. Генитальная сексуальность на деле обесценена, унижена. Для обычного мужчины половой акт - акт опустошения или доказательство завоевания. Женщина имеет все основания, чтобы инстинктивно защищаться от этого, и так же отец защищает свою дочь. Сексуальность в таких условиях - нечто совершенно безотрадное. Этим и объясняется все то, что до сих пор написано в мире о низменности и опасности сексуальности. Но такая "сексуальность" - болезненное, искаженное отражение реальной жизни. И это искаженное представление полностью заглушило настоящее счастье любви, желание которого коренится в глубине души каждого человека. Люди утратили ощущение естественной сексуальной жизни. Люди судят о себе подобных по лицу, и правильно делают.

Поэтому спор вокруг вопросов сексуальности, в ходе которого борются за нее или против, бессмыслен и безвыходен. Моралисты могут и должны оказаться правыми. Хорошенькая мордашка оказывается чем-то недопустимым. Современной женщине отвратительна сексуальность мужчины, практиковавшегося в борделе и впитавшего там от проституток отвращение к женщинам вообще. "Трахать" женщину постыдно. Ни одна женщина, способная чувствовать, не хочет допустить, чтобы ее "трахнули".

Такого рода спор осложняет дискуссию и затрудняет борьбу за здоровую жизнь. Это позволяет противникам уклониться от темы. Я говорю не о том, чтобы "трахнуть" женщину, а о любовном объятии с ней, не о том, чтобы помочиться ей во влагалище, а о том, чтобы сделать ее счастливой. Не отличая вторично возникшие противоестественные склонности сексуального характера от глубоко скрытой потребности в любви, присущей каждому человеку, нельзя продвинуться дальше в исследовании рассматриваемых вопросов.

Так развивалась проблема, суть которой можно сформулировать следующим образом: как прийти от принципа к действительности, от естественных законов, которым следуют немногие, к законам, соблюдаемым всеми, массой. Ясно, что индивидуальное решение вопроса не снимает проблему в целом и не учитывает наиболее существенного.

В тогдашней психотерапии была внове постановка вопроса, продиктованная соображениями социального характера. Доступ к социальной проблеме открывался с трех сторон: от профилактики неврозов, от несомненно связанной с ней сексуальной реформы8 и, наконец, от проблемы культуры в самом общем виде.


8 Я подробно изложил проблему сексуальной реформы в книге "Сексуальность в борьбе за культуру" и поэтому не хотел бы перегружать ею данную работу.