Инесса Ципоркина Елена Кабанова 
333 удовольствия и 1000 проблем

Бяка Лялечка – 2

         «Желания — половина жизни»
   
   Так сказал восточный мудрец Халиль Джебран, перебравшийся накануне своего тридцатилетия в США. Видимо, вторую половину жизни он решил провести не в желаниях, а в трудах. Что ж, можно сказать, успел вовремя. Хотя кому-то наверняка покажется, что опоздал. Или поторопился.
   Люди по-разному относятся к охоте, которая пуще неволи. Или не пуще. Для кого-то именно неприятности, которые доведется испытать в ходе достижения желаемого, и «побочные эффекты», которые неизбежно возникают после  осуществления надежд — вот что становится главным «отборочным критерием». Ну, не любит человек суеты и проблем. Вот он и рад удовлетвориться чем попроще, лишь бы лишний раз не подставляться и не рисковать тем, что уже имеет. Бухгалтер, типичный бухгалтер. Другие по натуре брокеры: их трудности восхождения не беспокоят, их беспокоит только невозможность действовать, действовать незамедлительно, действовать постоянно, благодаря или вопреки обстоятельствам. Заставьте их сидеть и — нет, не просчитывать каждый свой шаг, поскольку разработка планов тоже относится к действиям — а сидеть и рефлексировать: если у меня не выйдет, то я потеряю то-то и се-то, а если выйдет — потеряю покой и сон, потому что придется охранять свое приобретение… Брокеру от раздражения недолго и язву заработать. А бухгалтер, наоборот, подхватит сразу целый список неврозов и психозов, если его поместить в атмосферу «быстрого реагирования».
   Говорю же: подход к потребностям у каждого свой. Да к тому же с возрастом отношение меняется. Например, в детстве-отрочестве-юности на желания возлагаешь массу надежд: вроде как на Санта-Клауса, который непременно в своей час заявится с подарками повсеместно — и в квартиру без камина, и в южное полушарие, и к шалуну, и даже к довольно большому шалуну… Чем старше становишься, тем меньше уверенности в обязательном исполнении желания. Ни хорошее поведение, ни жалобные письма в Лапландию — ничто не даст уже гарантии на своевременную «сбычу мечт». А потом и вовсе начинаешь понимать: не зря на Востоке есть пословица «Молись, чтобы Аллах не исполнил твоих желаний». Потому что у каждого серебристого облачка есть шанс превратиться в грозовую тучу. Или даже в торнадо.
   О чем я говорю? Да все о том же — о непредсказуемых последствиях. Причем непредсказуемых исключительно в силу нежелания смотреть и видеть реальность. Когда ты вынужден принять меры, дабы «разрулить» неприятную ситуацию, стараешься только, чтобы потери оказались минимальными — ну, хотя бы не запредельными. А по прошествии времени, вылезая из целого архипелага дерьма, ощущаешь, конечно, не аромат роз, но, по крайней мере, законную гордость: вот, справился, остался жив, получил полезный урок и стал умнее. И вообще, я сильнее, чем целые горы этого, которого! Получается, плату за кризисные, проблемные моменты нашей жизни мы вносим бесперебойно и даже в некотором смысле охотно: так, дескать, и должно быть, подобные ситуации не могут не влететь а копеечку — и буквально, и фигурально… Ну, а что касается диаметрально противоположных ситуаций? Когда мы раскрываем объятья и ждем исключительно упоительных ощущений — и вдруг обнаруживаем, что за упоением следует кое-что непредвиденное?
   Что, если нас заставляют платить за удовольствие  — притом и цену назначают немалую? Какая тогда реакция? Какая-какая. Обида смертная. Я-то думал, меня порадовать хотят, подарить наслаждение, блаженство, радость жизни и все прочее незабываемое в том же роде. А сами! Дали небольшую — прямо-таки мизерную — порцию удовольствия и теперь намереваются ввергнуть меня, бедного-несчастного, в пучину! То есть в бездну. Я спрашиваю, почему меня своевременно не предупредили, что после обозначенных в списке наслаждений пищевого характера у меня откроется диарея, после сексуальных — сформируется комплекс вины, а после карьерных — от меня отвернуться старые друзья? Где здесь соответствующие разъяснения?
   Нету. Ибо не предусмотрено. Каждый из нас, отправляясь на охоту за удовольствиями, пропускает мимо ушей вялые, нечеткие и на вид бесполезные предсказания старших, в свое время уже получивших по носу. И неизбежно получает дозу «похмельных явлений». Если «изнанка» наслаждения не отобьет у «охотника» вкус к развлечениям, он продолжает совершенствоваться в избранном занятии и становится, например, плейбоем. А отобьет — перестанет заглядываться на опасную «дичь» и превратится в резонера. Или в нытика, что бывает гораздо чаще.
   Но вообще, мало кто способен представить себе, какими на поверку оказываются эти самые воплощенные мечты. И в массе своей люди даже не разглядывают пристально, о чем им там возмечталось. Берут что дают — все, что официально признано симптом успеха. Почему «симптомом»? Да потому, что личный успех, выстроенный по общественному стереотипу — это как душевный недуг. И симптоматика та еще: стойкая депрессия, необъяснимые приступы паники и агрессии — и полное непонимание окружающих, что происходит. Вроде все хорошо, а человек мучается. И на «ободряющие» высказывания типа «Мне бы твои проблемы!» реагирует без оптимизма: глядит исподлобья, весь как-то поджимается, морщится, будто вот-вот крикнет «На!!!» — и вручит «утешителю» всю свою успешную, благополучную жизнь и все свои воплощенные мечты…
   А о чем мы, собственно, мечтаем? И чем отличается индивидуальная мечта от стандартной. Только тем, что от последней ничего, кроме разочарования, не бывает? Или есть еще какие-то аспекты, которые мы не успеваем рассмотреть, кидаясь на амбразуру в неглиже с отвагой? И что, наконец, лучше: как следует все обдумать, взвесить и рассмотреть, отправляясь в дорогу за птицей счастья — тогда, конечно, есть большой риск остаться дома и ничего не добиться, увязнув в вечной нерешительности; или кидаться осуществлять все «начинанья, взнесшиеся мощно», пока они не потеряли «имя действия», как Гамлет предостерегал? Между прочим, ответ у меня имеется. И я не стану тянуть до самого послесловия, чтобы наконец объявить его истомившейся публике с торжественной придурью, словно Эркюль Пуаро, наслаждающийся ролью гениального безумца. Вот так и скажу, прямо сейчас: для каждого конкретного случая и для каждой конкретной личности — свой выбор. Единый и неделимый выход из положения — суть единый и несуществующий философский камень, лекарство от всех болезней и от всех задолженностей по всем счетам. Его не существует, поэтому вопрос о нем активно обсуждается и будет обсуждаться впредь — бесконечно.
   Как я уже писала, вопросы, не решаемые в принципе, отлично помогают ТВ заполнить эфир: чем бессмысленнее тема передачи, тем острее обсуждение и тем активнее отклик. Волна писем и звонков типа «А я считаю, что абонент Как-его-там, отвечавший на мнение гостя передачи господина Мокростулова, который выразился по поводу высказывания выступавшей до него госпожи Портянучкиной, что они все неправы! Лично я бы никогда так не поступил!» — это называется «массы подтянутся и включатся». Хуже нет, чем подтянуться и включиться вместе с какими-то неведомыми «массами» в решение твоего собственного, лично для тебя очень важного вопроса. Не дай бог оказаться в строю и угодить в струю. Смоет, словно деревню Гадюкино.
   Кое-кто из моих постоянных читателей наверняка уже удивлялся: и чего это она так порицает массовый подход, стереотипы, общественные нормы, традиционные установки? В некоторых случаях все это, как известно, становится решающим… Ну, «решающий» не всегда означает «оптимальный». А «массовый» никогда не означает «индивидуальный», то есть учитывающий личные потребности конкретного человека. И значит, решение, принятое благодаря такому подходу, содержит серьезные изъяны в каждом конкретном случае. Но мы, к сожалению, чаще склонны влиться в «общественные настроения», нежели отвоевывать «индивидуальные достижения». А зря. Почему именно, я и собираюсь рассказать в своей очередной книге.
  
         Театр невоенных действий
   
   Когда я просматриваю свой дневник, меня охватывает странное чувство. Жизнь юной девы в мегаполисе. Вылазки в стан врага, встречные бои, обходные маневры, залегания в окопе, разведка боем. В общем, книжечку в обложке из розовой кожи с золотыми виньетками и мелованной бумагой, которую мне мама привезла из Вены, можно обозвать дневником военных действий или дневником наблюдения за природой… безумия. Но странно. Во всей этой заварушке я как рыба в воде. Я не испытываю, даже находясь в эпицентре событий, ни страха, ни безнадеги. Напротив, мне безумно любопытно: что будет дальше? Весело и нисколечко не страшно.
   Я не чувствую в себе особенной агрессии, но если жизнь выбрасывает тебя на ринг — тебе придется вступить в борьбу. Хотя даже на ринге, где прописаны правила, суетится рефери и поддерживают секунданты, все равно — преимущество у того, у кого есть опыт уличной драки. Схваток, в которых не взвешивают противников, где правил нет или же те ежесекундно меняются — тут группа поддержки может тебе изменить. В любой момент. Опыт, полученный в таких стычках, и есть жизненный капитал хулиганки. А капитал не должен лежать, он должен оборачиваться и приносить дивиденды.
   Иной самоуверенный тип начинает спорить: женщина не должна быть такой! Тем более девушка! Девушка должна быть другой! Какие еще драки-ринги! Камелек, вязанье, свечка, печка, сверчок и шесток — вот нормальное окружение нормальной особы женского пола. За стенами терема родного, в уюте и безопасности, словно в Алмазном фонде, должно деве пребывать. По крайней мере, в юности. Но мы, юные девы, вовсе не такие уж эфирные созданья, чтобы залеживаться в сейфах и засиживаться в теремах. Строить взаимоотношения, налаживать общение, формировать окружение любой человек вынужден . Иначе останется один, в какую компанию его ни помести.
   Едва ли не самая важная задача — отношения с противоположным полом. Нет, не с «мальчиками», а с парнями, с мужиками, с теми самыми «грубыми волосатыми животными», от упоминания коих трепещут старые девы. Не то в страхе трепещут, не то… Словом, о взаимоотношениях с мужчинами — следующая часть моего повествования. И далеко не всегда речь идет о любви. Иной раз… Впрочем, все по порядку.
   Помните Мирру, мою приятельницу Мирру, журналистку-садистку? Ту самую, которая привела меня в сказочный телемир — именно для того, чтобы показать: этот мир реален и «с исподу» нисколечко не хорош? Если не помните, то прочтите о ней в «Боксе, лохотроне и кодексе самурая». А заодно и про другую мою знакомую представительницу мира прессы — про Сероухову по прозвищу Сероушка. Они обе еще всплывут в моем повествовании.
   Итак, со временем я оценила все преимущества сотрудничества с Миркой. Писать мне было не трудно, а с ее легкой руки можно было попасть на крутые тусовки. Вначале мне страшно нравилось: было куда выгуливать шмотки, нравилось трепаться, дурачиться, знакомиться, нравилось, что вот так, запросто, вокруг меня ходят люди «из телевизора» или те, кто делает этих людей. Когда мне это наскучило, я начала ловить кайф оттого, что чувствовала себя умной, циничной и знающей всему цену. Потом мне и это стало надоедать, и гораздо быстрее, чем я даже могла предположить. Я не получала адреналинового допинга, шатаясь по тусовкам, как престарелая Сероушка. Я не млела от общения со знаменитостями: чаще всего они оказывались людьми либо не очень умными, либо уныло банальными. Оно и понятно: рассыпаться фейерверками эмоций и острот перед каждым журналистом не станешь. Слишком много нас развелось.
   Поэтому единственное, что удерживало меня в этих местах — это заработок. Я постепенно внедрялась во взрослую жизнь. Училась идти на компромисс, заниматься рутиной, с приятной улыбкой терпеть общество неинтересных лично мне людей, и что-то подсказывало мне: дальше удельный вес неприятных занятий будет все увеличиваться и увеличиваться. С этими невеселыми мыслями я и отправилась на очередной показ мод очередных младых талантов, коими в последнее время стал так обилен fashion-бизнес. Приехала я в клуб с опозданием, но тут и не думали еще начинать. Зато щедро раздавали спиртное: официанты с особой навязчивостью обносили всех крюшоном, который бармены под стойкой разливали по стаканам алюминиевыми половниками. Я пропустила пяток заходов, на шестой поддалась: быстро справилась с содержимым стакана, потом взяла еще. Показ не начинали. Я маялась от скуки, вяло отшивала от себя какого-то парня со смутно знакомой физиономией. Он был явно из тех заядлых тусовщиков, которые обожают позировать для светской хроники и мозолить глаза. А потому считают себя всем родными.
   На помощь мне пришла неожиданно возникшая из толпы Сероушка. Увидев знакомую личность с представителем мужского пола, Сероушка втянула живот, расправила плечи и покачивая бедрами двинулась к нам.
   Приве-е-ет! — и под Сероушкиным носом приклеилась улыбка, — Откуда я вас знаю? — Сероушка понизила голос, наклонившись к моему собеседнику.
   Парень самодовольно ухмыльнулся:
   Ох, уж этот шоу-бизнес, меня знают все!
   Я так и поняла, — растягивая гласные, пропела Сероушка, — Я же профессионал!
   А вот ваша подруга не хочет меня признавать. У нас с ней полчаса беседа не клеиться.
   Предпочитаю отличаться от всех, — отрезала я, — «Другие — вообще кошмарная публика».
   Естественно, ни парень, ни Сероушка не вспомнили, что это цитата из Уайльда, и тут же оба признали меня автором этого афоризма. И обиделись.
   Ляля, хамить — непрофессионально! — попыталась отчитать меня Сероушка.
   Еще бы! У проституток это первое правило хорошего тона!
   Какая ты противная, — вынужденно захихикала Сероушка и подвинулась поближе к всеобщему знакомцу, — Давайте не будем обращать на нее внимание. Вы здесь по делу или отдыхаете?
   Хотел развлечься, но не сложилось. Я пошел. Пока.
   Рыбка сорвалась с Сероушкиного крючка и растворилась в мутных водах тусовки.
   Ну, ха-а-ам, — обалдело промямлила Сероушка, — правильно ты его отшивала.
   Меня всегда поражала эта манера у дамского контингента. Вначале в припадке соперничества они на тебя наезжают, а через две минуты, оказавшись в полном дерьме, тут же начинают жаловаться тебе на «жись» как лучшей подруге по горькой бабьей доле. Сероушка в состоянии полного облома сидела грустная, притихшая. Очевидно, мысленно она уже строила планы на бурную ночь с незнакомцем. Я цапнула у проходящего мимо официанта еще парочку крюшонов. Один протянула Сероушке:
   Хорошо, что отвалил. От таких козлов больше мороки, чем пользы, и в штанах у них одна мелочь звенит.
   Точно-точно, — ухмыльнулась Сероушка. Она уже приходила в себя. Сняла с подноса еще официанта еще два стакана. Один протянула мне. — Пошли места занимать, — обратилась она ко мне уже покровительственным тоном, — они сейчас начнут.
   И мы стали пробираться через размякшую пьяную толпу к местам для прессы.
   На каждом стуле лежало по релизу, смачно описывавшему творческие потуги молодых дизайнеров. Будто бы для создания своей коллекции они и философией буддизма проникались, и на льды Исландии глазели, и своими крестными отцами в моде объявили «Виктора и Рольфа», а идеалом женщины, конечно, Уму Турман. Дальше я прочесть не смогла, потому что погасили свет, заиграла музыка и на подиум вышли модели. Через пару минут я поняла, на что рассчитывали устроители дефиле и почему так затягивали начало показа. За те полтора часа времени они постарались влить в публику как можно больше спиртного для примирения с действительностью. Может, на кого и подействовало, а со мной получилось точь-в-точь как в старом анекдоте: «Не, я столько не выпью!» И хотя у меня было полное ощущение, что крюшон тихонько выливается у меня из ушей, а в глазах вместо зрачков — ягодки из хмельного напитка, словно я не я, а игральный автомат, — так вот: для примирения с увиденным мне было явно недостаточно.
   Все, что понадобилось парочке молодых дарований для вдохновения, было взято из клипа двухлетней давности одной молодежной группы. Дуэт наших модельеров честно ободрал шведский квартет, апгрейдил их стильные фасончики своими несуразными деталями и выпустил своих уродцев на «язык». Но на это у организаторов дефиле был припасен ход конем. Когда коллекция так себе или просто дрянь, непременно в манекенщики берут одного-двух негров для «сексу», оживляжа и разрядки напряженности. Почему-то у девчонок в тусовках при виде полуголого негра на подиуме принято истерически визжать, закатывать глаза, гладить себя по всем местам, изображая предпоследнюю стадию «хотюньчика».
   Устроители и здесь выпустили негра, и девки честно визжали, хотя, на мой взгляд, негр был, прямо скажем, не очень. Он был тонкокостный, худощавый, с накачанными стероидами мускулами, которые инородно смотрелись на его хрупком торсе и длинных руках. Плечи и шея отсутствовали у негра на теле как категория. Зато голова у него была непропорционально большая и походила на черное яйцо. К тому же организаторы, очевидно, строго-настрого наказали ему для зажигания женских масс время от времени с важным видом шукать левой рукой в области гульфика. Негр честно трогал себя в положенном месте, выслушивал ответные вопли из зала — в общем, зрелище было прежалостное. Хоть бы накладку они ему подложили бы, что ли?
   Все двадцать минут, что шел показ, я раздумывала, как мне про это мероприятие написать. Вроде ответ напрашивался сам собой: врежь правду-матку и ничего кроме нее. Получится аналитическая ехидная заметка, которыми так бедна наша пресса. С удовольствием опубликуют, денег дадут и, если буду дальше продолжать в том же духе, назовут продвинутым молодым автором. По всем статьям прибыль. А с другой стороны, ну, пропляшу я на костях двух молодых дур, пусть даже они старше меня? Почему именно их — по гамбургскому счету? Они плохи, уныло вторичны, несамостоятельны, но разве они хуже других? Или другие лучше? Ничем не лучше. Тогда есть ли смысл тыкать их носом в содеянное, как котят в свежие говняшки, оказавшиеся в неположенное время в ненужном месте? Желания не было. Никакого.
   Меня когда-нибудь погубит мое великодушие. Непременно. Железное правило всех детских игр «лежачего не бьют» по жизни стало чем-то вроде категорического императива. Может быть, со временем удастся от этого избавиться, а пока придется смириться и выкручиваться. Ведь Мирка ждет от меня чего-нибудь остренького, и не следует ее подводить. М-да! Желание добра ближнему часто выводит нас на торную тропу подлости и саморазрушения.
   Мои раздумья оборвал вспыхнувший свет. Дефиле кончилось. Публика селевым потоком хлынула в гардероб, увлекая за собой и меня с Сероуховой.
   Коллекция, конечно, не выразительная, — напевно зудела мне на ухо Сероушка, — но я профессионал, так что выйду из положения. Я много фоток с манекенщиков сделала. Там у них один мальчик был на Ди Каприо похож.
   Который?
   Ну тот, светленький, с прыщиками. И негр, конечно. Просто супер. Крутой негр. И с ним фотку поставлю в колонку. Зашибись получится!
   Меня вдруг стало колбасить со злости. Да что она, курица слепая, совсем ничего не видит? Накопившийся во мне за вечер негатив требовал выхода, а крюшон предательски подталкивал на безобразия. Я огляделась. В курилку было не войти: там как сельди в бочке терлись друг о дружку животами пожилые дядьки в строгих костюмах с изрядным лишком веса. У стойки гардеробщик обслуживал стайку геев, выдавал их стильные курточки. Рядом с зеркалом, не в силах оторвать от себя глаз, крутились пританцовывающие девчонки всех мастей. Им явно хотелось «продолжения банкета». А мне хотелось разрядиться.
   Толпа вяло циркулировала в спертом воздухе по гардеробу, и только гардеробщик двигался с неимоверной быстротой, словно жонглировал разноцветными вещичками. Гардеробщик был негр. Не такой лиловый до черноты, как тот, на подиуме, зато более ладно скроенный. А Сероушка все норовила продемонстрировать мне свой нерастраченный сексуальный потенциал и продолжала петь дифирамбы тому, с подиума:
   Боже, какой же он красавчик, — скулила она, пялясь в свою цифровую камеру, — как сладкий черный персик!
   Интересно, она надеется таким образом сойти за нимфетку?
   Хочешь, я тебя обрадую? Вон гардеробщик тоже негр, ничем не хуже.
   Где, где? — Сероушка завертела головой в разные стороны, — Ой! Да ну-у-у… — разочарованно потянула она, — ска-ажешь тоже.
   Тебе просто униформа глаза застит. Ты их разуй и увидишь: совсем не хуже.
   Ху-у-уже. Я лучше знаю! Я профессионал!
   И это была последняя капля, которая переполнила чашу моего терпения.
   Я ощутила немедленный позыв к действию и, чтобы не стать убийцей безвредной дуры, решительными шагами направилась к стойке.
   Сейчас я тебе докажу!
   Ляля, не надо! Ляля, пусти! — канючила перетрухнувшая Сероушка, которую я поволокла за собой.
   Извините, — сказала я негру-гардеробщику, — не могли бы вы нам помочь? Мы с подругой поспорили. Я утверждаю, что вы гораздо красивее, чем ваш собрат, гулявший сегодня по подиуму, и ваши внешние данные гораздо лучше, чем у него. А матерый зубр светской хроники, — я кивнула на Сероухову, она была малинового цвета, — утверждает обратное. Вы не могли бы нас рассудить?
   Я на работе, — засмеялся гардеробщик, — нет времени.
   Я что-то не понимаю, — не унималась я, — говорю мужчине, что он прекрасен, а он мне — времени нет.
   Так всегда бывает в жизни, детка, — наклонился ко мне один из геев, — женщинам не везет.
   Так я не собираюсь с ним трахаться здесь и сейчас! Я хочу доказательства своей правоты! Я утверждаю, что он — хорош и на подиуме смотрелся бы не хуже другого. А он не хочет оказать снисхождения и раздеться до пояса!
   А ведь она — права, — подключился другой гей, — он гораздо лучше Джонни.
   Макс, — засмеялся третий, обращаясь к гардеробщику, — иногда женщине легче дать, чем отвязаться!
   Кто гораздо лучше Джонни? Этот? А что? Да-а! Не-е-ет! — подключились остальные сексуальные неформалы.
   Сероушка возвышалась каланчей в водовороте спорщиков и все багровела, багровела… Если бы к ней подвели коммуникации, она бы обогрела все нуждающееся Приморье в лихую годину.
   Пари! Пари! Макс! Стриптиз!! Макс! — завизжали девчонки, подвалив к нам шумным разноцветным прибоем, — Стриптиз крутого мачо!! Ва-а-ууу! Ух!
   Одна из девчонок запела «Бомбу» Рикки Мартина. И многие с чувством подхватили старую добрую песню, яростно отбивая ритм ладонями. Вокруг стойки образовалось пространство с полукруг. Я уже выпустила ситуацию из-под контроля. Она стала раскручиваться помимо меня. Мне оставалось лишь петь и хлопать со всеми в первом ряду.
   Макс дрогнул. Секунд пять он улыбался и отмахивался, но не стерпел — черной пумой перепрыгнул через стойку, пару раз крутанулся вокруг собственной оси, сорвал с себя форменную куртку, на мгновение замер. Потом, пародируя Джексона, тронул свои фамильные ценности. По народу пронесся гул одобрения, даже Сероушка оживилась. Макс прыжком оказался передо мной, я расстегнула пару пуговиц на его рубашке. Вокруг раздавались свист и визги. Макс снова метнулся от меня в центр круга, бросил на стойку рубашку и оказался по пояс обнажен. Раздался взрыв одобрения вперемешку с щелчками камер. Публика оживилась, компенсируя пережитую скучищу официальной части. Гардеробщик, на раз перевоплотившийся в стиптизера, — надо отдать ему должное — одним своим видом мог развеять самую беспросветную депрессуху. Ну прямо шоколадный «Оскар» — лаконичность, скульптурность, гладкость и аппетитность. Я как всегда оказалась права. И даже больше, чем права — Максу самое место на подиуме. Впрочем, он, наверное, и гардеробщиком работает не просто так, а в ожидании лучшей вакансии. Ничего, я его пропиарю: не пропадать же такому Максику среди чужих польт. В смысле пальтов.
   Макс! Макс! Ты лучший! Ты-ы самый лучший! Сла-адкий!! А-а-а! У-у-у! Га-адкий! Ы-ы-ы! Е-е-е!
   Девчонки начали теснить Макса. Интересно, чего они хотят? Чтобы он дал всем и сразу?
   Я послала Максу воздушный поцелуй, он махнул мне рукой, подхватил свою рубашку и растаял в дебрях гардероба. На его место заступил массивный секьюрити с непроницаемым лицом и начал выдавать вещи. Кто-то из разбушевавшихся стал требовать, чтобы и он разделся. Но его идею массы не поддержали, и он вскоре затих. Время от времени в очереди раздавались девичьи стоны: «Ма-акс! О Ма-акс!»
   Так кто из нас был прав? — обратилась я к Сероуховой, вполне довольная собой и учиненным безобразием.
   Супер! Просто супер! Макс — красавчик супер-супер! Я успела сделать несколько фоток. Я же профессионал! Завтра этот скандальчик пойдет в хронику! Просто супер!
   Я чувствовала приятную усталость и неимоверное довольство собой. Как прима после удачной премьеры. Даже Сероушка меня не раздражала. Иногда и ей была доступна высшая мудрость дурака: вовремя согласиться с умным человеком.
  
         Развлечение, ставшее профессией
   
   На следующее утро, сладко выспавшись, как это всегда со мной бывает после удачно учиненного хулиганства, я проснулась весьма довольная собой. Соорудив себе большую чашку кофе, я уселась перед компом, чтобы написать о показе. В почте болталось сообщение от Сероуховой, которая благодарила за прекрасно проведенный вечер, а заодно прислала мне свою заметку о вчерашнем, дабы я имела возможность насладиться ее профессиональным уровнем. Я заглянула в приложение и мое хорошее настроение мгновенно испарилось.
   Творенье называлось «Суд прекрасной Елены». Не иначе как себя имеет ввиду. И ниже: «Вчера в клубе «Пресс-папье» две светские львицы и богини тусовок инкогнито решили выбрать чернокожего Париса…» Вообще-то, у античных было сильно наоборот. Дальше пошло еще тошнотворнее: «тревожное мерцание обнаженного торса», «неистовая толпа», «чувственные увеселения». «неутоленные страсти». Несмотря на «инкогнито», Сероушка все-таки прописала наши имена. Не хватало только в конце эпического штампа: «Он страстно обнял ее всю!»
   «Странное дело! — задумалась я, — строчит себе человек из года в год тексты средней корявости на заданные темы и выглядит вполне сносно. Но стоит ему черкнуть пару ласковых о себе, любимом, как он начисто теряет рассудок, чувство меры и пускается во все тяжкие. Выставляет все свои нелепые комплексы. И гадит себе так, как ни один злопыхатель не смог бы ему подосрать». В следующую минуту я представила, как этот клинический ужас увидит свет и мне стало совсем плохо. Щеголять в задорных наперсницах прекрасной Сероушки мне как-то не хотелось. Получается: совершенно неважно — что  ты учинил, а имеет значение — как  об этом напишут. Я поразилась тому, до чего же легко оказаться в положении запредельной дуры даже тогда, когда тебя не подставляют намеренно. А просто знакомая идиотка решила сделать тебе приятное, как она это понимает. Пришлось срочно срываться с места и бежать к Сероушке на работу.
   Увидев меня перед собой, Сероушка дернулась, спешно приняла позу «звезда в окружении телекамер и поклонников» и расплылась в довольной улыбке:
   Приве-е-ет! Ну, ка-ак? Ты довольна?
   Еще бы! «Поутру рано проснувшись», получить в такой маленькой заметке такой большой «ка-ак» — тут можно с ума сойти от радости, — в моем голосе можно было, как в царской водке, растворить любой объект. Даже совершенно индифферентный к внешнему воздействию. Но только не сероуховскую глупость.
   А здорово я, а?
   Бесподобно! Только все надо переписать!
   Вот я и плюнула в душу чистому человеку. Небесный сероушкин взгляд окрасился упреком.
   Ляля, я — автор и профессионал! — Сероушка перешла на менторский тон, — У меня двадцать лет стажа!
   Надо же! Сколько я живу на свете, столько Сероушка пишет свою муть. И ждет от жизни праздника. От такой судьбины кто хочешь сдвинется.
   Понимаю, преклонные лета и гипотетические седины. Все там будем. Но я, собственно, по частному вопросу — по фразеологии. Надо написать пожестче, а то весь смак теряется.
   И что ты предлагаешь конкретно? — Сероухова мигом развернулась к компу. Очевидно она, как и героиня Уайльда, любит писать под диктовку.
   Название и прочую античность выбрасываем. Начать следует так: «Вчера в клубе «Пресс-папье» две оголтелые нимфоманки…»
   Хи-хи, как ты этих модельерш, — Сероушка застучала по клавишам.
   Речь не о них, а о нас. А модельерши — это пейзаж, который может и не попасть в кадр.
   Я — нимфоманка? Ну, знаешь…
   А с чего ты взяла, что это плохо? Женщина с запредельным сексуальным потенциалом. Их всего один процент от общего числа. Раритет и эксклюзив.
   Сероушка откровенно маялась. С одной стороны, ей страшно хотелось выглядеть сексапильной роковухой, а с другой… в родном Скотопригоньевске этим словом пугают детей и юмора не понимают.
   Понимаешь… Я не против. Но я немного того… замужем. И как на это посмотрит Кирюсик?
   Кирюсик будет гордится. Сама посуди: жена на работе вкалывает, деньги зарабатывает да к тому же еще и нимфоманка! А не какая-то моль в халате и тапочках. Ему крупно повезло!
   Польщенная Сероушка потупилась и снова повернулась к компьютеру. А я постепенно, выторговывая фразу за фразой, переписала заметку. Окончательный результат ее несколько озадачил:
   Здесь же совсем нет эмоций! Какой-то информационный репортаж, очень деловой слог.
   Учись, бабуля, писать о себе как о президенте. И не забудь подписаться псевдонимом.
   Ляля, не учи меня! Я же профессионал!
   Значит, клюнула. Пойдет мой вариант.
   — Что ты, что ты! Яйца курицу не учат.
   Сероушка царственно кивнула. Ей польстило сравнение с курицей.
   Я вышла на улицу и полной грудью вдохнула московский смог. На Садовом в пробках гудели и воняли разноцветные легковушки. Сверху они похожи на фрагменты паззла, а у светофоров — на безысходно брешущих дворняжек за заборами городских строек. Я возвращалась домой к своему кофе и писанине. Укрощение дурака тяжелый, но благодарный труд. Я успокоилась за свою репутацию и вернулась к своим делам.
   Через несколько дней довольная моей работой Мирка решила познакомить меня с подругой, редакторшей глянцевого журнала.
   Попытка не пытка, — объявила она, — может, перепадет тебе заказ.
   Меня представили худощавой очкастой тетке. Услышав мое имя, тетка подняла бровь:
   По-моему, я о вас где-то слышала. Что-то знакомое. Стойте-стойте. Вспомнила: я читала про ваш дебош в клубе.
   У Мирки вытянулось лицо.
   Про выходки оголтелых нимфоманок? — небрежно спросила я у очкастой.
   У Мирки полезли на лоб глаза.
   Да-да, — радостно подтвердила та, — вы тоже прочли? Вы знаете, кто это так язвительно… отреагировал?
   Как не знать. Сама писала.
   У Мирки отвисла челюсть.
   Вы серьезно? — прыснула смешком очкастая.
   Серьезней не бывает. Учинить скандал — это полдела. Главное — правильно его подать. Когда я прочла то, что наваляла моя подельщица, у меня лицо было точь-в-точь, как сейчас у Мирры Иосифовны. И я решила все сделать сама.
   Просто девочка-ромашка. Майка говорит, что, когда я признаюсь в своих пакостях, голос у меня становится до того невинный, словно я, пятилетняя, читаю стишок про елочку на рождественском празднике.
   А вы хорошо пишете, — тон у очкастой был вполне дружелюбный, — хотите поработать на нас?
   С радостью! — честно соврала я и располагающе улыбнулась.
   Мы договорились с о встрече. Очкастая сунула мне визитку, расцеловалась с Миркой и удалилась.
   А мама знает про дебош? — упавшим голосом спросила Мирка, когда за очкастой закрылась дверь.
   Вероятно, всю ответственность за случившееся она уже возложила на себя.
   Вот еще! Зачем третировать родителей? Пусть спят себе спокойно. Да, собственно, ничего ужасного не случилось.
   И я рассказала Мирке все: про дефиле, про крюшон, про Сероушку, про негров, про стриптиз и все остальное. Мирка хохотала от души:
   Ну, ты сильна! Молодец! На лету схватываешь! Какое чутье! Еще десяток таких выходок и станешь «звездой тусовок».
   Нет, Мирра, нет, лапа моя. Я это сделала по пьяни и от скуки. Заниматься чем-то подобным и в любой обстановке искать, нельзя ли скандальчик замутить — причем целенаправленно и всерьез, да еще гордиться своими достижениями… Ничего такого я не смогу. Мирка, конечно, считает, что нет больше счастья для девицы, как стать звездой. Пускай даже звездой тусовок, а не кино или там эстрады. Как в рекламе: «Юля — известный в будущем скандальный журналист!» Или «скандально известный журналист»… Не помню. Но факт остается фактом: студентке говорят про грядущие трудности сессии, а она со всей дури профессоршу подкалывает: признавайся — с кем трахаешься? Точно с владельцем джипа? И какими презиками пользуешься? И… Словом, что-что, а пересдача малютке гарантирована. Или вылет. «Безвременно, безвременно, мы здесь, а ты туда, ты туда, а мы здесь» — очень правильно пела похоронная команда в рассказе Жванецкого. Неудивительно и то, что в рекламе за спиной подкалываемой профессорши на доске чередой изображены формулы: видать, любительница газировки Юля в техническом вузе начинала, но до финиша не дошла.
   Если у тебя имеется тяга к скандалу, и ты, будто саламандра или хот-дог, просто расцветаешь в «горячей» атмосфере — может, такая карьера и доставит массу удовольствия. До поры до времени. Все равно однажды обнаружится, что очередным дебошем ты уже правишь без малейшего удовольствия — так, словно привычно садишься за руль довольно посредственной тачки, собираясь съездить на рынок. Тоже мне, «Формула-один», ралли в Даккаре! Поэтому я утверждаю категорически: развлечение, ставшее работой — уже не развлечение! Посмотри на моделей: им что, нравится носить офигительную одежду и красить физиономии в астрономические цвета? Да ни в жизнь! Они просто разбегаются (клянусь, я сама наблюдала!), когда стилист выбирает жертву, чтобы опробовать макияж для будущего показа. И откровенно морщатся, когда модельер требует: похудей-ка, милочка, чтобы ключицы побольше выпирали — мне это для стильности требуется. А то не влезешь в этот прекрасный латексный шланг, который есть главная фишка моей новой коллекции! То же и с любым другим развлечением, превращенным в профессию. Нравится вкус вина? Станешь дегустатором — будешь делать глоточек и сплевывать, делать глоточек и сплевывать. И никакой тебе «приятной наполненности в желудке». С пустым походишь.
   У любой профессии есть изнанка — это рутина, застой, нудятина и тощища. Они неизбежны. И, кстати, необходимы. Потому что эйфория, она же «головокружение от успехов» — тоже стресс. И мощнейший. После такого надо отдохнуть и восстановиться, не то заболеешь (кстати, эйфория указана в «Медицинский энциклопедии» как патологический симптом — сами можете посмотреть, что от нее бывает). Конечно, ужасно неприятно осознавать, что скуку невозможно искоренить и время от времени все равно придется «дать себе засохнуть». Не то растворишься. Без остатка, будто злая Бастинда в «Волшебнике Изумрудного города».
   Хотя, конечно, бывает, что развлечение превращается в профессию почти без потерь: тогда, когда «субъект превращения» — типичный трудоголик. Психологическая зависимость — что в виде работы, что в виде развлечения — протекает примерно одинаково: доза за дозой, похмелье за похмельем, экстаз за экстазом, депрессия за депрессией — и так без конца до конца. Потом уже и не разберешь, что служит для сознания, зараженного психологической зависимостью, источником удовольствия, а что — проблем. Кажется, это одни и те же вещи. Как вообще такое возможно? Как можно обрести счастье, попав в ад и мечтая лишь об одном: чтобы измывательств было побо-о-ольше, побо-о-ольше? Я не понимаю. Разве что последние достижения генетики, выражаясь патетически, приоткрывают (весьма неохотно, прямо скажем) завесу тайны.
   Вот, например, ученые обнаружили в человеческом организме ген склонности к наркомании и ген осторожности. Нет, их наличие — не приговор, который обжалованию не подлежит: будешь наркоманом! Но вероятность попасть в психологическую зависимость все-таки выше, чем у того, чей генотип избавлен от этого «дара природы». Потому что эмоции — не влажные поцелуи ангелочков и не результат того, что тебе на плешь высморкалась фея, как распевают разные идиотки типа Мадлен Бассет и пьяненькой Сероушки. Эмоции — последствия биохимических изменений в организме. А на подобные изменения гены влияют непосредственно — непосредственнее некуда. Они, конечно, определяют не все наше сознание, и даже не все наше поведение, но отдельные реакции в конкретных ситуация формируют именно гены, а не социальные нормы и не предписания лечащего врача. Хотелось бы мне узнать, как будет выглядеть непостижимая человеческая сущность со всей ее психоделикой и упованиями на связи с астралом, когда ученые расшифруют весь генетический код. Три триллиона генов. И каждый за что-то отвечает. Наверняка для фейных соплей места не останется. Хи-хи.
   Генетик Дин Хеймер вывел четкую связь между генотипом человека и любовью к риску. Он расшифровал так называемый «ген поиска новизны»: когда человек получает новый опыт, в его мозгу вырабатывается вещество под названием допамин, которое сопровождает усвоение новой информации приятными ощущениями. Антагонистом «гена поиска новизны» оказался ген беспокойства — в аналогичной ситуации он провоцирует выброс серотонина. Думаете, серотонин вызовет прилив наслаждения, как при удачном сексе или при поедании шоколада? Как бы не так. Не та ситуация (или не та дозировка). В данном варианте он вызовет неприятное ощущение — и человек больше не захочет прыгать с вышки или жрать незнакомые плоды и животных, даже не помыв их предварительно. На первый взгляд гены беспокойства и тревожности — сущие саботажники. Искоренить! Зря. Неизвестно, что из этого выйдет. Существует ген тревожности и депрессии, который также отвечает за… либидо. Все, кто хоть раз смотрел американское кино, знают: депрессуху можно усмирить с помощью могучего антидепрессанта прозака. Кому-то его даже выписывать не требуется: он с рождения под прозаком, так его генотип устроен. И тот, кто без конца нервничает и по любому поводу впадает в уныние, завидует «прирожденному оптимисту»: я тоже так хочу. Как ни странно, избавление от беспокойства и депрессии приведет к потере… удовольствия от секса. Прозак — и природный, и синтезированный — снижает половое влечение. Выбирай, но осторожно, осторожно, но выбирай!
   Впрочем, прежде делать судьбоносный выбор, придется тебе, уважаемая публика, потерпеть еще немножечко рассуждений. Хотя почему потерпеть? Надеюсь, вопрос о взаимосвязи развлечения и работы вас всех живо интересует? И вы спрашиваете себя (а может, и меня): как бы так их совместить, чтобы вторая не поглотила первое с потрохами, а первое не загубило вторую на корню? Найти оптимальное равновесие между удовольствием и нагрузкой — первостепенный интерес любого человека, делающего любой выбор. И особенно это важно для девочек (и мальчиков), которым предстоит выбрать профессию и минимум лет двадцать-тридцать (бр-р-р!) пахать на этой ниве в любую погоду. Американские социологи вывели, что человек в течение жизни в среднем делает три-четыре карьеры в разных областях, поэтому не стоит трепетать и впадать в ступор, если годам к сорока ты неожиданно переключаешься (или сворачиваешь?) со стези, например, брокера или топ-менеджера на стезю инструктора по йоге (или по Кама-сутре, ха-ха!). Но сейчас-то будущим йогам и профессионалам Кама-сутры приходится выбирать свою самую первую карьеру — ту, благодаря которой можно заработать начальный капитал, обеспечить себя и свою семью всем (или почти всем необходимым)… А уж потом, удовлетворив первостепенные потребности, можно получить полное право всей душой переживать кризис среднего возраста. Между прочим, довольно глупая система. Неверно выбранная «первая стезя» непременно заведет в такой глухой тупик, что и сворачивать-то будет некуда.
   А как ее выбрать? На что ориентироваться? Чем руководствоваться? Ждать, пока генетики разберутся в трех триллионах молекулярных цепочек и на компьютере просчитают рецепт счастья? Отправиться в поход по Тибетам, Ватиканам и Афонам, пообщаться с разными гуру и вывести из их советов среднее арифметическое? Обойтись гуру семейными — хоть далеко ходить не надо? Между тем, энтузиазм или скепсис старших поколений, по большей части, младшему поколению ни черта не дают. Хотя бы потому, что старшие:
   а) свой кризис среднего возраста либо уже пережили, либо как раз в этом самом кризисе находятся — в общем, самоощущение молодых людей понимают, мягко говоря, хреново — и оттого все свои полезные (гм-гм) рекомендации выстраивают согласно своей  натуре, забывая о том, что эти рекомендации, собственно, предназначались для другой, куда более молодой личности;
   б) не слишком хорошо разбираются в сегодняшней конъюнктуре и ориентируются на стандарты времен собственной  молодости, а потому предлагают варианты, престижные лет двадцать назад, но сегодня или неприбыльные, или ненадежные, или откровенно идиотские;
   в) из-за своей дезориентации (которая к тому же растет и растет по экспоненте — люди плохо понимают, что происходит вокруг и куда все катится) впадают в панику и дают советы типа: «Купи веревку и мыло, хорошенько вымойся и… отправляйся в горы, в Тибет. Только там, в монастыре на уровне пять тысяч метров над уровнем моря, ты сможешь переждать это безумие».
   Нет, паниковать — дело последнее. В Тибет удрать мы всегда успеем. Надо просто поискать возможности и… мотивы. Честно говоря, это ново. Раньше (я имею в виду прошлое столетие, в котором мы успели родиться, но которое не успели как следует — на собственной шкуре — понять и прочувствовать) о мотивах, вернее, о мотивациях человеку думать не приходилось. Просто срабатывали самые мощные негативные мотивации, на уровне инстинкта выживания: страх, голод… Человек, как правило, чаще старался избежать страданий, не заморачиваясь надеждами доставить себе удовлетворение. Но если эпоха тотального выживания заканчивается, то наступает что? Правильно. Эпоха гуманизма. Который, кстати, не является повально добрым, любовным и умильным взиранием на лик человечества. Впрочем, некоторые, как сказал польский сатирик Веслав Брудзиньский, «считают себя гуманистами, поскольку взирают на мир с сочувственным омерзением». Притом, что гуманизм, пользуясь «Современным словарем иностранных слов», есть «совокупность идей и взглядов, утверждающих ценность человека независимо от его общественного положения и право личности на свободное развитие своих творческих сил». И для развития этих самых сил и потенций человеку требуется… мотиватор.
   Нет, это не вакуумная помпа для интимной деятельности и не модель джойстика для захватывающих развлечений. Это в экономическая специальность, которой уже полсотни лет стукнуло. Мотиватор проверяет потребности клиента, потом сопоставляет их с его же возможностями, потом выдает заключение — и гуляй, ищи работу по списку. Нет, это не должен быть один-разъединственный пунктик типа «Стань водолазом, сынок!». А ты вообще не сынок, а дочка. Причем не того конткретного мотиватора, который вручил тебе заключение, а совсем другого папы. В общем, в заключении грамотного специалиста будет указан ряд профессий, к которым у тебя нет противопоказаний. То есть они не вступят в противоречие с твоей природной склонностью к агрессивности или к пассивности, к общительности или к уединенности, к самостоятельности или к зависимости. Не факт, что ты обнаружишь в себе выдающиеся водолазные таланты, но, скажем, эта работа точно не вызовет у тебя нервных срывов, язвы желудка и стойкой мизантропии.
   Не знаю, насколько в родном отечестве распространены мотиваторы. Я их что-то пока не встречала. Может, они образовали тайное общество типа масонского и где-то в укромных уголках, в обстановке строжайшей секретности определяют, кому что нравится и кто во что горазд? Нет, это, кажется, больше тянет на сценарий малобюджетного триллера. Для высокобюджетного варианта укромным уголкам не хватает ядерного оружия, а тайным мотиваторам — намерения захватить власть над миром. Ну, ладно, попробуем представить соотношение труда и отдыха без помощи мотиватора. Хотя бы приблизительно.
  
         Самая красивая долина на свете
   
   Вернемся к истории с грамотно (я надеюсь) поданным скандалом, использованным как средство развлечения публики и как средство раскрутки участников. Кому-то аналогичные «наслаждения» помогают выдвинуться в первые ряды публичных лиц при полном отсутствии индивидуальности. А другим, у кого нет «общественно-хулиганских» наклонностей, зато есть мозги и способности, подобный образ жизни принесет одни проблемы. Часто так бывает: творческий человек, согласно специфике работы, должен быть чувствительным и восприимчивым, а потому, как правило, не любит, когда по его чутким нервам кувалдой лупят. Но для раскрутки куда лучше, чтобы эта самая одаренная личность обладала носорожьей шкурой, которую ничем не проймешь. Не дай бог, взорвется на пресс-конференции от пустякового вопроса и всех забрызгает, будто Киркоров. Хорошо, если пожар поспособствует «ей много к украшенью», а если все совсем наоборот получится? К тому же моменты саморазрушения периодически посещают каждый психологический тип — дело лишь в частоте и в форме, которую те принимают. Их причина, как правило, кроется в несоответствии внешних условий и внутренних потребностей личности. А как его наладить, соответствие? Или хотя бы к нему приблизиться?
   Есть только одна такая возможность — самопознание. Процесс, активно нахваливаемый и вместе с тем неизменно отставленный за ненадобностью. Ведь мы живем в стране, где человек привык экономить на себе. С одной стороны, исторические стереотипы забивают наше сознание в рамки, будто гвозди — в доску: торчи и не дергайся! С другой стороны, обстановка у нас не настолько благополучная, чтобы капризничать, будто царевна Милитриса Кирбитьевна из сказки: чай не буду ни внакладку, ни вприкуску, а принесите мне сахарную голову на полпуда, я ее, когда чаевничаю, сосать привыкла (А ну прекратите ржать! Родного фольклора не читали? Там таких, гм, реминисценций до… сахарной головы!). В общем, пора уже с чего-то начинать, пора в себе разобраться, коли надоело в доске безропотно торчать.
   Надеюсь, в вашей памяти жива наша семейная игра, о которой я писала в «Дневнике хулиганки»? Кажется, пришло время освежить в памяти читателей, какими бывают разные психологические типы и какими бывают их глубоко типичные реакции. Комбинации типов и комбинации реакций и составляют основу человеческой индивидуальности. Вот надстройка — дело личное и настолько разнообразное, что обрисовать ее детали можно только дуэтом: психоаналитик и его клиент, собственно обладатель базиса и надстройки. Но люди части устраивают свою судьбу так, словно ведут подкоп под фундамент своего «я». Или, если представить личность в виде дерева, под корень. И роют, роют, пока не иссохнут заживо и не сгниют изнутри. Чтобы избежать трещин в фундаменте и высыхания на корню, надо знать, на чем твоя индивидуальность основана. Так что милости прошу в самую красивую, согласно утверждениям Туве Янссон, долину на свете — в Муми-дален.
   Муми-тролль.  Муми-тролль, если вы подзабыли, вечно что-то затевает. А его друзья, несмотря на всякие предполагаемые опасности и ужасности, следуют за ним как за признанным лидером. Муми-тролли в компании солируют — притом, что вечно втягивают окружающих в рискованные предприятия — и отнюдь не всегда успешные. Зато рядом с Муми-троллем ощущаешь всю полноту жизни. При таких характеристиках Муми-тролли неизбежно подчиняются «циклическому графику»: то у них фаза бурной активности, то спад, инертность, пассивность и безнадега. Для Муми-тролля главное — правильно рассчитать периодичность. Взрываться и фонтанировать, когда у тебя руки опускаются и глазки так сами собой и сходятся на переносице — занятие не из увлекательных. Поэтому лучше всего побыть в одиночестве, в отключке, в медитации и в релаксации — до поры до времени. А вот в моменты «повышения вредности» Муми-троллю в тусовке цены нет. Он бодр, он весел, он готов к свершениям. Вопрос, конечно, в том, до чего именно додумается Муми-тролль — до блистательной и разрушительной вакханалии, до путешествия в планетарий в целях узнать всю правду о комете и о конце света, до контакта с инопланетянами или с самой ужасной Моррой. Но такие подробности — плод индивидуального пристрастия, а не типичная черта.
   Муми-троллю ни в коем случае нельзя лишать себя ни права на релаксацию, ни права на выброс энергии. Чтобы полноценно сработать, Муми-троллю сначала бывает не вредно и поскучать. Потенциалу накопит, укрепится в намерении замутить что-нибудь этакое, чтоб небу жарко стало — и вперед. Но такая работа или такое развлечение, для которых важнее всего — тщательная, ювелирная, кропотливая подготовка — не лучшая стезя для Муми-тролля. Он скиснет и увянет еще в процессе нудного, крохоборского копания в деталях. Поэтому, предлагая Муми-троллю работенку или развлечение, помни — перед тобой не стайер, а спринтер. Длительный подготовительный этап для него — прямая дорога в депрессию. Также есть опасность, что, активно готовясь к вожделенному мероприятию, Муми-тролль потратит весь свой запас энергии и к началу торжества будет уже не в состоянии потребовать «продолжения банкета», не говоря о том, чтобы стать на этом «банкете» тамадой. По жизни проблема Муми-тролля — чтобы индивидуальная синусоида подъемов и спадов более ли менее соответствовала выбранной им социальной роли. Тогда и развлечение, и работы будут приносить пользу и удовольствие.
   Снифф.  Снифф все время опасается серьезных (и несерьезных) проблем и оттого хлопочет неустанно — старается себя обезопасить. В принципе, если Сниффа определенным образом настроить, то он забывает страх. Снифф, в общем-то, способен на мужество — до некоторой степени — и даже на подвиг — но только если нет другого выхода. Притом Снифф всерьез боится разочаровать своих друзей. Тем более, что ему вечно не хватает уверенности в себе. И потому он избегает выбора — вместо этого Снифф доверяет выбор другим, а сам суетится вокруг и подпрыгивает от возбуждения. Естественно, развлекается Снифф, мягко говоря, без шума и пыли. Он слишком бывает переполнен треволнениями и опасениями «в рабочей обстановке», чтобы еще буйствовать «по зову сердца». Если Сниффа вынуждают к «трудовым подвигам» типа решительного выбора, жесткой тактики, скандальных высказываний, он вряд ли когда-нибудь научится получать от этого удовольствие. И он очень-очень нуждается в соответствующем релаксанта. То есть в релаксанте, соответствующем потребностям Сниффа.
   А потребности у него довольно понятные: потребность в любви и сопереживании; потребность в покое и стабильности; потребность в благополучии и… вместе с тем потребность в периодических «сбросах негативной энергии». Приблизительно то же может сказать о себе и любой другой психологический тип. Разница главным образом состоит в индивидуальной трактовке перечисленных понятий. Для Сниффа, как и для Снорка, каталогизация и систематизация не представляется такой нагрузкой, как для Муми-тролля или для Малышки Мю. Он достаточно аккуратен и внимателен для подобной работы. И даже способен что-нибудь новое придумать — для вящего удобства. Главное, чтобы изобретение Сниффа одобрили друзья и коллеги. И тогда он выложится на все сто. А вот работа или развлечение, в которых, как в компьютерной игре, требуются мобильность, скорострельность и умение рискнуть — для Сниффа сущее наказание. После такого напряжения ему потребуется длительная ремиссия. Поэтому не следует Сниффам устраивать себе каждодневных «проверок на прочность». Хорошему самочувствию не способствует. Разве что изредка — для разнообразия.
   Снорк.  Снорк боготворит порядок и блюдет всевозможные требования и правила. Как и большинство существ — сказочных и не сказочных — Снорк любит, чтобы его уважали, да и сам уважает догмы и нормы. Хотя в Снорке обнаружатся, если поискать, не только бюрократические наклонности — нет, в нем есть искательский азарт и научный подход, и много всякого разного — зачастую довольно неожиданного. Снорк — очень разный. Не зря порода снорков может менять окраску в зависимости от настроения. Все зависит от идеала, на который Снорку хочется походить. Но бывает и так, что Снорк преступает черту приличий: его упорство становится узколобостью, педантизм — занудством, практичность — скупостью и т. п. Хотя нечто подобное может случиться с кем угодно. Всегда следует знать собственную «препорцию». Простое, казалось бы, правило! Но его так трудно соблюдать — а особенно «хамелеонам» из семейства Снорков. Всегда ведь хочется превзойти самого себя — и свой идеал заодно.
   Что касается работы и развлечения, то четкого деления типа «спокойная, размеренная — буйное, разгульное» для Снорка не существует. У Снорков развлечение довольно органично смешивается с работой, а работа легко перетекает в развлечение. А почему? Да потому, что Снорк может внести элемент расчета даже в вакханалию. Это будет самая тщательно спланированная вакханалия из всех вакханалий. Снорк вполне в состоянии аккуратно все учесть, просчитать, разработать и… учинить чудовищный скандал. В семье или в прессе — смотря по необходимости. Но эта «феерия» не станет спонтанным выбросом агрессии или неожиданной (по крайней мере, неожиданной для самого Снорка) истерикой. А потому заденет только тех, кого должна была задеть, и раззадорит тех, кого предполагалось раззадорить. Конечно, Снорк, как и все, отдыхает, а не трудится день и ночь. Но он любит, чтобы все было по плану. Даже радости жизни. Надежды на удачу и ожидание чуда — не в его духе. Благодаря этим особенностям своей психики Снорк не станет, подобно Сниффу, прятаться от сплетен, порочащих его имя, а постарается обратить назревающий кризис в свою пользу. А попутно Снорк может быть весьма полезен своим единомышленникам, последователям и помощникам.
   Снусмумрик.  Снусмумрик целиком отдает себя «великой задаче» — притом не навязанной извне, а своей собственной — песням, путешествиям, познанию мира… Привычки и убеждения Снусмумрика вызывают протест у многих. Сам-то он отлично знает, чего хочет, но практически ничего не объясняет любопытствующим. И тем более не любит, когда кто-то сует нос в его дела. Наверное, поэтому его реакции производят впечатление неадекватных, а мир, в котором обитает Снусмумрик, кажется нереальным или вообще выдуманным. Только подружившись со Снусмумриком, начинаешь понимать и даже разделять его мировоззрение. Такую фигуру заочно разложить по полочкам не просто трудно, но и практически невозможно. Кто его знает, этого чудика, какие идеи бродят у него в голове? Снусмумрик с равной вероятностью может предаваться медитации пополам с углубленным изучением собственных чакр или активно готовиться к тому, чтобы переплыть Тихий океан в одном тазу с тремя мудрецами на борту. Да еще в грозу. И нипочем не поймешь — работа это для него или развлечение.
   Есть предположение, что для Снусмумрика работа и развлечение обязаны… пересекаться. Тогда он легко преодолеет этапы рутинности и скуки, решит возникшие проблемы, найдет ресурсы для продолжения деятельности и мудрое слово для ободрения приунывших. Превращать свои истинные цели в хобби, а работать лишь для того, чтобы изыскать средства для любимого занятия — форменная пытка для Снусмумрика. Он совсем не так легко, как прочие психологические типы, мирится с необходимостью отдавать большую часть времени на труды праведные, в поте лица добывая хлеб, масло, колбасу и напитки. Поэтому Снусмумрикам нужна такая работа, которая подарила бы радость жизни и принесла моральное удовлетворение. А что касается отдыха… Честно говоря, большинство Снусмумриков — выдающиеся… лентяи. И отдыхают сообразно своей лени. Кого-то привлекают прогулки по полям и лугам, кого-то — утрамбовка дивана, кого-то — бесцельное брожение в интернете. Но Снусмумрика вряд ли увлекут «трудоемкие» и общепринятые виды отдыха, вроде лихих вечеринок и клубных тусовок. Снусмумрик либо одиночка, либо сторонник тесных, проверенных компаний. Это и неудивительно, если учесть, что Снусмумрик в некотором роде развлекается работая и работает развлекаясь.
   Малышка Мю.  Малышка Мю — чудо непосредственности и здорового цинизма, феномен равнодушия к чужому мнению. Живет настоящим и не строит планов, на любую проблему предпочитает реагировать действием, а не рефлексиями и уж тем более не всплеском эмоций. Малышка Мю признает: «Я умею только злиться или радоваться». Просто живое воплощение завета «Не надо печалиться!», хотя «надеяться и ждать» — совершенно не в ее духе. Многих раздражает это неумение (или нежелание) Мю «хором скорбеть и вместе горевать» по поводу провалившихся планов и неудавшихся затей. Людям вообще нравится, когда их поддерживают — даже в нытье. А Малышке Мю для подобного «морального соития» недостает деликатности и чувствительности. Вероятно, она не видит в деликатности и чувствительности никакого практического смысла — и потому не считает нужным развивать в себе это качество. Это, конечно, спорная тактика. Но Мю не требуются ни правила, ни запреты, чтобы определиться с тактиками, методиками, целями и средствами. Если тебе чего-то хочется, значит, этого надо добиться! Малышку Мю бесполезно упрекать, допекать и перевоспитывать. Она такая, какая есть и не боится быть собой. Можно даже сказать, что она не боится практически ничего и никого.
   Да к тому же риск для Мю — праздник. Ей доставляет удовольствие чувство, что она способна сама справиться с проблемами, не прибегая к помощи окружающих. Для Мю проявить слабость — большое испытание. Или подвиг. Словом, никакой особой радости (и никакой особой заслуги) в том, чтобы казаться мягкой и плюшевой, она не находит. Малышка Мю может показаться жесткой, саркастичной, скептически настроенной, но зато можно быть уверенным, что она не раскиснет в минуту жизни трудную и не развалится на составные части именно тогда, когда тебе потребуется ее помощь. А еще Мю — на удивление самостоятельный персонаж. Что, впрочем, не мешает ей периодически попадать в переплет. Но Малышка Мю — экстремал. И работу, и развлечение предпочитает такие, чтобы адреналин в крови кипел, чтобы дыханье перехватывало. Помните главное: Мю предпочитает сама для себя выбирать разновидности труда и отдыха. Пытаться перевести Мю в исполнители из тех, которые скрупулезно и механически воплощают в жизнь чужие планы, — абсолютно нерентабельная идея. Ее такое «перемещение» сильно обозлит. А может статься, что руководитель Малышки Мю превратится в живую мишень для всяческих подстав. Словом, это будет уже не работа, а партизанская война.
   Фрекен Снорк.  Фрекен Снорк именно такая, какой ее видят. Потому что ее самоощущение зависит от мнения окружающих. Фрекен Снорк обожает внимание, высоко ценит разные «материальные знаки» побед, особенно такие, которые можно носит как элегантные аксессуары — медали, например. Победы-подвиги для фрекен не столь важны, если некому продемонстрировать достигнутый результат. Они — лишь средство для того, чтобы подняться в чьих-то глазах. Кому-то фрекен Снорк может показаться пустышкой, но это — мнение стереотипное и поверхностное, как поверхностны все стереотипы. Потому что все человеческие амбиции — плод детского желания вырасти в глазах окружающих, повысить свой статус и самоутвердиться. Амбиции, в свою очередь, стимулируют трудовую, умственную и вообще всяческую активность. Если бы не амбиции, то все млекопитающие — и мы в том числе — по сей день оставались бы на уровне мелких сумчатых, которым удалось пережить эпоху динозавров. Словом, скажи спасибо фрекен Снорк, живущей в каждом из нас, как главной двигающей силе прогресса! К тому же фрекен — лучшая участница любого развлекательного мероприятия, которую только можно себе представить. Без фрекен Снорк жизнь стала бы невыносимо скучной.
   Хотя и кажется, что работа — не самое любимое занятие фрекен Снорк, это тоже поверхностное мнение. Она способна очень много сделать для улучшения своего имиджа — не только внешнего, но и профессионального. В том смысле, что фрекен ради звания выдающегося специалиста будет рыть носом землю, грызть гранит и переваривать гравий. И не надо смеяться над людьми, у которых стены кабинета пестрят грамотами и сертификатами в миленьких деревянных рамочках. Вполне вероятно, что лицезрение этих застекленных бумажечек подстегивает в своей владелице (или во владельце — среди мужчин, между прочим, полным-полно фрекен Снорк) азарт и жажду новых достижений. Фрекен Снорк, как и Снусмумрик, предпочитает совмещать работу с развлечением, а развлечение — с работой. Только по другой причине. Снусмумрику, как мы уже говорили, на чужое мнение наплевать, а фрекен Снорк — противоположный вариант. Почему же их представления о взаимосвязи работы и развлечения так схожи? Потому, что им ужасно трудно заставить себя отвлечься от своего любимого занятия, от своих избранных целей ради трудовой рутины, ради зарабатывания денег, ради исполнения обязанностей и т. д., и т. п. Если избранные цели и любимые занятия станут частью работы, то и Снусмумрик, и фрекен Снорк задействуют все свои способности и ресурсы, а если нет… Тогда их начальство получит вместо работника номинального «занимателя должности», дурилку картонную. Существо, которое не работает, а «присутствует». Разве это жизнь, достойная подражания и уважения?
   Кстати, о подражании и уважении. Поскольку фрекен Снорк, как уже было сказано, обретается в каждом из нас, формы самодемонстрации разнообразны, как человеческие характеры. Но и это «богайство» может быть классифицировано. Впрочем, это слишком глобальная задача, чтобы сейчас же за нее приниматься. Я только попробую описать отдельные случаи — главным образом, случаи откровенного идиотизма. Как предупреждение для всех, склонных впасть в те же заблуждения: смотри, ты наслаждаешься возможностью показать себя, выпендриться, взбрыкнуть и получить кайф от вида остолбеневшей публики — а знаешь, насколько глупо это может выглядеть в глазах человека наблюдательно, саркастичного и вообще недоброго? Вроде меня, например.
  
         Я не читаю книг про Гарри Поттера!
   
   Все началось с одного незначительного разговора. Моя сокурсница, вполне нормальная и совсем неглупая девчонка, произнесла эту фразу, когда мы болтали, стоя в очереди в буфет. Прямо перед нашими носами маячили фирменные пирожные, запомнившиеся множеству поколений студентов куда лучше, нежели важнейшие курсы важнейших наук, прочитанные важнейшими преподавателями важнейших кафедр. Мозги наши были заняты поистине судьбоносным выбором: взять по одному или все-таки по два, или три на двоих, или шесть на двоих — и, как у Жванецкого, «на пляж уже не пошел…»
   Естественно, в этом состоянии выдаешь то, что производит не мозг, а непосредственно челюстно-лицевой аппарат. Я что-то говорила про разницу между вторым фильмом «Властелина колец» и книгой Толкиена «Две твердыни». И вдруг словно на знак кирпича наткнулась: лицо у Дарьи вытянулось, стало жестоким и одновременно торжествующим — таким, будто Дашка долго-долго подстерегала в засаде некоего мерзавца, сильно ей навредившего — и вот, наконец обнаружила, что тот неподалеку присел по нужде, а значит, теперь целиком в ее власти — с голым задом, без штанов, ни обороняться, ни убежать никак не в состоянии и выглядит до умиления глупо. После удивительного своего преображения Дарья веско произнесла:
   Я этих книг не читаю!
   Я еще некоторое время по инерции болтала про различия в трактовке образа энтов, они же онты, и про приспособление старых вещей для новых идей и наоборот — старых идей для новых вещей, но когда Дашуткина фраза проникла в мое сознание и не получила объяснения, я запнулась.
   Э-э-э-э… Каких «этих»?
   От которых все будто спятили: Толкиена, Гарри Поттера… И как можно подобной глупостью увлекаться — не понимаю!
   Почему «глупостью»?
   А разве нет? Эльфы и гоблины, ведьмы и волшебники, летающие метлы и колдовские котлы! Что за инфантилизм! — фыркнула Дарья.
   Все понятно. Я этот тип мышления знаю — как и причины, его породившие. Задержка развития — не настолько опасная, чтобы возникла потребность в специальных мерах, но далеко не безобидная. Конечно, все мы так или иначе акцентируемся на этапах личного «освоения мира», иначе никакого разнообразия характеров просто не существовало бы: все представители всех поколений со временем поголовно достигали бы единого образа и подобия, без всяких там персональных отклонений и вывертов. При жесткой схеме мышления и существования в индивидуальности просто нет нужды. Ведь можно прекрасно обойтись подсознанием, инстинктами, наследственным поведением. И потому ругать «знаки препинания», поставленные мозгом в те или иные моменты жизни — занятие бездарное и бесполезное. Но существуют удивительно неприбыльные трактовки некогда пережитых ощущений и некогда полученной информации. Человек сам себе создает проблемы, из всех вариантов выбирая наихудший — прямо как назло. Сейчас поясню на примере.
   Например, пока ты растешь и формируешься как личность, непременно приходится проходить этап «имитации взрослости». Кто-то с упоением примеряет вещи родителей — и без конца крутится перед зеркалом, шаркая огромными, точно лыжи, мамашиными туфлями и тряся длиннющим шлейфом, который, будучи надет на законную хозяйку, оказывается юбкой-годе. Другие пытаются курить уворованные у родных и близких разномастные сигареты — и перхая, словно овца, пораженная аллергией на растительность, уверяют уважаемую публику в песочнице, что курение — сказочно приятное занятие. Потом эти благодатные увлечения могут перерасти в профессиональное моделирование одежды или в дегустацию сортов табачной продукции. А могут стать предметом глубокого смущения и мелочных выпадов, прикрывающих (и прикрывающих довольно небрежно) боязнь оказаться уличенным в чем-нибудь «неподобающем» — вроде привычки тайком наряжаться в чужое платье или рекламировать нездоровый образ жизни среди дворового контингента. В результате многие люди среднего и более чем среднего возраста — не что иное, как вечные дети, стесняющиеся своего детства. Стесняющиеся именно потому, что детство их так и не покинуло. Если бы всяким Дашуткам удалось в свое время повзрослеть, они бы перестали бесноваться и признали право остального человечества на развлечения и увлечения.
   А вместо зрелости и снисходительности особа, застрявшая «в детской фазе развития», демонстрирует диаметрально противоположное поведение: в частности, учитывает каждую мелочь, из-за которой ее могут обвинить в «инфантильности мышления». Девочка Даша боится, что ее раскроют — и боится не без оснований. Она ведь Штирлиц инфантилизма. Только наивность, неосведомленность и пытливость ребенка постепенно переросла в агрессивный максимализм тинейджера, а сейчас понемногу переходит в идиотский снобизм вполне оформившейся, но не вполне повзрослевшей девицы. Вот почему наша Даша «работает под прикрытием»: например, с презрением называет жанр фэнтези «детскими сказками» и добавляет, что ей, как человеку взрослому, стыдно увлекаться подобной литературой. Гораздо лучше, «приличнее» читать Кафку и Гессе. Как таким объяснишь, что в список признаков зрелости не входит брюзгливо поджатый ротик и слепое подражание тетенькам и дяденькам, закосневшим в снобизме? Ведь этот список возглавляет независимость мышления, а подобным товаром мозги Дашуток небогаты…
   Помню, в нашем доме однажды побывал уморительный гость. Папин сокурсник и «гений чистого познания». Папуля его называет «информационный Плюшкин»: копит и копит — и сам не съест, и в закрома родины не передаст. Такие, как этот тип с говорящей фамилией Хлебовводов, читают уйму книг, тоннами прорабатывают прессу, создают картотеки и заметки — и никогда не сдают макулатуру. Но и не пускают своих «накоплений» в дело — например, в попытках создать что-нибудь свое. Или в процессе обучения подрастающих поколений. Иначе пришлось бы признать: Хлебовводовы — всего лишь водомерки информационного потока. Снуют по поверхности, питаются каким-то мусором, плавающим вокруг, вглубь не стремятся, хотя и считаются существами, ведущими «водный образ жизни» — то есть мыслителями и деятелями, продвигающими нашу культуру туда, куда ее удается задвинуть. Пардон, продвинуть. Ходячее недоразумение, вот что такое Хлебовводовы. Наш знакомый был именно таков — годами в потолок медитировал. Ни трудов, ни наград, ни денег, ни репутации не нажил — ну чем такого лузера украсить? Исключительно брезгливо-брюзгливым негативизмом.
   Действительно, снобизм хлестал из папиного сокурсника настоящим грязевым гейзером, квартира полнилась сероводородными ароматами. Мы все — и отец в том числе — уже мечтали сбежать из собственного дома, чтобы вздохнуть, наконец, полной грудью. В общем, беседа шла вяло — фактически плелась нога за ногу. Не помню, каким образом всплыла тема детской литературы. Наш Левушка, тщетно пытаясь отвлечь своего «гейзероподобного» гостя от брюзжания по поводу современной бездуховности, высказался насчет того, что все мы, мол, росли на книжках Маршака и Барто. Совершенно истинное и безобидное замечание. И тут Хлебовводов изверг очередную порцию ядовитых брызг и паров:
   Совок ты, Левка! Просто совок! Вот я не читал в детстве Барто. И никакой подобной дряни.
   Да брось! — отец, как человек мирный, постарался своевременно разрядить назревающий конфликт, — Все мы на этом выросли.
   Повторяю: со-о-вок! Я лично с детства читал Пастернака и Мандельштама, и никогда никаких Маршаков.
   Все. Папины усилия пропали втуне, потому что присутствующие единогласно захохотали — именно единогласно. Этот смех был своего рода резолюцией «Хлебовводов, а ты, оказывается, просто дефективный!» Наверное, все разом представили, как мамаша Хлебовводова, типичная замшелая истеричка в сердоликовых бусах и черепаховых окулярах, беспомощно трясет погремушкой над колясочкой, из которой несется пронзительное мяуканье Хлебовводова, протестующего против бескормицы и мокрых пеленок. Трясет и с подвыванием причитает: «Как обещало, не обманывая…»
   После такой реакции Хлебовводов подавился тем, что уже минуты три безуспешно пытался проглотить — и услышал мамино ласковое:
   Да-а… Так вот почему ты такой оригинал!
   Аня! Я не позволю… — запыхтел Хлебовводов, но очередной приступ общего смеха поверг его в шок.
   И как, читая Мандельштама, ты согласился с предложением: «Только детские книги читать, // Только детские думы лелеять»? — продолжила мамуля с той же интонацией, наводившей на мысль о кольцах удава.
   Какие детские книги? — задыхался от возмущения Хлебовводов.
   Нет, в этом ты с Мандельштамом согласиться не мог… — как бы не слыша его, продолжала маман, — Зато наверняка увел у Пастернака идею про людей в брелоках…
   Про людей в брелоках?
   У Хлебовводова было такое же ошарашенное лицо, как у одной моей знакомой, когда та пошла в кафе с обаятельным, веселым парнем, взяла себе отличнейший сырный десерт и с наслаждением оный уничтожала, когда кавалер вдруг помрачнел и принялся рассказывать, что однажды видел паука размером с футбольное поле, и паук велел вырезать ширинку из брюк, иначе он уничтожит весь город. И бедняга (он до сих пор лечит свою шизофрению) немедленно произвел это сомнительное усовершенствование своего гардероба.
   Я невольно уставилась ему в пах, судорожно пытаясь сообразить, как поступлю, если приступ повторится, — рассказывала Надька, бледнея на глазах.
   Наверное, героям фантастических произведений приходилось испытывать нечто подобное при смещениях пространства-времени. Только-только все было замечательно — и вдруг упс! Ты уже в ином мире, где живое и неживое взаимодействует с тобой так страшно и непонятно…
   Между тем экзекуция с дальнейшим опущением Хлебовводова продолжалась. Мама обреченно вздохнула и произнесла кротко, но с хорошей дозой назидательности:
   Ну да, люди. В брелоках. Которые «высоко брюзгливы и вежливо жалят, как змеи в овсе». Тебе бы стоило получше знать любимые книжки твоего счастливого детства. Любого из нас, жалких потребителей Маршака и Барто, ночью разбуди вопросом: что было после того, как уронили мишку на пол? И каждый хриплым со сна голосом ответит: как что? Оторвали мишке лапу и объявили импичмент. А ты, похоже, в детстве не был любителем чтения. Может, подбор литературы не соответствовал твоему IQ?
   Ай-кью? — Хлебовводов по-прежнему только и мог, что повторять последние слова маминых реплик, точно театральное эхо.
   Отец поглядел на него сочувственно, потом махнул рукой и с комическим отчаянием закрыл лицо ладонями. Кто-кто, а он-то знает, сколько ехидства в нашей маме — в милой, покладистой и снисходительной, на первый (а часто и на второй, и на третий, и на десятый) взгляд, женщине. И если ее не доставать, лучшими свойствами маминой натуры можно наслаждаться практически бесконечно. Но, как сказал кто-то из древних, «If — всего лишь if». Хлебовводов не удержался от искушения поучить наше семейство, как жить. Не удержался он и в числе наших знакомых, и в списке потенциальных пользователей нашим гостеприимством… Странно, но подобные люди не понимают, какое ощущение вызывают у окружающих до (и после) того самого момента, пока их не ставят лицом к лицу с неприятной истиной: ты утомил нас, дружок. Иди. Нам нужен отдых. От тебя.
   Так, размышляя о глупом снобе, комплексатике, бездарности и неудачнике Хлебовводове, я пришла к выводу, что глубже остальных в подобную натуру заглянул Григорий Остер, специалист по тем, кто закоснел в негативизме:
   «Главным делом жизни вашей
   Может стать любой пустяк.
   Надо только твердо верить,
   Что важнее дела нет.
   И тогда не помешает
   Вам ни холод, ни жара,
   Задыхаясь от восторга,
   Заниматься чепухой». Ну прямо про Дашку сказано! Еще немного, и она сравняется с этим уродом Хлебовводовым. Кажется, Дарья уже сделала несколько серьезных шагов в том самом направлении, по которому папин сокурсничек топал уже четверть века. И его состояние вполне можно назвать патологическим — какой-то скунс в образе человеческом. А Дашка еще лет десять будет смотреться довольно благопристойно — серьезная (может, чересчур серьезная, но это ничего) молодая специалистка, вся в решении сложных вопросов, в осмыслении объемных проблем. Жуткое количество людей смолоду полагает, что для улучшения реноме хорошо бы заняться чем-нибудь в высшей степени сложным и объемным — квантовой физикой там, или структуральным анализом…
   Очень благоприятное впечатление производят сами по себе слова «квантовый», «структуральный», поскольку владение этими терминами подразумевает большую образованность, глубину восприятия и плодотворную работу ума. Еще один стереотип, который легко может развеять канал Discovery и журнал «Вокруг света»: ими пользуются миллионы — и безо всяких последствий. Освоив слова вроде «этиология» или «изоморфизм», можешь похвалить себя за приобретение — вероятно, они сгодятся в дело как сырье или инструменты. А вот качество того, что ты наваяешь с помощью тех самых инструментов и сырья — абсолютно индивидуальный показатель. Сколь ни удивительно, для Дашуток и Хлебовводовых этот показатель не имеет ни малейшего значения. Разве причастность (так и хочется сказать «принадлежность») к такой сложной сфере не означает великой «вумственности»? В этом плане публика недалеко ушла от героини чеховской «Свадьбы» — кстати, тоже Дашеньки: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном». В общем, если всегда говорить о непонятном, та-акой имидж создашь! Как в той же «Свадьбе»: «Не генерал, а малина, Буланже!» И вдобавок жуть какой образованный… Электричество, которое своей непостижимостью едва не погубило репутацию телеграфиста Ятя — это вам не толкиеновское Средиземье!
   Признаюсь, когда в моей голове мелькнули воспоминания обо всем подряд — об утомительном Хлебовводове с его презрением к популярным детским авторам, о Дашеньке, которая больше всего на свете любила «статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд», о телеграфисте с лаконичной фамилией Ять, грудью вставшем на защиту электрической лампочки от обвинений в жульничестве, о благоглупостях, к которым пристрастны и люди куда постарше Дашки, моей недалекой приятельницы — словом, после целой череды размышлений я смягчилась. Утих запал, который вызвал острое желание врезать этой дурехе как следует. Ее непримиримо снобистская позиция не была ни новой, ни оригинальной. Большинство людей не представляет, как формируется зрелость мысли, и оттого старательно ориентируется по нехитрым внешним признакам, словно перед ними не ум, а помидор: раз покраснел — значит, созрел. И вполне готов к употреблению. Определенно, Дашка не слишком выделяется в тесно сомкнутых рядах корыстных и бескорыстных снобов.
   А Дарья, понятия не имея, какого контрастного душа избежала, трещала все про то же:
   И вообще! Это детство голоштаное — лелеять свое пристрастие к банальности и тоннами поглощать всякое чтиво только за то, что оно популярно. Я не понимаю, как тебе  может нравиться такое…
   Нет, я определенно рано решила быть тактичной и снисходительной. Девушка явно напрашивается на хороший пинок. Ну что ж, не будем барышню томить.
   Ну-ну-ну, продолжай! Достоевского непременно в чтиво отнеси — после выхода сериала «Идиот» народ как раз к классике потянется. Опять же «Муму» в свое время экранизировали. Впрочем, к чему нам эта бодяга — экранизации, всплеск народного интереса? Будем масштабнее! Вычеркиваем всю школьную программу по литературе — и хорош. Можно со спокойной совестью всю жизнь мусолить что-нибудь жутко оригинальное. Например, стихотворчество египетских писцов и жрецов. Представляешь: жара, пыль, верблюды, подлинники, исполненные в камне и в папирусе. Не любишь Египет? Ехать далеко? Есть и полегче варианты — соседа-графомана проштудируй, чье фамилие будет Недогрызкин и чьи опусы никто никогда не читал, потому что их нигде никогда не печатали…
   Можешь язвить сколько угодно.
   Голос у Дашки был такой, что сразу стало ясно — обидели. Ни за что ни про что. Она ко мне, можно сказать, с наилучшими побуждениями и с душевными откровениями, а я полна сарказма и цинизма, ехидна такая. Лучше мне было заткнуться или даже попросить прощения для сохранения мирного единства на момент поедания вожделенного десерта, но увы — «Остапа несло»:
   Я не язвлю. Я недоумеваю.
   И по какой причине ты… недоумеваешь?
   По той самой, что мне непонятен смысл декларативного отказа от популярных развлечений и увлечений.
   Но я же сказала: мне несимпатично задержавшееся детство! Подобная беллетристика подстегивает в людях инфантильную веру в сказочки…
   Это тебе так кажется. Некоторым читателям известны детали биографии Толкиена, и они помнят: все началось с того, что профессору Оксфорда пришло в голову создать стилизацию на базе англосаксонского, кельтского, исландского, норвежского и финского эпосов. И что Толкиен писал о «Калевале»: «Хотел бы я, чтобы у нас в Англии было что-нибудь в этом роде». А эпос, как и стилизации в духе эпоса, понимаешь ли, пишут и читают вполне взрослые люди.
   А Гарри Поттер что — тоже эпос?
   Да. И Джеймс Бонд — и в кино, и в литературе, в авторской интерпретации Яна Флеминга. И «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери. Эпос, Дашенька, формируется из мифов, сказаний, из массового сознания, а не из статистических отчетов. Эпос нашего времени — то самое чтиво, которое любит публика. Чтиво становится эпосом не сразу, по окончании написания, а только через несколько веков. А пока он живет и пополняется за счет так называемого китча.
   Да с чего ты взяла?
   А ты почитай умные книжки, еще не то узнаешь. Я тебе объясню, как это делается: выбираешь наименее популярного автора, у которого язык, словно бетономешалка — грохочет, перемешивает, потом вываливает куда придется… Ну, помучаешься, попотеешь, книжной пылью порастешь. Зато такое  чтиво — как раз в твоем вкусе. И никто не упрекнет тебя в популизме.
   Тебя что, удивляет, если человек не прется вместе со стадом туда же, куда и все?
   Наоборот, именно это меня как раз не удивляет. Зато удивляет манера поведения, ориентированная на толпу. Похоже, ты именно так рассудила. Значит, ты формируешь свой вкус «от противного»: если всем нравится то-то и се-то, мне оно не понравится . И я даже не соблазнюсь попробовать…
   Будете брать? — раздался долгожданный глас буфетчицы.
   Будем, — хором ответили мы.
   Мне безе и корзиночку, — гордо сообщила я.
   А мне… — Дарья затормозила.
   Вообще-то, у нее схожие вкусы. Но только не сейчас. Я пошла к столику. Тяжело было бы наблюдать, как эта идиотка возьмет картошку с селедкой, лишь бы от меня отличиться. Если сядет рядом, уж и не знаю, о чем с ней говорить. Ишь, надулась. Тест презерватива на прочность. Попробуй скажи, что ее придурь типа «Я не так проста, как вам кажусь!» — явление абсолютно неоригинальное, да еще в престижном столичном учебном заведении, где каждый мучительно ищет способа выпендриться… О, идет моя непримиримая! И на блюдечке капитулянтским флагом белеет безе. Ладно, я сегодня добрая — отшлепаю слегка и прощу. Надо же поддерживать имидж Бяки.
   Послушай, Дарьюшка, — не то льстиво, не то ехидно начала я, — если тебе что-то не нравится, совершенно необязательно писать манифест о неприятии чего угодно: фасона, жанра, автора… От того, что ты всем фэнтези объявишь джихад, умнее выглядеть не станешь.
   Зато я не буду выглядеть инфантильной идиоткой, которая рядится в плащ из занавески и надевает на голову кастрюльку с прорезями для глаз!
   Ну, фанаты со своей пылкостью могут сделать посмешищем что угодно. А ты не фанатей, просто попробуй. Это же не кокс в бумажечке, чтобы мозги при понюшке выдувало.
   Пока эта дурацкая шумиха не схлынет, я не стану ничего пробовать!
   Да. Видимо, сделанный Дашкой гастрономический выбор не есть выброшенный мне навстречу белый флаг, а всего-навсего проявление непреодолимой любви к безе.
   Дарья, а почему бы тебе не обзавестись банданой и косухой?
   Чего? — Дашка закашлялась, крошки брызнули в разные стороны.
   Ну, раз уж ты такая продвинутая, то для тебя, наверное, существует только тяжелый рок и тяжелые фильмы. Затарься соответствующим прикидом, сделай татуировку, а лучше две — на лобке и на лице. А еще поезжай в азиатскую глубинку, запасись местным деликатесом — вялеными пауками, привези их в родные Тетюши и ешь на глазах у блюющей публики, поясняя, что тебе «дадена власть над маленькой жизнью».
   Согласна, рассказывать об азиатской кухне во время десерта — подляна из последних. Дарья скривилась, но мужественно продолжала жевать и вести беседу (замечу: и то, и другое — с открытым ртом!):
   Да что ты взъелась? Тебе что, эти Толкиен с Гарри Поттером в душу запали?
   Ну, с Поттером у меня в принципе ничего быть не могло, как с литературным персонажем, а с Толкиеном тем более — как с покойным, причем давно покойным. Между прочим, я даже не уверена, что Джоан Роллинг хорошо пишет. Но придумывает очень хорошо. Как сценарий ее книги — золотая жила. А твой подход мне откровенно несимпатичен.
   И почему же?
   Потому что он не твой. Тебя тут нет и не было. Все равно, идешь ты за стадом или сворачиваешь в противную сторону. Ты следишь за тем, что предпримет это самое стадо, и лишаешь себя права голоса.
   А если мне просто не нравится жанр?
   Врешь. Если бы ты просто не любила фэнтези, то и вела бы себя иначе, и не изображала бы свободу на баррикадах. Тебя никто не собирается расстреливать за равнодушие к чему угодно. А вот за декларативное неприятие — опять-таки чего угодно — можно и в ухо получить. От фаната этого самого «чего угодно». Ты и встала в боксерскую стойку: дескать, бейте, проклятые! Не боюсь я вас!
   Неужели это так выглядело?
   А то! Мне даже обидно стало: я человек понимающий и снисходительный…
   Свежо предание…
   А ты не иронизируй. Я не фанат, чтобы человека, у которого вкус отличается от моего, в столовке тортами закидывать. И не полиция нравов, чтобы лезть тебе в душу, дабы выяснить: нет ли там крамолы какой?
   Ну, а если я действительно не хочу это читать?
   Ну и не хоти. Просто не ставь свое нехотение себе в плюс. Никто же не восторгается собственной или чьей-нибудь еще аллергией на клубнику: ах, я такая изысканная! Едва подобную гадость нюхну — и сразу вся чешусь! Естественно, мне  вкус клубники неизвестен, не то что всякому простонародью, которое ягоды жрет от пуза, да еще варенье из них варит!
   И все равно, Лялька, ты не понимаешь: я, когда вижу эти толпы, у которых башню сносит… — Дашка покачала головой.
   Страшно, да? Боишься улететь и не вернуться?
   А что?
   Слушай, не уподобляйся крысе Чучундре, которая боялась выйти на середину комнаты! И доверяй своим мозгам. С первой дозы не втянешься. Попробуй — может, тебе понравится, а может, не понравится.
   Словом, Дарья пошла на мировую и даже согласилась с нехитрой мыслью: прежде чем категорически отвергать, воспользуйся методом знаменитого мангуста Рикки-Тикки-Тави — пойди и узнай!
  
         Броня крепка, но глупость наша крепче
   
   Хорошо, что у Дарьи хотя бы была смелость признаться: да, она боится голову потерять и потому старается не прикасаться к «предмету искушения». А большинства критиков и на такую откровенность не хватит. Многие люди вообще не затрудняют себя поиском мотивации. Живут себе отрицанием, следят за тем, что другие хвалят — и тут же принимаются ругать фаворита. Букмекеры хреновы. На подобной тактике они делают себе имя и репутацию «глубокого человека» и «продвинутого специалиста», хотя ничем, кроме «зыркости и протырливости», как Майка выражается, не обладают. Беспроигрышные обожатели классики, пафосные хулители действительности, мастера синхронного плавания в унитазе до самых преклонных лет обходятся этим скромным набором, бесконечно отыгрывая на нервах окружающих один и тот же мотивчик: настоящее отвратно и беспросветно, наше спасение — в нашем вчера, я — лучший ваш проводник и звать меня Сусанин.
   Даже когда слышишь аналогичную «проводниковую» ахинею от малолетнего придурка, это жуть как раздражает. Хоть и сознаешь нехитрую причину такого поведения: собеседник, отморозок, всего-навсего судорожно, будто перепуганный грызун, «копает норку», в смысле долбит нишку во льдах вселенского безразличия. Вот и демонстрирует свою (якобы) незаменимость: ах, я знаю истину, я приведу вас прямиком к цели, туда, где хранится Святой Грааль… Конечно, все мы рано или поздно сталкиваемся с тотальным равнодушием, поскольку однажды оно окружает — вернее, обволакивает — человека со всех сторон. Только что все было, может, и не так, чтобы замечательно, но вполне терпимо: вокруг друзья и родня, опекают, оберегают, сочувствуют. И вдруг обнаруживается, что близкие — просто крошечный островок в целом Ледовитом океане безразличного отношения к твоей персоне. Немудрено и испугаться, представив, как мала вероятность победить это .
   Но с возрастом у человека должны , непременно должны появиться и возможности, и перспективы, и намерения побежать изначально равнодушную реакцию посторонних людей. В общем, с года человек обязан сформировать хоть что-то кроме истерически-пафосного имиджа крестоносца-энтузиаста или, например, маски неопознанного, неуловимого и нафиг никому не нужного Бэтмена. А между тем вокруг полным-полно народа, которого не осенили ни возможности, ни перспективы, ни намерения. Хотя их возраст можно охарактеризовать и как зрелый, и как перезрелый. Я не о «потерянном поколении» говорю: потерянные люди в изобилии встречаются в любом поколении — через всю жизнь пронесут чувство невостребованности, ненужности, некондиционности. И кстати, страсть какую гордость испытают от собственной никчемности: как я, однако, достал общество одним лишь фактом своего существования! Экий я какой! Особенно много подобных «Недопечориных» среди шестидесятников… Во всяком случае, с «дедушками-подростками», у которых состояние психики и данные паспорта не соответствуют друг другу, сталкиваешься постоянно. И я уже вывела некоторые закономерности обращения с оными. Впрочем, эти закономерности работают независимо от возрастной категории.
   Закономерность первая.  Не стоит пристально разглядывать и тщательно планировать поведение и мышление дурака — не из-за таинственной (якобы) структуры дурацкой психики. А исключительно из-за особенности любого  сознания, о которой говорят психологи: то, на что человек смотрит пристально, увеличивается и начинает казаться куда значительнее. Если сложить это правило восприятия и фигуру дурака, то получается нехитрая вещь: разглядывая «фигуранта» через мощную лупу сознания и рассуждая умозрительно, недолго решить, что роль и место дурака в природе куда завиднее, чем даже роль и место гения. А что? так оно и выглядит, ориентируясь на данные статистики (кстати, о роли статистики в трактовке индивидуальности я вообще намеревалась высказаться отдельно — и не в пользу статистики). А от пресловутого вывода о доминантной роли глупца в биосфере — буквально два шага до парадокса насчет равноценности гения и дурака перед лицом мироздания. А там и вовсе перестаешь одного от другого отличать.
   Среди людей способных и неординарных, действительно, множество чудиков встречается. И есть большое искушение намертво связать одно с другим: вот еще псих — не иначе, как новый Эйнштейн! Или Эйзенштейн. А он всего-навсего под придурка косит, добиваясь именно такого эффекта: пускай за мной никаких талантов отродясь не водилось, зато неустанными трудами за мной закрепится звание гения. Непризнанного. В смысле, все знакомые, полузнакомые и незнакомые признают  меня непризнанным  гением. Софизм, зато какой полезный! Дутыми (точнее было бы сказать «надутыми» — причем «наполнителем» служит именно этот софизм) фигурами пестрит любая тусовка — богемная, научная, финансовая, а тем паче политическая. Чем чаще мы на них натыкаемся, тем основательнее уверяем себя: вот они, столпы и устои общества! Вот люди земли русской, чьи крепкие лбы подпирают… В общем, неважно. До чего достанут, то и подпирают. В зависимости от роста и положения обладателей лбов. Большой дурак на высоком посту ужас что с… то есть подпереть может.
   Со временем даже перестаешь воспринимать адекватную (адекватную в силу своей свежести) реакцию новых людей. Тебе говорят: ну и петух, ну и лопух, ну и козел! А ты в ответ: прекратите флору и фауну всуе поминать! Мой кумир — он в высшей степени человекообразный! У него награды имеются, грамоты, регалии, он конкурс «Жуем с закрытым ртом» выиграл! Его на «Фабрику звезд» приглашают — черной дырой работать! И так, шаг за шагом, недолго и самому перейти в стан дураков — вначале на правах пресс-секретаря, имиджмейкера или просто «сочувствующего»; а потом… Мир твоему мозгу: спи спокойно, дорогой товарищ, в твоих услугах боле не нуждаются. Твой хозяин обрел себя на иной стезе — там мозги не требуются.
   Закономерность вторая.  И, несмотря на то, что дураки, действительно, «любят собираться в стаи», не стоит им приписывать тех свойств, которыми они не обладают — в частности, способности подниматься выше облаков, как в песне поется. Но и отказывать дуракам в том, что является неотъемлемым дурацким качеством — ужасно непредусмотрительно. А самое неотъемлемое свойство — это кучность. Дураки — животные в высшей степени общественные. Они, конечно же, часть природы — хоть и не настолько «базовая», «опорная», как кажется некоторым пристрастным особам (или особям). Дураки — не почва, на которой произрастают всяческие злаки и побеги. И не дождик, который помогает им расти. И не воздух, который растения обогащают кислородом. Дураки — нечто иное. Они — неблагоприятные климатические условия, которым приходится сопротивляться: регулярные засухи, пожары и потопы, ядовитые вулканические выбросы, прилет саранчи и прочие семь казней египетских. Все, кто сосуществует с этим , вынуждены превращать листья в иголки или в поплавки, чтобы успешнее осваивать пески пустынь или, наоборот, поверхность озер, цвести ранней весной, прямо посреди сугробов, плодоносить орехами в небывало твердой скорлупе — словом, использовать весь арсенал защитных средств и ухищрений, лишь бы выжить.
   Некоторые, далекие от естественных наук, личности готовы сказать «спасибо» трудностям за участие в деле закаливания хрупких и чувствительных натур. Все равно, что благодарить кирпич, упавший на чью-то умную голову: ну, теперь-то эта башка прекратит выпендриваться и займется насущной проблемой выживания и последующего выздоровления. Еще один софизм — идиотский, зато какой привычный! Благодаря ему дурак вправе заявить человечеству: «Спасибо мне, что есть я у тебя», а может потребовать себе новых льгот и привилегий. К тому же подобное «благодарственное» отношение почему-то не принято разрушать всякими рациональными аргументами. Хотя я рискну. Вот, например: естественный отбор, конечно, незаменим, когда речь идет о физике (то есть не об элементарных частицах, а о наших собственных о телесах) — защитные системы, системы оповещения, системы терморегуляции, дыхательные системы, выделительные системы — да мало ли что там еще совершенствовалось в ходе эволюции! А результат? Крокодил, акула и таракан — идеальные для выживания существа. Они на динозавров с презрением смотрели — и на нас также смотрят. И вполне заслуженно. Потому что наше главное средство совершенствования — мозг. Средство, но не опора. Почему? Сейчас увидите.
   Чтобы насытить, развить, обеспечить и сохранить мозг, тело отдало все, чем было богато: утеплители и панцири — чешую, шерсть, перья; крепость суставов и мощность мышечного аппарата; неприхотливость пищеварительной и выделительной системы; удобную форму передвижения — на четырех ногах, на четырех руках; хвост в качестве балансира; наконец, способность никогда не скучать и получать высшее наслаждение от процесса щелканья вшей. Но мозгу и этого мало. Он сам решает, но и сам создает проблемы, как любая чересчур сложная система: чем тоньше устройство, тем выше вероятность поломки. Недаром говорят, что все болезни — от нервов. Куда нам с такой «бомбой замедленного действия» до тараканов? Она взрывается и в самых стабильных (якобы) условиях существования, а уж в кризисную эпоху — и говорить нечего. А вот таракан может пережить ядерную катастрофу и ничего: «Пожар способствовал ей много к украшенью». В смысле, ему — таракану то бишь. К тому же таракан — одно из составляющих этой самой «проблемной среды». Тот, кто хоть раз в жизни заглядывал на кухню или в сортир старого дома, взывающего о ремонте, не сможет с этим не согласиться. Вот и дурак так же способен испытывать своеобычное презрение стихийного бедствия к человеку и человечеству. Я — чума на ваши дома, и потому с самоощущением у меня все в порядке! А кому-то кажется: вот это и есть настоящий полет за облаками, осуществляемый всей дурацкой братией.
   Закономерность третья.  Помимо бесполезной переоценки дурака, бесполезны бывают также и попытки его уязвить — во всяком случае, большинство подобных выбросов психической энергии уходит на обогрев астрала. Нет, честно говоря, первое время у меня у самой возникало ощущение, что это вполне возможно и даже нетрудно — дать дураку понять хотя бы то, что между вами «дистанции огромного размера». Но понемногу я засомневалась. Иному дашь под зад, посмотришь с удовлетворением вслед, заметишь: «Низко летит! К дождю!» — и думаешь, избавился. Например, от общения с такими, как Хлебовводов. А заодно исполнил пылкое желание, возникающее в присутствии дурака — как следует высказаться в адрес собеседника. Разоблачить и отплатить за неприятные моменты, испытанные по его вине. К сожалению, все тычки и оплеухи дурак воспринимает… как нападки на выдающуюся личность. Его пафос — его броня. Он рассердится или оскорбится, или прекратит попытки «общнуться» — но никогда не примет уничтожающие выпады за побочный эффект от своих собственных удушающих идиотизмов.
   Сомнения ведомы человеку умному. Он, бедняга, понимает, сколь разнообразен мир вокруг. При чем тут разнообразие мира? Да при том, что никакого «единственно правильного» пути для решения какой угодно  задачи просто не существует. И всякий, кто говорит: «Надо так и никак иначе!» — тот либо дурак, либо лидер — религиозный или политический. Либо и то, и другое разом. А между тем из любой проблемной ситуации есть множество выходов. Некоторые приводят к лучшим результатам, некоторые — к худшим, а некоторые вообще никуда не приводят, словно дверь, которую открываешь, а там стоит он — ужас на букву «п». И сообщает, что вот, дескать, пришел. Чтобы выбрать такой выход, которые приведет к максимальному профиту с минимальными потерями, нужно столько всего учесть! Умный это видит и сомневается в собственной компетентности, пока дурак всласть предается пафосу. Можно сказать, что дурак перманентно живет в обстановке предвыборной компании: он — центр всеобщего внимания, с ним обращаются деликатно и даже заискивают, отчего ему, олуху, кажется, что он есть средоточие всяческих благ и достоинств. И никогда дурак не поймет, что своими «достоинствами» заслужил лишь одно благо — благо быть использованным.
   Люди, которым свойственны два признака душевного здоровья — цинизм и эгоизм, вовсю используют дураков во благо себе и своим близким. И отнюдь не мучаются ненужными угрызениями. Есть резон примкнуть к «партии пользователей» — хотя бы ради того, чтобы не оказаться в противоположном блоке, в «партии использованных». Но этому благодатному намерению часто мешают разные препоны эмоционального порядка, и в первую очередь брезгливость — та самая, которая мешает европейцу, прибывшему на восток, бестрепетно собирать сухие верблюжьи какашки и складывать горкой в качестве отличного топлива. К тому же можно оказаться родственником, сослуживцем или даже другом дурака, а потому часть неприятностей (как правило, большая часть) достается именно тебе. Дураку вообще свойственно «делегировать ответственность», пока он сам пребывает в медитации и молит высшие силы о чуде. Пусть суетятся те, кому кажется: надо действовать, чтобы исправить положение. А он, дурак, особо величественно смотрящийся в позе лотоса, сядет, заплетет ноги в косичку и примется ожидать чудес. А заодно наслаждаться убеждением, что он и сам — чудо природы, феномен и уникум. Увы! Это чистое счастье неразвитого ума. Всем, чей ум в той или иной степени испытал на себе воздействие сомнений, попыток обработать полученную информацию, развращающее влияние само- и миропознания — им, как пить дать, не встретить на пути своем ни трубящих путти, ни архангелов с оливковыми саженцами, ни климатических явлений, символизирующих (опять же по мнению дурака) то и се. А главное: умнику не доведется уверовать . Это чудное состояние безжалостно искореняет привычка мыслить. А вот дуракам вера часто заменять упомянутую привычку. И результат бывает… как бы это помягче выразиться… ошеломляющим.
   Закономерность четвертая.  Среди дураков попадаются жутко упертые и трудолюбивые особи. Не имея особых талантов, они берут задницей и высиживают  награды и звания, словно яйца. Видимо, их подталкивает одержимость, которая для способного человека — средство самореализации, а для дурака — средство самодемонстрации. Вот почему умных зачастую не видать и не слыхать, а некоторые представители семейства пустоголовых лезут и лезут во все СМИ с информацией о себе любимом. Синдром Бобчинского. Это ведь он Хлестакова просил сказать в Петербурге «всем там вельможам разным», а также «если этак и государю придется», то так и сообщить, что «живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский». Даром что подобная информация ни вельможам, ни самому Бобчинскому никакой пользы не принесла бы. Да разве дурак думает о пользе? Дурак — поднимай выше — он о душе  печется. Причем ему невдомек, чего той самой душе требуется, поэтому он предпочитает обходиться стандартными приемами — стандартными настолько, что приемы те уже претерпели превращение в… ритуалы. Ужас, до чего дурак разные обряды любит. Его хлебом не корми, солью не соли — дай поучаствовать в чем-нибудь древненьком типа хаджа или свального греха.
   Каждый из нас тут же вспомнить о своих знакомых или о знакомых своих знакомых, ударившихся в «жречество» по отношению к мировой культуре или еще к чему. Так что примеров можно и не приводить, а лучше сразу перейти к анализу причин. Кто составляет большую часть контингента, уверовавшего неважно во что, но готового защищать это неважно что до последней капли крови противника? На первый взгляд, среди этих «масс верующих» можно отыскать какие угодно социальные группы, категории и образцы. Можно прямо брать учебник социологии и перечислять. Но общая черта все равно существует: это дезадаптация. Ну нет у человека никаких идей, чем бы по жизни заняться — и сразу же возникает желание приписаться к какой-нибудь живой или полуживой «легенде». В крайнем случае, сойдет и мумифицированная легенда, лишь бы склеп у нее был попросторнее и могильщикам бы регулярно мзду выплачивали. Поиск Большого-пребольшого Папы, как правило, затягивается ненадолго, благо культовые фигуры и символы эпохи у всех на слуху, на губах и на глазах, словно соответствующая разновидность герпеса. Да к тому же боязнь жизни и перемен — явление удивительно стабильное, древнее, а на Руси так просто традиционное: старички боятся оттого, что их эпоха либо совсем прошла, либо в страшных корчах отдает концы; молодежь нервничает оттого, что не разбирается в «наступающем окружающем». И в сочетании инфантильно-старческие страхи порождают новые рабочие места типа объединений «Идущих вместе».
   А поскольку страдающие эскапизмом божьи одуванчики и малышня, радеющая о духовности, неизбежно сливаются в экстазе («Фу! Ну и гадкие двусмысленности приходят тебе на ум, Бяка!» — скажете вы. А я самодовольно ухмыльнусь и отвечу: «А як же!»), то происходит… химическая реакция. Катализ называется. Когда одно вещество стимулирует другое к видоизменению, а то, на которое воздействуют, в свою очередь так же воздействует на своего «инициатора». И они дружно, скоренько, бодренько… ржавеют. Если не верите, спросите любого сантехника — и он опишет весь упомянутый процесс катализа в занятной, живописной форме, и даже, вероятно, продемонстрирует пару протекающих труб, излияния которых не в силу остановить никакая прокладка. Вот такими «моральными протечками» страдают множество наших знакомых. Обретя в других дураках «группу поддержки», они безбожно и планомерно совершенствуются. Из дураков вообще получаются очень «впертые» энтузиасты, последователи, адепты и апологеты.
   В силу вышеупомянутых закономерностей дурацкой психики умоляю вас: не обольщайтесь; не перетруждайтесь; не влипайте. Будьте бдительны! Ваше благополучие охраняет не только безопасный секс, но и безопасный цинизм. И не говорите мне, что это безнравственно, не льстите мне. Ведь это гораздо хуже — это естественно.
  
         Сегодняшние деликатесы из вчерашних объедков
   
   Когда человеку хочется чего-то большого и чистого, а помытого слона поблизости не видать, он может одной только силой воображения «узреть слона» там, где и на попугая-то не наберется. Мутноватая метафора? Сейчас поясню. В положительных ощущениях нуждается каждый из нас. Жить, оценивая рационально все сущее и раскладывая по полочкам — полезное, бесполезное, перспективное, бесперспективное, просто маразматическое — это сушит. Душа, как и кожа, требует увлажнения и умягчения. Чтобы добиться необходимого эффекта, даже проницательные натуры нередко прибегают к методам самообольщения и самоуговора. Удобно, если «воображаемый слон» находится от воспринимающего субъекта в некотором удалении — пространственном или временном. Тогда можно без обиняков нахваливать и почитать быт аборигенов Австралии или что-то свое, покосное — только не нашего техногенного века, а позапрошлого. Меня всегда интересовал процесс, в ходе которого прабабушкина рухлядь перекочевывает из пыльной кладовки в застекленную горку и меняет статус, проходит путь от барахла к реликвии. То же, кстати, и людей касается. Некоторые и в молодые-то годы были всего-навсего рухлядью — кажется, в старости им и терять, и приобретать нечего. Ан нет! Их если не положение, то реноме сильно улучшается. И становятся они символами эпохи. То есть помытыми слонами. Поскольку на них обращается подспудное желание человека и человечества восхищаться и доверять.
   Признаюсь: пассеизм — одна из моих любимых золотых рыбок. За ней — в смысле, за ним, — сколько ни наблюдай, никогда нельзя предвидеть, какой фортель выкинет это чудо-юдо. Кстати, фортель может срикошетить по тебе самой — так, что мало не покажется. Поэтому впустую любоваться на «золотую рыбку» пассеизма, сопровождая сие времяпрепровождение умильными напевами — нерентабельная трата времени. Надо взрастить в себе натуралиста и заносить результаты наблюдений в альбом. В крайнем случае, попытаться запомнить особенные поведенческие признаки и проявления закоренелого пассеиста — например, спонтанной агрессии или корыстных намерений. В жизни все пригодится. А главное, такое «юннатство» помогает выработать основное (я так думаю) качество успешного делового человека. Какое? Умение вовремя сказать партнеру (или о партнере), что он, по-булгаковски выражаясь, «жуткий охмуряло и врун». Понимаете? Вовремя . А это не так легко. Я уже неоднократно писала о том, насколько хорошо мы умеем убеждать себя в том, что увиденное нами не есть то, что мы видим. И за какой-то легко просчитываемой сущностью «охмуряла и вруна» кроется нечто… неважно что. Нечто. На хрена нам это нечто сдалось, мы также предпочитаем не уточнять. А просто стоим, раззявив рот, пока наш «пользователь» нас использует.
   Хорошо, если он просто шмонает наши карманы. Потеря денег — мелочь по сравнению с полученной психологической травмой, как утверждают классики. Например, этот символ подлости, Яго говорит, разжигая злобу чистого, доверчивого ревнивца-душителя Отелло, подготавливая семейно-бытовую разборку:
   «Кто тащит деньги — похищает тлен.
   Что деньги? Были деньги, сплыли деньги.
   Они прошли чрез много тысяч рук.
   Иное — незапятнанное имя.
   Кто нас его лишает, предает
   Нас нищете, не сделавшись богаче».
   И ему можно верить, поскольку типы вроде Яго оперируют не потусторонними, а вполне посюсторонними аргументами. Они манипулируют ценностями и сверхценностями, которые особенно дороги нашему сердцу, заставляя нас млеть в ожидании тех самых помытых слонов, высоких истин, благородных целей и черт знает какой дребедени, произрастающей на почве детских комплексов. «Когда в б вы знали, из какого сора // Растут стихи»… Из какого, из какого. Из романтического инфантилизма они растут. И стихи, и много другое, куда более утомительное. Весь вопрос в том, кто «осеменяет» эту почву — среди садовников может попасться самый настоящий «честный Яго». Именно он и ему подобные находят чрезвычайно показательные «сверхистины, сверхзадачи и сверхценности» — как средства для того, чтобы заставить нас сунуть голову в петлю. Уж голубой-то глаз верного дружбана Яго не солжет! Это всякие там простаки, святые души вроде Кассио и Дездемоны будут вести себя подозрительно и вызывать на свой счет недобрые мысли — не то, что Яго! Каждое его слово будет блистать алмазной чистотой и вести за собой! Не скажу куда. Все равно цензура не пропустит.
   Конечно, в наш век, когда большую часть любого пиара составляют скандалы, «незапятнанное имя» приобрело совершенно иной вид, нежели во времена шекспировских страстей. Но это, в сущности, ничего не меняет. Кстати, и пять столетий назад неверность жены не у всякого вызывала нервические припадки. Кое-кто на месте Отелло всего-навсего засмущался бы, словно Скалозуб — тоже открытый, простой воин, только совсем из другого классика: «Мне совестно, как честный офицер». И никаких идиотских вопросов: молилась ли ты на ночь, ваще? Не молилась? А если молилась, то насколько искренне? Того же Шекспира, впрочем, не стоит понимать буквально. Бог с ними, с потерянным не вовремя сопливчиком, с патологической ревностью, с навыками экзотического сексуального удушения. Шекспир о другом писал, всегда о другом. О манипуляции человека человеком. Об интригане, который апеллирует к нашим лучшим чувствам и добивается наихудшего для нас исхода. И мы сами помогаем интригану и манипулятору, отключая на хрен весь свой потенциал проницательности, все свои защитные системы, все свое «рацио». И с комфортом тонем в эмоциях, в надеждах, в фантазиях, пока реальность не вызволит нас из вышеперечисленных глубин и не сделает нам искусственное дыхание. Или электрошок. Второе чаще и намно-ого неприятнее. А после мы лишь удивляемся: и как это меня угораздило?
   Вот и история «в струю» — про уже неоднократно упомянутую Мирку. Мирра, кстати, тоже любит поиронизировать над апологетами «культуры и мультуры», но тут не поостереглась и вмиг лишилась заработка. И ее кровные-законные как корова языком слизала. А вы что думали? Только цыганки на рынках и аферисты в банках норовят ваши денежки захапать? Если ответ «да», то это неверный ответ. Я сейчас продемонстрирую такой образец интеллигента-энтузиаста-пассеиста-импотента — загляденьице! Итак, приступаю.
   Мирка любит людей энергичных и целеустремленных. И заодно считает: чтобы чего-то захотеть, человеку уже требуется немалая энергия. А чтобы изучать, осваивать, получать то, что тебя привлекает — и подавно. Природа щедро наделяет человека энергией, большая часть которой выплескивается в молодые годы. Для Мирки повышенная активность — самая настоящая «психологическая отмычка». Ее этим «приспособлением» можно в минуту вскрыть, словно дешевый сейф из магазина «Икеа». Мирре только предложи новый проект, новую идею, новую теорию, новую команду — при условии, конечно, что эти новинки работают и могут давать прибыль — и она непременно попытается внести лепту. По себе знаю. Иначе сейчас вы бы меня не читали. Но я, в отличие от персонажей нижеследующей истории, от Мирки кусков отрывать не собиралась, равно как и оскорблять ее в лучших чувствах. Притом, что многие люди, обнаружив в своем друге-приятеле-родственнике этакий «простенький замочек», уже не могут избежать соблазна: их так и тянет превратить своего дорогого друга в недорогую тягловую силу. Стоит за это на человечество обижаться или не стоит — каждый сам решит. А я пока рассказываю дальше.
   Действенный образ жизни, который так привлекателен для молодежи и для более зрелых особ вроде Мирры, не заменишь никакими медитациями на берегу, в ожидании, пока по реке проплывет труп врага и чемодан с золотыми кредитками. Впрочем, у некоторых лиц энергичность с возрастом перерождается в суетливость. Каковая в немолодые годы выплескивается на кого бог пошлет. И часто бывает трудно отличить суетящегося придурка от человека деятельного и делового. Как правило, основная путаница начинается в тот момент, когда мы сами себя уговариваем и уверяем: перед нами именно он, позитивный вариант. Или когда полагаемся на чью-то рекомендацию — настолько, что отключаем родные мозги и движемся на чужом автопилоте. Но хватит преамбул. На моих глазах с умницей Миркой случилось следующее.
   Однажды Миркина коллега трепетно попросила — а может, снисходительно предложила, грань тут размытая, от дальнейшей трактовки зависит — поучаствовать в проекте ее родственника, матерого, как она выразилась, журналиста, настоящего профессионала. На деле протеже имел две заслуги перед отечеством: лет сорок протирал штаны в одном из тех печатных органов, которые с советских времен высоко несут заслуженное звание «скучищи» — за такую «выслугу лет» любой работник почему-то неизбежно награждается званием профессионала. Хотя большинство достойно более престижного звания мученика. Вдобавок мученик-профессионал был мужем весьма средней писательницы, излившей на бумагу великое множество однородных соплеобразных сюжетов. Типа «Вотще ему я целовала ноги — // И сам ушел, и сундучок унес!». Вероятно, эта писательница с тем «настоящим профессионалом» составила отменную супружескую пару. Дубаковы было их фамилие.
   Дубаков-супруг являл собою образец психа-шестидесятника, намертво затормозившего в «любимом времени» — нытик-романтик, интеллигент-джедай. Даже тембр его голоса наводил на воспоминания о сне в летнюю ночь. Нет, одноименная шекспировская пьеса тут ни при чем. Я непосредственно про сон в летнюю ночь: окна нараспашку, ветерок то пахнет, то замрет, а вокруг тебя вьются, тошнотворно зудя, «кровопросцы», как их метко называл Сэм Скромби. И голос, и цели у Дубакова были самые что ни на есть комариные. Будь он личностью позначительнее, дорос бы до вампира — а так… серьезного вреда причинить не в силах, но зуд после него остается. Противный такой почесун. Некоторые люди были хорошо осведомлены об этой его «природной тонкости». Как только в дальнем конце коридора проявлялась фигурка в мешковатых брюках, стянутая под впалой грудью потертым ремешком, умные люди разбегались, а придурки расплывались в улыбке. Родное лицо увидали! Жаль, что Мирка работала в другом заведении и была совершенно не в курсе.
   В момент, когда сослуживица подрядила — вернее, подставила — бедную Мирку, Дубаков синим пламенем горел. И, как все горящие синим пламенем, он искал средства — средства к спасению и средства как таковые. И притворялся, что горит не просто так, а прямо-таки полыхает идеей создания молодежного издания — толстенного, с дорогущей полиграфией. Якобы предназначенного для целей больших и чистых (знакомое словосочетание, а?). Среди оных обретались и исторические, и просветительские, и самые святые — не подкопаешься. Тут же в окружении Дубакова нашлась добрая душа: очаровалась трепотней, денег дала и еще обещала. Дубаков уже пытался подкатиться ко всяким разным ученым на предмет писания статей — разумеется, на халяву. Ну, нашего ученого на такое не подпишешь. И не потому, что он бдит и видит Дубаковых насквозь. Просто пишет он вяло и мало. А то, что написал, непременно норовит продать за большие деньги. Притом, что для периодического издания подобные опусы — верная смерть. Быстрая, но мучительная, словно криогенная заморозка — навроде той, которую претерпел герой Сталлоне в фильме «Разрушитель».
   Обнаружив непригодность ученых умов для ученых трудов, Дубаков сменил тактику. Он бросился в объятья к представителям второй древнейшей профессии и, уповая на их корыстолюбие, принялся обещать небывалые гонорары — естественно, в ближайшем будущем. Мирра — не сказать, что по глупости, — купилась на посулы. Видимо, так совпало: захотелось Мирке проявить себя в качестве большого просветителя, мастера и учителя. Может быть, ей также хотелось чего-нибудь новенького, а еще чтобы адреналин кипел, чтобы идеи фонтанировали, чтобы строить, налаживать и благоустраивать, чтобы гордиться результатом… Словом, подошел ключик к замочку. Вот Мирра и отправилась на «мозговой штурм», даже не разведав обстановку. Как в песенке: «Поверила, пове-ерила, и больше ничего-о-о…» А через несколько недель позвонила мне, сопя и недоумевая. Ее рассказ выглядел примерно так.
   «Нет, я испытала желание сбежать, еще когда будущий коллектив начал скапливаться, словно сточные воды, в озерцо на автобусной остановке. Понимаешь, все — слэнг, стиль, манеры — выдавало в них милых таких, прекраснодушных мальчиков и девочек, абсолютно необученных и бесполезных, а в массовых скоплениях откровенно непереносимых. Кучкуются, гомонят о чем-то своем, детском, на лицах свежесть блендамедовая… Нет, те, кто постарше был — те оказались еще страшнее. Потому что шумно веселящаяся юность — явление нормальное. Ну, более ли менее нормальное. А вот шумно веселящаяся, равно как и бодро настроенная… как бы это сказать… перезрелость — зрелище откровенно патологическое. Словно смотришь фильм «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен» — тот самый момент, когда приехавшие родители чохом впали в детство: на качельках катаются, кольца кидают, поют хором… Словом, изживают леденящие кровь воспоминания о пионерлагерном детстве путем воссоздания обстановки.
   Я, пока молодежь с некоторым скрипом принимала в свои ряды нескольких животастых, лысоватых, устрашающе бодрых дядек, тихонечко встала в сторонке и стою, всем своим видом показываю: я, мол, не из этих. Гляжу, ползет омерзительнейший старикашка из всех возможных: спина колесом, брючата мятые-мешковатые фасона «лузершайзер», на лице сладенькая улыбка вокзальной «русалки», надеющейся на халявную выпивку — словом, тьма египетская. И прямо ко мне направляется, ладошку тянет. Я заметалась — а куда деваться-то? Я ж с его родственницей в одной конторе работаю! И как мне с ней в грядущем общаться, когда она меня просила всего лишь сходить, посидеть, посмотреть, помочь — а я от одного только вида ее протеже, словно антилопа, поддалась «убегательному рефлексу» и заскакала по пересеченной местности? В общем, пожала ладошку, представилась. Потом остальные начали представляться. Не поверишь: «Саша! Шура! Александр! Шура! Саша! Александра! Шура, то есть Саша…» Чувствую — пора отваливать. Хотя бы под тем предлогом, что я не Шура, не Саша, не Александра, а Мирра. В антураж, извините, не вписываюсь. Нет, осталась, интеллигентка хренова.
   Отправилась вместе с толпой Шуряев и Шуряек на хазу. Там полдня угробила на выяснение концепции будущего печатного органа, терпела идиотские предложения вроде: «Рассчитайтесь по порядку… Все четные будут генераторами идей, а нечетные — экспертами… Потом поменяетесь местами…» Ладно, думаю, прелюдию потерплю, но если акт будет в том же духе — разрядки дожидаться не стану! И сама же — представляешь, сама! — разрядила атмосферу сгущающегося идиотизма, перевела разговор в адекватное русло, без этого «тимбилдинга по-русски». Принялась расспрашивать, чего спонсор хочет, на что Дубаков настроен, что умеют эти дети… Про назревающие идеи поинтересовалась — на свою голову. Они и пошли, «идеи» — типа «провести расследование, разоблачить «Фабрику звезд»!», «размазать Филиппа Киркорова — он отвратительный, непрофессиональный пошляк!» (ну, пошляк, но не такой уж отвратительный и вполне профессиональный).
   Ох, тут я окончательно поняла: все, попала. В общество злобных маленьких народных мстителей. Мне бы слинять, не слишком скрывая свое разочарование, но я решила: передо мною первый блинчик — как же ему не быть комчиком! Выдавливая из себя циника, уговорилась ввязаться в дубаковские игрища. Конечно, Шурики потрындели и разошлись, одна я, как человек ответственный, написала немереное количество статей в сигнальный номер и, разумеется, ни гроша не получила за свое усердие. Но знаешь, что? Все дело было на мази! И зарегистрировано, и запатентовано, и хрен знает что еще! Провал — исключительно заслуга этого дебила с имиджем не до конца загримированного клоуна. Ему бы современного Пьеро играть: он же реинкарнированный неудачник, лузер в сотом круге воплощения! Естественно, предполагаемый спонсор плюнул на средства, уже вложенные в проект, и дал задний ход, пообщавшись с этим чудовищем Дубаковым подольше. Тот еще хныкал в кулуарах, жалуясь на несправедливое к себе отношение и канючил, будто Паниковский: «Дай миллион, дай миллион…» Вот объясни мне, Ляля, как я  могла дать себя облапошить? Ведь с первой же секунды осознала, какая безнадега и сам Дубаков, и его Шурки! А уж когда они принялись критиковать все и вся…»
   Мирра еще долго изливалась в том же духе. Я ее, разумеется, утешала, понимая, что подруга сама виновата — не послушалась голоса интуиции и зря потратила уйму времени и сил. Поэтому постфактум злится на все подряд — на себя, на Дубакова, на его «команду», на свою знакомую, составившую протекцию полному лузеру… Ну почему, спрашивается Мирка — и не она одна — регулярно наступает на те же грабли, принимая заведомое фуфло за вполне перспективный проект, доверяясь очередному Кречинскому, словно невинная барышня, воспитанная в строгости и совершенно не знающая жизни?
   А потому, что именно цинизма Мирке как раз и не хватает — по крайней мере, в отдельные моменты, когда желательно пригасить пламя энтузиазма и холодно проверить потенциальных партнеров на вшивость. К сожалению, Мирра в пиковых ситуациях упорно настраивает себя на оптимизм, на позитивизм — в смысле, на позитивный результат — и на все такое. То ли это вообще свойственно представителям ее поколения, то ли Мирка предпочитает «думать о хорошем», маскируя свое неумение сказать «нет» — некоторым товарищам по крайней мере… Иногда бывает очень сложно отказывать хорошим знакомым, а те со временем просекают и начинают твоей мягкотелостью пользоваться. И Мирка периодически попадается, хотя и видит — дело дрянь. Одолжения, как драгметаллы — чтобы не упасть в цене, должны оставаться редкостью.
   А своеобычная человеческая слабость — жажда светлого и чистого — что ж… С нею надо уметь обращаться, ее надо учиться контролировать. Эта жажда может стать стимулом и к созиданию, и к разрушению. Первое — только если ввести ее в рамки и не давать разгуляться до истерической психопатии или психопатической истерии, не тем будь помянуты. Или воображение заставит тебя увидеть помытых и даже розовых слонов прямо на Арбате или среди полей, окружающих какую-нибудь речку Простатитку — сама не заметишь, как крышу унесет. Сознание — орудие, но и оружие. И такое с человеком делает — мама дорогая! Проблема состоит в том, чтобы сохранить разумный баланс между оптимизмом и пессимизмом. Или между корыстью и энтузиазмом. Или между сухостью и влажностью. Потому что благополучие — не что иное, как баланс между двух катастроф. Кто сказал? Я. А здорово сказано, правда? Вот вырасту — издам сборник своих афоризмов.
  
         Правдивая половина сплетни
   
   Мирку, как вы наверняка уже заметили, в дополнение к прочим сомнительным наслаждениям «мозгового штурма» рассердило еще кое-что. А именно: огульная негативная реакция на чужие раскрученные проекты вкупе с отсутствием собственных позитивных идей — сочетание, надо сказать, совершенно банальное. Мирра вообще не любит, когда что-то разносят в пух и прах, ничего не предлагая взамен. Я, между прочим, тоже склонна к критике, но не к той, которая круто замешана на снобизме (как у Дашки) или на сплетне (как у несостоявшихся Миркиных коллег). Не люблю я этой «кулуарно-будуарно-пиарной жизнедеятельности». И не оттого, что свято берегу нравственный облик себя и своих знакомых, а совершенно по другой причине.
   Вообще-то, признаюсь: сплетня — упоительное занятие. Без нее никаких общественных мероприятий устраивать не стоит. Какого черта встречаться, пить, есть, разговоры разговаривать, если возможности посудачить всласть нет и не предвидится? И мужской пол, и женский — страстные охотники до непроверенных данных, полученных из некорректных источников. А что? Если Запад объясняет свое вторжение в Ирак тем, что правительствам некоторых стран подсунули именно такие данные именно из такого источника, почему какая-нибудь гражданка Толстофилейчикова должна блюсти и защищать чужие реноме? Кто и что помешает ей протрепаться насчет доверенной тайны — тем более, если тайна грязная? Перед таким искушением устоять практически невозможно. Не буду говорить, что знаю об этом по личному опыту — зачем мне подставляться? Еще в черный список занесут: вот Ляльке никаких секретов поверять нельзя, мигом разболтает. И все равно, большинство людей со мной согласится: сплетня — первоклассное развлечение. Вот почему его не следует делать профессией. Жалко терять такой повод для удовольствия. Уж я-то знаю. Как говорится, на собственном опыте.
   Поясняю конкретно. Однажды мне довелось беседовать с ну о-очень знаменитым персонажем, который, к тому же, ненадолго прибыл в Россию и ненадолго позволил себя отвлечь от припадания к родовым корням и живительным истокам. На мое несчастье, вместе со мной туда приперлась мало что понимающая в творчестве заезжей знаменитости особа (нет, особь) женского пола — изъясняясь биологически, «половозрелая журналисткая самка», — каковая непрерывно встревала в разговор, выясняя подробности насчет режима питания, любви к родине, скелетов в шкафу и частоты сексуальных контактов. Удивительно, что я не убила, не ощипала и не зажарила надоедливую представительницу широко распространенного вида попугаев прямо там, в номере у знаменитости. Заодно и поужинали бы. Впрочем, я была вполне удовлетворена, когда у этой имбецилки аккурат посреди разговора закончилась кассета, и впоследствии она попыталась выклянчить у меня запись. Конец истории емко описан в «Похождениях солдата Швейка»: «Потом один из нас каким-то образом разжился махоркой, и тут-то он с нами впервые заговорил, чтобы, дескать, дали ему затянуться. Черта с два мы ему дали! — А я боялся, что вы ему дадите затянуться, — заметил Швейк. — Этим бы вы испортили весь рассказ. Такое благородство встречается только в романах, а в гарнизонной тюрьме это было бы просто глупостью».
   Нет, я охотно слушала в курилке истории про то, какие финансовые и семейные проблемы смущали и продолжают смущать покой именно этого персонажа. Я даже знала, что в данный момент знаменитость — на грани развода. Но именно о таких вещах мне и не хотелось расспрашивать. Меня с избытком хватило и на творческие темы. Как говорится, беседа — это когда три женщины останавливаются на углу, чтобы поговорить, а сплетня — когда одна из них уходит. Глупо мешать беседу со сплетней — то же, что мешать селедочный паштет с клубничным вареньем. Оскар Уайльд был прав, утверждая, что «в основе каждой сплетни лежит хорошо проверенная безнравственность» — ну, и что в этом плохого? Приятно убедиться: мир не без безнравственных людей. Ведь общество праведников так утомительно! Но качественная статья — вовсе не подкормка для вялых пороков, а, наоборот, пища для активного ума.
   Когда я пытаюсь делать интервью для разных журналов, вечно обнаруживаю, что: а) кое-каких сведения набирается слишком много; б) кое-каких сведений, может, набирается еще больше, но я предпочитаю их в статью не давать, за что и получаю неизменно, как говаривал поручик Ржевский, «по сусалам»; в) я совершенно не выношу, когда интервью дают сразу нескольким журналистам — например, мне и еще какой-нибудь оперенной крысе. А почему? Да потому, что меня , как правило, интересует главным образом работа  интервьюируемой знаменитости. И основной мой вопрос, соответственно, о том, как предмет интервью дошел до жизни такой. А вот моих: редактора, коллег, читателей и самого интервьюируемого — тех работа чаще всего нисколько не интересует. Они предпочитают сплетню. Сплетня — товар, который хорошо расходится, не залеживается, а также быстро потребляется и быстро портится. Объяснять тому же редактору, что подобное злоупотребление сплетней приведет в конце концов к зашлакованности «усвояющей системы» и к забиванию информационного потока каловыми массами — что воду в ступе толочь. И редактор, и коллеги уверены — на их век хватит. Им каловые массы не страшны.
   Вот почему СМИ не хватает качественной критики. Ведь большая часть критиков именно тем и занимается, что переводит анализ результатов творчества в плоскость детального описания биографических данных. А в результате получается не что иное, как печатная сплетня или панегирик «родному человечку». По такой «контрафактной продукции» сразу видать, кого автор обихаживает и к какой группке приписаться норовит. Будто диалог в каком-то фильме между матерым политиком и начинающим: «Но ты — мой человек? — Конечно! Хотя еще утром я был ничей». Если критик — ничей, а «сам по себе мальчик, свой собственный», ему, конечно, несладко придется. Но он, по крайней мере, профессионалом станет. Глядишь, со временем к нему прислушиваться начнут. Впрочем, не факт. У нас вообще критика не в почете — так же, как реклама. Максимум информации, который отыщется и в критике, и в рекламе — это анонс. Мол, наконец-то вышли в свет такие и сякие новинки. А все характеристики со спокойной душой можно пропустить мимо ушей. Потому что ни крупицы правды или даже независимого мнения в реклама или в критике не содержится. Нерентабельно это — правду искать или собственное мнение формировать ради дешевой одноразовой статейки в дешевом одноразовом печатном издании. Разве что репутации ради, чтобы приличное впечатление о себе составить: такой-то — он профессионал, ему доверять можно, он фишку сечет и дело говорит.
   Наверное, все дело том, какое положение в культуре занимает критика: если она уже доросла до социального механизма и регулирует производство и потребление какого-нибудь «культурного продукта» — это одно; а если просто-напросто липнет к «идеологической концепции», словно жвачка к кошке — это другое. В первом своем состоянии критика необходима качественная, профессиональная, мобильная и пригодная для целевого использования — вроде хорошего автомобиля. Во втором — не требуется ничего, кроме цепкости и прилипчивости. Критику, конечно, можно использовать и в качестве маскхалата для сплетни, но подобный товар подлежит если не уничтожению, то как минимум осуждению.
   И сплетню тоже надо уметь усваивать. Будто калорийную пищу. Знаменитая польская журналистка Янина Ипохорская однажды заметила: «Умные люди знают, что можно верить лишь половине того, что нам говорят. Но только очень умные люди знают, какой именно половине». Притом, что большинство критиков, более достойных звания сплетников вываливают информацию кучей, напоминая мусорщика на свалке: если в этой груде и имеется ценное вторсырье — сортировать его не моя задача. К тому же чайки, воронье, крысы и прочие любители отбросов сожрут все, что ни дай. У критиков, тяготеющих к снобизму — своя непревзойденная тактика. Блохоискательство называется. В любом произведении предостаточно сыщется неточностей, невнятностей, темных мест и всяческой мутотени. Их можно всласть помусолить, демонстрируя свою эрудицию: провести кучу параллелей с теми или иными «культовыми объектами»; уличить художника в незнании сексуальных пристрастий Бенвенуто Челлини или Бенито Муссолини; интерпретировать так, сяк, наперекосяк все метафоры-гиперболы; пересчитать плеоназмы и тавтологии, а заодно опечатки и недочеты; поставить всему произведению «четыре с минусом», после чего снисходительно согласиться с тем, что оное произведение вполне можно счесть созданным и существующим.
   Кстати, подобные критики-сплетники, равно как и критики-снобы сами ни на какую созидательную деятельность неспособны. Их не хватает и на то, чтобы создать собственную систему взглядов и оценок. Почему? Да потому, что, вращаясь в своей орбите, они воспринимают все сущее в виде скопления дефектов — самых разных, больших и маленьких. И критик-инвалид, переквалифицировавшись в творца, боится, что его детище будет тоже того — с изъянцем. Значит, родитель корявого создания непременно подвергнется критике — а кому, если не ему, знать, что  придется выслушать.
   И он, даже если решится на творческий акт «не без последствий», будет без конца сомневаться в себе и в своей работе, править содержание и выбирать наилучший момент для публикации. И одновременно — впустую надеяться на целый комплекс мер, который (якобы) поможет сократить объем претензий или вовсе свести оный к нулю. В силу своей специализации он не верит в несущественность того, что говорят критики — особенно постфактум, когда объект уже в наличии. Для «недокритика» невыносима сама мысль, что некоторые творческие личности никогда не читают  отзывов, а просто измеряют их линеечкой. И не потому, что он так уж верит в исключительную ценность своего критического опуса. Просто если не получилось укусить автора за мягкое место, как ему, критику, исполнить свое природное предназначение, сходное с функцией постельного клопа? По-моему, нечего ему жаловаться. Игра на нервах, игра на бирже творческих акций, игра на «кошачьем клавесине» — у сплетника и у сноба масса работы. Вернее, игр.
   К тому же, если разобраться… Всякая творческая натура довольно внушаема, неустойчива или просто истерична, но готовую вещь  по первому зову критики перекраивать не станет. И ее реакция на неконструктивную критику — глубокая, продолжительная депрессия, но уж никак не переделка законченного в соответствии с чьим-то представлением о талантливом произведении. И неважно, узнает ли художник про сплетни и слухи, гуляющие в головах «зрительско-читательских масс». Для акта созидания, например, неважно. А для акта продажи, наоборот, важно весьма. Поэтому критика, как правило, — это орудийный расчет, палящий по кошельку спонсора и по самолюбию заказчика. С ними и заигрывайте, господа критики. Художник, ввязавшись в эти соития, способен только напортить — и своему имиджу, и своему уму. Не верите? Исторический пример.
   Вот интересно, что было бы с «Ревизором», если бы Гоголь послушался критика Сенковского? Того, который в своем «разборе полетов» присоветовал ввести в пьесу «еще одно женское лицо»: «Оставаясь дней десять без дела в маленьком городишке, Хлестаков мог бы приволокнуться за какою-нибудь уездной барышней, приятельницею или неприятельницею дочери городничего, и возбудить в ней нежное чувство, которое разлило бы интерес на всю пьесу». Сенковский всерьез полагал, что произведению не хватает «забавных черт соперничества двух провинциальных барышень» и великодушно передал «эту мысль благоуважению автора, который без сомнения захочет усовершенствовать свою первую пиесу». К счастью, Гоголь не захотел. Он был раздражен и оглушен: кроме первых критических (а если быть откровенным, то кретинических) статей, писателя погребла лавина не менее идиотских устных отзывов. «Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях. Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против меня… Теперь я вижу, что значит быть комическим писателем. Малейший признак истины — и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия». А вскоре Гоголь впал в то самое состояние, которого, кажется, и добивается неконструктивная критика, долбя автору башку и самоутверждаясь на его костях посредством половецких плясок: «Чувствую, что теперь не доставит мне Москва спокойствия… Еду за границу, там размыкаю ту тоску, которую наносят мне ежедневно мои соотечественники». И не стал больше слушать ничьих благоглупостей, переданных его «благоуважению», а уехал в чрезвычайно скверном расположении духа.
   Но если просто сбежать нет возможности, а сидеть и пережидать, пока всякие Сенковские и иже с ними ахинею несут, не хватает терпения — всякий убивает время по-своему. Люди спокойные, устойчивые к испытаниям переключают внимание на другие занятия. Люди мягкие, импульсивные взрываются фейерверком в ответ на каждый очередной отзыв. Но те, кто в силу профессиональной принадлежности обзавелся пиететом по отношению к этим самым критическим отзывам — они статья особая. Поневоле, находясь в убеждении, что конъюнктура для произведения — главное, потенциальный творец впадает в популизм. Это примерно то же, что и политик, обещающий «в порыве избирательной кампании» повышение выплат населению в сто раз и отсрочку расплат с государством на сто лет. Короче, вместо того, чтобы дело делать или агрессию сливать, критик, переквалифицировавшийся в автора, принимается за блохоискательство: за поиск и искоренение всего, за что его самого могут покусать коллеги-клопы. А это занятие безнадежное, настоящая психологическая ловушка для авторов. Уж я-то знаю. Довести порождение своего разума до совершенства — мечта, и притом несбыточная, а вот прилизать, пригладить, выморить последние искры живости и спонтанности — это как раз реальность. И притом безрадостная.
   Вот что получается, если сделать обожаемое развлечение — в данном случае толки, пересуды, слухи и домыслы — своей профессией. В общем, даже не старайся: потеряешь все — и любимый релаксант, и независимость мышления. А коли вознамерилась стать критиком — не действуй из побуждений «я, как член такой-то группировки, это произведение похвалить (или порицать) не могу — корпоративные интересы не позволяют». Работа, конечно, не то, что приятная болтовня в курилке. Между приятным трепом и трудами ради хлеба насущного есть все-таки разница. Но и превращать свою трудовую деятельность в железную деву и в испанские сапоги, которые сжимают твое «я» тисками корпоративных интересов — неверный выбор.
   Между прочим, удовольствие вполне способно испариться не только в процессе превращения в трудовую деятельность, но и оставаясь удовольствием. Вернее, «большим торжеством» и «самым счастливым мгновением в жизни». Как это возможно? Да элементарно, Ватсон. Ведь я говорю о свадьбе!
  
         Свадьба, ремонт, пожар, потоп…
   
   Тишину в нашей квартире разрезал телефонный звонок. Я подошла. На другом конце трубки радостно визжал женский голос: «Лялька! Ура-а-а! И-и-и! Со мной такое! У меня это! В общем, не телефонный разговор! Я щас приеду! Я заму-уж выхожу-у-у! И-и-хи-хи!» Счастливая невеста даже не удосужилась представиться. Но из всех знакомых мне дев ближе всех к брачанию была Лариска. Она, не она? Ладно, что гадать, лучше спущусь-ка я в магазин за тортиком. А там, глядишь, и выясню, насколько у меня хорошо с дедукцией. Когда я вернулась, крики неслись уже из нашей квартиры: «Тетя Аня-я-я! Майка-а-а! Ви-и-и!» В прихожей Лариска прыгала и вертелась вокруг матери и Майки. «Солнышко, я так за тебя рада!» — сказала мама и обняла Лариску. В маминых объятиях Ларка затихла, прекратила скакать и лишь всхлипывала: «Тетя Аня, я так счастлива, так счастлива!» Тут я попала в Ларискино поле зрения, и тактический ход матери пошел коту под хвост. Лариска вырвалась из ее объятий и бросилась на меня. И все повторилось по новой: «Лялька! Ви-и-и! У-у-у! Я замуж выхожу-у-у!» Я быстро отдала торт матери и открыла объятья навстречу.
   Так неожиданно в моей жизни снова объявилась Лариска. Я уж грешным делом думала, что она обиделась на меня из-за Пети (см. «Бокс, лохотрон и кодекс самурая»). Когда какая-нибудь парочка расстается, то следующим этапом идет дележка бывших общих друзей. Человека припирают к стенке, смотрят испытующим взглядом в глаза и требуют ответа: на чьей он стороне, чьим другом он останется по жизни? Компромиссы неуместны. Объяснение дрожащим голосом, что обе стороны конфликта тебе остались по-человечески симпатичны, расценивается как предательство. И взрослые люди в этом плане совсем не отличаются от малолеток. Я хорошо помню, как расставались хорошие знакомые родителей. В нашем доме постоянно звонил телефон, и разругавшиеся супруги неумолимо требовали отца и мать к ответу: «Кому из нас вы подарили музыкальный центр на годовщину свадьбы? А «Историю искусств» Грабаря?!» Жалобное лепетание предков, что они все дарили им обоим, отметалось как буржуазный оппортунизм, совершенно неуместный в отношениях «прогрессивно мыслящих людей». Поэтому после расставания с Петей я старалась не обременять Лариску своим обществом, впрочем, и Лариска тоже меня не напрягала. Я полагала, что наши отношения сошли на нет. И, если мы когда и встретимся, то исключительно в обществе Таньки и Настьки (см. «Кредо плохой девочки»), где в аромате легкого взаимного раздражения проявятся шлейфовые ноты нашей с Лариской взаимной неприязни.
   Счастливый человек готов полюбить весь мир, он не склонен, как шахматист, просчитывать дальнейшие ходы, и Лариска тому подтверждение.
   А кто счастливчик? — спросила я, хотя мне и не надо было догадываться.
   Сережа, Сережа! — затараторила Лариска и показала мне палец, а на — пальце маленькое колечко с бриллиантиком.
   Круто, — хмыкнула я, — пойдем к матери с Майкой, похвастаемся.
   Я не намерена в одиночку расхлебывать Ларискино буйное помешательство. Уже за столом Лариска, наконец, объявила причину своего визита. Ей хотелось, чтобы я была свидетелем на ее свадьбе.
   А Танька с Настькой не обидятся? — дипломатично поинтересовалась я.
   Знаешь, — хихикнула Лариска, — если кто-нибудь из них стал бы моей свидетельницей, я чувствовала бы себя под конвоем. На собственной свадьбе! Я хочу свидетельницу веселую, красивую и легкомысленную. А этот светлый образ, Лялька, явно с тебя писали.
   Здорово! — съехидничала Майка, — Лялька, тебе на шею нацепят красную шелковую тряпку с надписью и заставят отдавать пионерский салют толстой тетеньке в ЗАГСе! А рядом будет стоять свидетель жениха с полотенцем через плечо и с красной от смущения рожей. Их еще дружками называют, — проявила Майка неожиданные познания.
   Да никто не собирается писать на твоей сестре слова, как на заборе, — успокоила ее Лариска, — И полотенца у нас приличные — только махровые. Так что свидетель тоже обойдется без утиральника.
   А Петя будет? — спросила я у Лариски, когда мы остались вдвоем.
   Да. Со своей новой девушкой, так что не волнуйся.
   Ни фига себе «не волнуйся»! Быстро он меня забыл! Вот и верь мужикам после этого.
   Ах ты жадина! А девчонка у него ничего, хорошая. Жалко, что проходной вариант.
   В смысле?
   Ну, это когда, не переболев после одного расставания, тут же заводят себе другую. Для полноценности. Потом приходят в себя и бросают.
   Думаешь, Петя на такое способен?
   Откуда знать, кто на что способен? Я иной раз такое сотворю, у самой глаза на лоб лезут.
   А где справлять будете?
   Еще не решили. Родители должны собраться, обсудить. Мы с Сережей хотим за городом, рядом с дачей: сельская церковь, столы под тентом, травка, цветочки, все такое. Стиль «пейзан». Часть гостей потом можно в доме уложить. А еще я платье хочу все такое суперское, без оборок и рюх. В общем, папы-мамы с обеих сторон на днях встретятся, будут договариваться.
   Они уже знакомы? Ладят?
   Да. Один раз встречались. Мило улыбались. Вроде ничего. А Сережа моим нравится. Даже бабуле.
   Это сильно! Ларискина бабуля тот еще экспонат! Патриарх, вернее, матриарх большого семейства, основательно съехавший с катушек. Бабуле около восьмидесяти лет, но самоощущения на все сто пятьдесят. Вероятно, поэтому она ведет себя, словно персонаж из пьесы Островского. Эдакая купчиха-самодур. Конечно, возраст дает себя знать, но Ларкина бабуля любит подыгрывать своим маразмам. Уж больно они у нее продуманные. Ее последней любимой фишкой еще на моей памяти стала демонстративная подготовка к собственным похоронам. Все вещи, которые бабуле покупались и дарились, она аккуратненько припрятывала в шкафу необъятных размеров, занимавшем чуть ли не треть ее комнаты. Откладывала на похороны. А сама ходила в старом потертом халате, на который время от времени собственноручно ставила заплатки. Этот халат, оказывается, жив до сих пор. Точнее, ткань самого халата истлела, и теперь бабулино одеяние состоит из одних заплат.
   А еще, как рассказала Лариска, бабуля рассталась со своей косой и сменила ее на ирокез. То есть подстригли бабушку благообразненько под каре, чтобы волосы удобней было убирать гребенкой. И по утрам причесанная бабуля выглядит вполне прилично. Но днем бабуля спит: то на одном боку, то на другом. Волосы у нее поднимаются вверх и заминаются с обеих сторон, образуя ирокез. А поскольку бабуля не считает нужным уделять внимание своей внешности, по крайней мере, до следующего утра, то вечерами радует взор домочадцев, являясь перед ними в облике представителя племени гуронов. И притом воинственно настроенного. И никто не в силах заставить ее причесаться. Надо же! Оказывается, даже такие монстры-декаденты способны испытывать симпатии. Сережу бабуля зовет «внучком» и всегда в спорах принимает его сторону.
   Через неделю Лариска мне расскажет в лицах и красках о встрече предков. К приходу Сережиных родителей дома у Лариски прибрали квартиру, запекли баранью ногу и одели бабушку в новое платье, несмотря на все ее сопротивление. Какое-то время бабуля сидела тихая и обиженная, утомленная усилиями бесплодной борьбы. Потом, полная кротости, пожаловалась на слабость и попросилась прилечь до прихода гостей. Когда будущие родственники прибыли, бабуля уже спала крепким сном и будить ее не стали.
   Сережины родители пришли на встречу с будущими родственниками в прекрасном расположении духа. Как спортсмены приходят на товарищеский матч с заведомо слабым противником. Есть прекрасная возможность поразмяться и, не особенно напрягаясь, показать свое превосходство. Основной движущей силой Сережиных родаков был дух соревнования. Причем очень боевой. Вероятно, благодаря ему четверть века назад два провинциала смогли осесть в Москве и выбиться в люди. Когда же молодая чета закрепилась на завоеванных высотах, их главным жизненным кредо стало «быть как люди». Позже, когда надобность биться за место под солнцем исчезла, у них в мозгу родилась новая напасть: страх проколоться. Больше всего на свете они боялись выглядеть смешными, а потому всю жизнь балансировали, точно канатоходцы, в жестко ограниченном пространстве того, что считали для себя допустимым и не зазорным.
   Жизнь с вечной оглядкой изнуряла, раздражала, но не давала испустить бодрый дух соревновательности. А также заставляла взирать на проигравших свысока, пусть даже те были не в курсе, что участвуют в некоем состязании. Возможность диктовать свою волю поднимала Сережиных папашу и мамашу в собственных глазах и доставляла кучу неудобств окружающим. Однако Ларискины родители были незнакомы с поведенческими особенностями своей новой родни, а потому встретили будущих кумовьев (кажется, эта степень родства именно так называется?) с искренним радушием. Начало встречи не предвещало никаких осложнений: выпили за детей, за здоровье. Столкновения начались, когда заговорили о деле. Сережины родители пришли в ужас от идеи празднования свадьбы за городом.
   У меня один сын, — рявкнул Сережин отец, — и я не позволю устраивать вместо свадьбы пикник на обочине!
   Но ребята хотят праздновать именно так! — попытались вступиться Ларискины родители за слегка подросшее, но бесправное поколение.
   А зачем потакать разным глупостям? А если они с Останкинской башни прыгать захотят? Или в воде с акулами?
   Но это их свадьба! — Ларискина мать все еще надеялась умиротворить новоиспеченную родню.
   Их-то их, — не унимался Сережин отец, — только там, кроме соплячья, наверняка и ваши родственники будут! И коллеги по работе, и друзья! Я, например, своего босса собираюсь пригласить! Куда спрашивается? На пенек? В шалаш у дачки? Комаров кормить?
   Зачем в шалаш? Разобьем тенты и шатры и вообще все очень красиво устроим. Без комаров.
   Ага, с шашлыками и барбекю. А то ни у кого нет больше дачи и мангала на участке!
   Можно и без шашлыков обойтись. На открытом огне и без них разных вкусностей приготовим. Повара хорошего наймем.
   Ну и кто приедет за сто верст эти вкусности есть? Кто захочет время гробить? — Сережин отец свято отстаивал гипотетические интересы своего начальства.
   Все те, кому свадьба наших детей не безразлична! И, пожалуйста, не волнуйтесь, мы сможем решить все вопросы и с транспортом, и с размещением гостей.
   А нельзя ли без этих хлопот обойтись? Почему нельзя снять приличный ресторан в центре и там отгулять, как люди?
   Дорого, па, нерентабельно, — решил подать голос Сережа, — У тебя много лишних бабок карманы оттягивают? Ты что, в «Национале» или в «Савойе» гудеть собираешься?
   А нам с твоей матерью родители, между прочим, в «Берлине» свадьбу устроили, не поскупились. А ты свою свадьбу собираешься устраивать на травке под кустом?
   Тебе уже объяснили как. Давай обсудим детали, а?
   Что тебя так на природу потянуло? — подала голос Сережина мать, — И потом: все приличные люди расписываются в Грибоедовском!
   Чем вас венчание не устраивает? — огрызнулся Сережа.
   Слушай! — снова вскипел Сережин отец, — Нас все устраивает. Распишись в Грибоедовском, обвенчайся в Елоховской и поедем в ресторан праздновать! А если вам на травку приспичило — поезжайте на Ленгоры: и смотровая площадка рядом, и центр недалеко, там и обвенчаться можно. Очень модная церковь!
   Это что же, — раздался из коридора громкий сварливый голос, — мою внучку не отец Кирилл венчать будет, а какой-то посторонний модный поп, который, небось, и бардаки освящать ходит?! А меня значит, мил человек, когда время придет, в дискотеке отпевать будут, чтобы не дай Бог начальство твое не обеспокоить?!
   Мама! — с застывшими лицами в ужасе хором прошептали Ларискины родители и всеобщему взору открылось видение: на пороге гостиной стояло мрачное существо в рубище из заплат и с ирокезом из седых волос, грозно торчащим вверх, — То есть… это наша мама, Акулина Гавриловна. Познакомьтесь.
   Ларискина бабуля мирно спала в своей комнате, но громкие голоса из гостиной ее разбудили. И она решила выйти пообщаться с потенциальными родственниками. Правда, платье, в которое ее одели, показалось ей слишком нарядным для такого случая. «И так уже измялось, пока я тут дремала. Похоронить не в чем будет!», — решила она и тихонько переоделась в свой привычный «плюшкинский» халат. В нем и предстала перед гостями. Славный вождь племени гуронов на тропе войны. «М-да, — охнул про себя Сережин отец, — с этим сокровищем в «Метрополь» соваться… себе дороже». Он вдруг оробел, как робеет всякий демагог, неожиданно нарвавшийся на собрата с более мощной харизмой. А, может, просто бабулина хламида с ирокезом повергли его в шок.
   Этим его замешательством Акулина Гавриловна и воспользовалась:
   Ну что, родня? — гаркнула она, тяжело приземляясь на стул, — Место свадьбы изменить нельзя! Давайте выпьем за знакомство! Как звать-то вас, горемычные?
   После, вспоминая эпохальную встречу родителей, Сережа с Лариской изумлялись тому, как бабуля сумела всех обломать и настоять на своем.
   Баба Лина — человек! — восхищался Сережа, — Я ей обязан. Непременно надо ей боевое копье подарить и палочку в нос. Как ты думаешь?
   Дело хорошее, — хихикнула Лариска, — только она носить это все равно не будет, припрячет в шкаф для похорон.
   Назревавший скандал так и не состоялся. Предки остались в прохладном состоянии «худого мира». Сережиным родителям пришлось отступить и выпускать пар на стороне. Ларискиным родителям не пришлось капитулировать и подчиняться против своей воли. А это значило, что свадьба их детей все-таки должна состояться.
   И начались приготовления. Первый закон устройства классической свадьбы — «до премьеры живьем дойдут не все»! Почему? Слишком часто в одно и то же время в одном и том же месте собирается некое принудительное сообщество людей, которым постоянно приходится друг другу уступать. А еще обуздывать свои принципы, которыми в мирное время они бы нипочем не поступились. И к тому же тихо беситься от мысли, что весь этот ад — только начало большого пути. Потери противника в расчет не берутся: и его нога, стоящая на горле своей песни, не идет ни в какое сравнение с твоей собственной задней конечностью, в том же положении находящейся. Ты в этой позе страдаешь, а он, гад, в той же самой раскоряке небось жирует: жизни радуется и розы нюхает, а еще втихаря смеется над твоими неприятностями.
   Через месяц после начала приготовлений к свадьбе Лариска называла Сережу не иначе как «Монтеккович», а он ее, соответственно, «Капулеттьевной». Бабуля же Ларискина, спасительница с ирокезом, теперь держала стойкий нейтралитет, то есть отвешивала всем сторонам ехидства и сарказма в равной степени, чтоб не расслаблялись и не теряли спортивной формы. Родители Сергея, периодически получая от бабули по полной родственных подначек на правах старшего, теперь тоже ратовали за «сельскую» свадьбу. Поскольку Ларискины родители им объяснили, что только присутствие отца Кирилла делает Акулину Гавриловну тише воды, ниже травы, при нем она вспоминает о любви к ближнему и становится доброй христианкой. К тому же Сережиному отцу все тот же босс выразил свое одобрение и сказал, что в Европе предпочитают играть свадьбу именно так. И теперь бедолага со всем занудством и ответственностью выкладывался в благоустройство торжества.
   Тем временем Лариска горько рыдала на моем плече, после того как Сережа три раза подряд забраковал выбранные ею свадебные платья:
   Я и не предполагала, что у нас такие разные взгляды на жизнь! Он ведет себя как нудный старый хрен! Как его папочка!
   Должна признать, что он прав, как бы ни противно тебе это было слышать. Наряды просто «писк-визг», но они не для церкви. Тебя бабуля в таком виде к отцу Кириллу не подпустит. Впрочем, если учесть, что он тебя крестил в младенчестве и все твои прелести уже видел…
   Ну вот! И ты на его стороне! Как я одинока! Все против меня! Я — сирота!
   Обратись к Настьке с Танькой — они тебя поддержат. Будете выступать вместе: трио «Клуб одиноких сердец». Гвоздь программы — забойный песняк: «И нет нам в этом мире равных, красоткам умным, но бесправным!» Рифму только отдай текстовику — поправить.
   Несмотря на иронию, признаюсь: я и не думала сердиться на Лариску, хотя порой и у нас возникали стычки. В обстановке повышенной напряженности искра била из всех. Очевидно для того перед свадьбой и устраивают мальчишники с девичниками, чтобы все перебесились, выпустили пары и предстали перед алтарем в более-менее смиренном виде. Я не знаю, что было на мальчишнике у Сережи, но девичник у Лариски был по-настоящему ужасен. Типа все присутствующие решили проститься с детством здесь и сейчас. Самым невинным занятием оказался подсунутый Таньке с Настькой косячок. Две принципиально непьющие зануды сидели и хихикали, как два дельфина. А завтра они будут холодеть при мысли, что мы с Лариской все знаем про их моральное падение.
   Что заставляет будущих молодоженов устраивать перед «самым счастливым (ха-ха) мигом в жизни» такой вот забег на выживание: сто километров по Сахаре без воды, без обуви и без группы поддержки? Чтобы точно знать, кто из них не верблюд и кого придется к финишу на горбу переть? А если оба не верблюды? Тогда, значит, и жениться не стоит? Или это старинная мудрость, помогающая усмирить нрав молодых хотя бы на время медового месяца? Ведь по сравнению с «подготовительным этапом» все, что следует за  свадьбой, покажется форменным раем и благодатным краем. И будут новобрачные ворковать, аки голуби, хотя впоследствии, оправившись от психотравм, полученных во время подготовки и собственно торжества, они превратятся… в тех же голубей. Только из другой традиции — из дальневосточной. Здесь они символизируют коварство и похоть. Здесь змеи куда привлекательнее и чище — в нравственном смысле.
   Как видите, дорогие читатели, мучения могут не только последовать за  удовольствиями, но и предшествовать  оным. И какой только хренотени не придумают люди, чтобы придать ритуалу торжественности! Как будто без мучений и радость не полна. Нарочно это делается или так нечаянно выходит, я, пожалуй, подумаю в следующей книге. В той, которая называется «Пасьянс или шахматная партия».