6. Мужчины, выбирающие женщин, которые любят слишком сильно

Она — скала,
на которую я могу опереться,
Она — солнце моего дня,
И мне все равно,
что вы скажете о ней;
Боже, она взяла меня к себе
и сделала меня всем,
Что я есть сегодня.

«Она — моя скала»


Как это происходит с мужчиной? Каковы его чувства и переживания в первые моменты встречи с женщиной, которая любит слишком сильно? Что происходит с его чувствами по мере продолжения взаимоотношений, особенно если он меняется в худшую или лучшую сторону?

Некоторые из мужчин, чьи истории приведены ниже, приобрели глубокие знания о себе и подробно разобрались в схемах взаимоотношений с женщинами, которые связали с ними свою жизнь. Некоторые из них, выздоравливающие от болезненных пристрастий, имеют многолетний опыт терапевтического лечения в обществах «Анонимных алкоголиков» или «Анонимных наркоманов» и поэтому разбираются в причинах своей привлекательности для со-алкоголиков женского пола, пытающихся облегчить их страдания. Другие, не имевшие проблем с наркотическими веществами, тем не менее прибегали к традиционным методам терапии, помогавшим им лучше понять себя и свои взаимоотношения с женщинами.

Хотя эти истории различаются в деталях, в них всегда присутствует притягательная фигура сильной женщины, каким-либо образом обещающей мужчине восполнить качества, отсутствующие в его характере или в его жизни.

Том: Сорок восемь лет; трезвенник с двенадцатилетним стажем; отец и старший брат умерли от алкоголизма.

— Помню вечер, когда я встретился с Элейн. В загородном клубе были танцы. Нам обоим было чуть больше двадцати, и оба мы приехали в клуб со своими знакомыми. Выпивка уже успела превратиться для меня в проблему. В двадцать лет меня арестовали за вождение автомобиля в нетрезвом виде, а через два года я попал в серьезную аварию опять-таки из-за своего пьянства. Разумеется, тогда я не считал, что алкоголь вообще вреден для меня. Я был обычным парнем с радужными перспективами, умевшим весело провести время.

Элейн пришла с моим приятелем, который представил нас друг другу. Она оказалась очень привлекательной, и я был счастлив, когда мы поменялись партнершами на один танец. Естественно, в тот вечер я пил, поэтому вел себя довольно самоуверенно. Я хотел произвести на нее впечатление во время танца и сделал несколько рискованных пируэтов. Я так старался показаться ей ловким и раскованным, что буквально врезался в другую танцующую пару и чуть было не вышиб дух из незнакомой женщины. Я очень смутился и смог лишь промямлить, что мне очень жаль, но Элейн ничуть не растерялась. Она взяла ту женщину под руку, извинилась перед ней и перед ее мужем и проводила их к креслам. Она была так мила и обходительна, что муж, похоже, был только рад случившемуся. Потом она вернулась ко мне, очень обеспокоенная моим состоянием. Другая женщина могла бы рассердиться и уйти, не сказав ни слова. Вообще-то после такого позорного провала я сам был готов улизнуть от нее.

Мы с ее отцом всегда отлично ладили до самой его смерти. Разумеется, он тоже был алкоголиком. А моя мать любила Элейн. Мать постоянно повторяла, что мне нужна именно такая женщина, которая может позаботиться обо мне.

Долгое время Элейн поддерживала и защищала меня так же, как в тот первый вечер на танцах. Когда она наконец занялась собой и перестала облегчать мне мое пьянство, я заявил, что она больше не любит меня, и сбежал со своей двадцатидвухлетней секретаршей. После этого я быстро покатился под гору. Через полгода я впервые пришел на собрание «А.А.», и с тех пор больше не пью.

Мы с Элейн снова сошлись примерно через год после того, как я стал трезвенником. Это было очень нелегко, но мы по-прежнему сильно любили друг друга. Мы уже не те люди, которые сочетались браком двадцать лет назад, но, думаю, мы любим и сами себя, и друг друга больше, чем тогда, и каждый день стараемся быть честными по отношению друг к другу.

Что привлекло Тома к Элейн?

То, что произошло между Томом и Элейн, типично для первой встречи алкоголика и со-алкоголика. Он попадает в неприятную ситуацию, а она вместо того, чтобы с оскорбленным видом отойти в сторону, принимает решение помочь ему. Она сглаживает острые углы и делает обстановку более удобной для него и окружающих. Она предоставляет ему чувстве безопасности, обладающее для него могучей притягательной силой, так как его жизнь до встречи с ней становилась (или уже стала) неуправляемой.

Когда Элейн вступила в «Ал-Анон» и перестала мириться с болезненным пристрастием Тома, он поступил так, как поступает большинство наркоманов, когда их партнеры начинают выздоравливать. Он обставил ситуацию с наибольшим драматизмом и нашел замену для Элейн — другую женщину, готовую взять на себя роль спасительницы и утешительницы. Вскоре его состояние настолько ухудшилось, что у него осталось только два выхода: приступить к выздоровлению или умереть. Лишь когда альтернатива стала очевидной, он проявил готовность изменить свою жизнь.

Сейчас их отношения налаживаются — во многом благодаря тому, что оба обратились к помощи анонимных программ: Том — к «АА», а Элейн — к «Ал-Анон». Там они впервые в жизни начали учиться здоровому общению друг с другом, свободному от зависимости и манипулирования.

Чарльз: Шестьдесят пять лет, инженер-строитель на пенсии, имеет двоих детей; развелся, снова женился, теперь вдовец.

— После смерти Элен прошло два года, и я наконец начинаю понимать, что со мной творится. Я никогда не думал, что приду на терапию — во всяком случае, не в этом возрасте — но после ее смерти я стал таким озлобленным, что это пугало меня. Я не мог избавиться от подспудного желания причинить ей боль. Мне снилось, будто я бью ее, и я просыпался, выкрикивая оскорбления в ее адрес. Я думал, что схожу с ума. Наконец я набрался храбрости и обратился к врачу. Он такой же старый и консервативный, как я, поэтому, когда он посоветовал мне проконсультироваться у психолога, я проглотил свою гордость и сделал это. Я связался с людьми из «Хоспайс» (Дочерняя организация «Армии Спасения») в нашем городе, и они познакомили меня с терапевтом, специализировавшимся на помощи людям, перенесшим утрату близкого человека. Мое горе по-прежнему проявлялось во вспышках гнева, поэтому я считал себя уже ненормальным и с помощью терапевта начал разбираться, почему такое случилось.

Элен была моей второй женой. Моя первая жена Джанет до сих пор живет в нашем городе со своим новым мужем. «Новый» кажется мне довольно странным словом: ведь все это произошло двадцать пять лет назад. Мы с Элен познакомились, когда я работал инженером-строителем на государственной службе нашего графства. Она работала секретаршей в отделе планирования; я виделся с ней на работе и один-два раза в неделю — в маленьком кафетерии в деловой части города. Она была прелестной женщиной, немного застенчивой, но дружелюбной. Она всегда была прекрасно одета. По ее взглядам и улыбкам я догадывался, что нравлюсь ей. Наверное, я был немного польщен тем, что она заметила меня. Я знал, что после развода она осталась с двумя детьми, которых ей приходилось воспитывать в одиночку, и жалел ее. Как-то раз я предложил заплатить за ее кофе, и мы разговорились. Я не скрывал от нее, что женат, но, думаю, делал слишком сильный акцент на разочаровании своей семейной жизнью. Я по-прежнему не знаю, каким образом в тот день ей удалось внушить мне, что я замечательный человек, заслуживающий гораздо лучшей участи. Я уходил из кафетерия с таким чувством, будто вырос на целый метр. Мне хотелось видеть ее снова, хотелось испытать то, что я испытывал в ее присутствии: ощущение, что меня ценят. Может быть, в ее жизни просто не хватало мужчины, и я показался ей наиболее подходящим, но как бы то ни было, после нашей маленькой беседы я чувствовал себя большим, сильным и особенным.

Однако у меня не было намерения вступать с ней в близкие отношения. Раньше я не позволял себе ничего подобного. После войны я вернулся из армии к жене, ждавшей меня все это время. Мы с Джанет не были самой счастливой парой, но не были и особенно несчастными. Я никогда не думал о возможности изменить ей.

Элен уже дважды была замужем и много натерпелась от своих мужей. Оба бросили ее, и от каждого у нее осталось по ребенку. Теперь она растила детей одна, без всякой поддержки.

Наихудшее, что мы могли сделать, — это сильно увлечься друг другом. Я очень жалел ее, но знал, что мне нечего ей предложить. В те дни человек не мог получить развод так, как сейчас — просто потому, что ему этого захотелось. И конечно же, у меня не было достаточных средств. Я не мог потерять все, что имел, и начать все сначала с приглянувшейся мне женщиной, у которой было двое детей. Кроме того, я просто не хотел разводиться. Я больше не сходил с ума по Джанет, но любил своих детей и то, что нас связывало. Тем не менее по мере продолжения моих встреч с Элен положение начало меняться. Никто из нас не мог остановиться. Элен была одинока и говорила, что небольшая частичка меня для нее лучше, чем ничего. Я знал, что это правда. Как только у нас с Элен начался роман, вернуться обратно можно было, только причинив кому-то огромную боль. Вскоре я стал казаться себе отъявленным негодяем. Обе женщины рассчитывали на меня, а я предавал их обеих. Элен была без ума от меня. Она была готова на все ради того, чтобы увидеться со мной. Я пытался прекратить это, но когда я видел ее милое печальное лицо на работе, у меня разрывалось сердце. Примерно через год Джанет узнала о нашей связи и предложила мне либо прекратить встречи с Элен, либо уйти. Я снова попытался порвать с Элен, но у меня ничего не получилось. Кроме того, отношения между мной и Джанет сильно изменились. Казалось, у меня стало еще меньше оснований для окончательного разрыва с Элен.

Это долгая история. Мой роман с Элен продолжался девять лет. Все это время моя жена упорно старалась сначала удержать меня, а потом наказать за то, что я ушел от нее. Мы с Элен несколько раз жили вместе, потом снова разъезжались. Наконец Джанет устала от этого и согласилась на развод.

Мне по-прежнему страшно вспоминать, каким адом это было для всех нас. Думаю, за эти годы я растерял всю свою гордость. Мне было стыдно за себя, за своих детей, за Элен и ее детей, даже за Джанет, не сделавшую ничего, чтобы заслужить такое обращение с собой.

Наконец, когда Джанет прекратила сопротивление и развод был получен, мы с Элен поженились. Но что-то между нами пошло не так еще в процессе развода. Все эти годы Элен была теплой, любящей и соблазнительной — очень соблазнительной. Разумеется, мне это нравилось. Ее любовь удерживала меня, несмотря на все страдания, причиняемые моим детям, моей жене, ей и ее детям. В ее обществе я чувствовал себя самым желанным мужчиной на свете. Конечно, мы ссорились и до женитьбы, поскольку напряжение было огромным, но наши ссоры всегда заканчивались примирением и занятиями любовью. Я чувствовал себя более нужным и желанным, чем когда-либо раньше. То, что было у нас с Элен, всегда казалось таким правильным, таким особенным, что цена, которую приходилось платить, почти устраивала нас.

Но когда мы наконец смогли сойтись и спокойно осмотреться вокруг, Элен охладела ко мне. Она по-прежнему безупречно одевалась, когда шла на работу, но дома почти не обращала внимания на свой внешний вид. Я не возражал, но замечал это. Секс с ней тоже стал не таким волнующим; она больше не интересовалась мною. Я пытался нажимать на нее, но это только расстраивало меня. Представьте себе: я чувствовал себя менее виноватым и наконец готовым по-настоящему радоваться ее обществу, а она отталкивала меня!

Через два года мы спали в отдельных спальнях. Холодность и отчужденность между нами сохранялись до ее смерти. Мне и в голову не приходило уйти от нее. Как я мог — я же заплатил такую цену за то, чтобы быть с ней!

Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что в течение нашего романа Элен, наверное, страдала гораздо больше меня. Она не могла знать, кого я оставлю: ее или Джанет. Она много плакала и два раза угрожала самоубийством. Ей была ненавистна мысль о том, что она — «другая женщина». Но какими бы ужасными ни были эти годы, мы проявляли друг к другу больше любви и заботливости, чем в браке.

В браке с ней я чувствовал себя неудачником. Мне казалось, что я не могу сделать ее счастливой теперь, когда большинство проблем осталось в прошлом.

На терапии я пришел к пониманию многих вещей о себе. Вместе с тем я смог признать некоторые факты, касающиеся Элен, о которых мне не хотелось думать раньше. Ей гораздо лучше жилось в обстановке напряжения, психологического давления и секретности нашего романа, чем потом, когда все начало приходить в норму. Вот почему наша любовь умерла, когда роман закончился и началась супружеская жизнь.

Честно признав это, я начал преодолевать чудовищный гнев, который я испытывал по отношению к ней со дня ее смерти. Я сердился потому, что Элен обошлась мне слишком дорого: она стоила мне моего брака, любви и уважения моих детей. Полагаю, я чувствовал себя обманутым.

Что привлекло Чарльза к Элен?

Прелестная и чарующая при их первой встрече, Элен вскоре обеспечила Чарльза удовольствиями сексуальной жизни, слепой преданностью и любовью, граничащей с благоговением. Его сильное влечение к ней, несмотря на прочный, во многом здоровый брак, едва ли требует объяснений или оправданий. С самого начала и на протяжении долгих лет их романа Элен считала своей жизненной задачей укрепить его привязанность к себе и сделать терпимой и даже целесообразной его борьбу за разрыв отношений с женой.

Что действительно заслуживает объяснения, так это внезапная и практически полная потеря у Элен интереса к мужчине, ради которого ей пришлось столько ждать и страдать, сразу после того, как он смог свободно разделить с ней свою жизнь. Почему она любила его до безумия, пока он был женат, и быстро устала от его общества, когда он женился на ней?

Потому, что Элен хотела только того, чего не могла получить. Чтобы поддерживать длительные сексуальные отношения с мужчиной, ей требовалась гарантия определенной дистанции и недостижимости, предоставленная браком Чарльза с другой женщиной. Только на этих условиях она могла давать ему свою любовь и энергию. Она испытывала неудобство от настоящего партнерства, свободного от давления внешних обстоятельств, — от партнерства, которое могло развиваться и углубляться не в результате совместной борьбы против остального мира, а на другой, более здоровой основе. Чтобы поддерживать отношения, Элен нуждалась в возбуждении, напряженности и эмоциональных муках, причиняемых любовью к недоступному мужчине. Как только ее борьба за безраздельное обладание Чарльзом окончилась победой, она оказалась не способной к настоящей близости или хотя бы к проявлению нежных чувств. Победив, она фактически утратила интерес к своей победе.

Однако за долгие годы ожидания она проявляла все признаки женщины, которая любит слишком сильно. Она искренне страдала и тосковала по мужчине, которого она любила, но которым не могла по-настоящему обладать. Она считала его центром своего существования, важнейшей движущей силой своей жизни, но лишь до тех пор, пока не получила его. Реальность его близости как партнера в отсутствие «горько-сладкой» романтики их незаконной связи оказалась не в силах пробудить в ней тот страстный восторг, который она испытывала с тем же самым мужчиной на протяжении девяти лет.

Часто наблюдается следующее: когда двое людей, состоящих в длительной связи друг с другом, наконец принимают решение вступить в брак, в их взаимоотношениях появляется надлом, пропадает возбуждение, и любовь уходит. Это не обязательно происходит потому, что люди охладевают друг к другу. Возможно, причина в том, что, приняв такое решение, один из них или оба переоценили свою способность к близости с другим человеком. При взаимоотношениях, не основанных на взаимных обязательствах, углубление близости кажется залогом их надежности. При возникновении взаимных обязательств эмоциональное отчуждение часто является следствием попыток защитить себя.

Именно это произошло между Элен и Чарльзом. Чарльз со своей стороны игнорировал любые признаки отсутствия эмоционального участия со стороны Элен, потому что чувствовал себя польщенным ее вниманием. Он вовсе не был пассивной жертвой ее манипуляций, добровольно отказавшись увидеть ту часть характера Элен, которая не совпадала с его представлением о себе — представлением, которое она укрепляла и в которое ему хотелось верить. Много лет он жил с Элен в тщательно построенном мире фантазий, не желая подвергать опасности иллюзию, тешащую его самолюбие. Его гнев после смерти Элен был большей частью направлен против него самого: он с опозданием признал свою близорукость и ту роль, которую он играл в создании и увековечивании фантазии о всепоглощающей любви, нашедшей свое воплощение в совершенно бесплодном браке.

Рассел: Тридцать два года; социальный служащий, разрабатывающий общественные программы для малолетних правонарушителей.

— На детишек, с которыми я работаю, производит большое впечатление татуировка на моей левой руке. Она многое говорит о моей прежней жизни. Я сделал ее в семнадцать лет. Мне хотелось вытатуировать свое имя, поскольку я был уверен, что в один прекрасный день я буду лежать на земле мертвый и никто не узнает, как меня звали. Я считал себя чертовски нехорошим парнем.

До семи лет я жил с матерью. Потом она вышла замуж, и мы с ее мужем здорово не поладили. Я часто убегал из дома, а в те времена за такое обычно запирали в каком-нибудь исправительном заведении. Сначала это был детский дом, потом приемные родители, потом снова детский дом. Вскоре я попал в Бойз-Кемп (Вид правительственных заведений с относительно мягким режимом для трудных подростков), а потом в Ассоциацию по надзору над трудными подростками. По мере взросления я несколько раз сидел за решеткой и наконец оказался в настоящей тюрьме. К двадцати пяти годам я перепробовал все исправительные учреждения, которые мог предложить штат Калифорния, — от лесного молодежного лагеря до камеры строгого режима.

Не стоит и говорить о том, что тогда я проводил взаперти гораздо больше времени, чем на воле. Но я все-таки умудрился познакомиться с Моникой. Как-то вечером в Сан-Хосе мы с приятелем обкатывали «взятый взаймы» автомобиль. Мы заехали в придорожное кафе с гамбургерами и припарковались рядом с двумя девушками. Пошли шуточки и разговорчики; вскоре мы уже устроились на заднем сиденье их машины.

Мой приятель был настоящим ловеласом. Он держался невозмутимо и уверенно, поэтому в женском обществе я предоставлял ему возможность вести все разговоры. Он всегда мог заинтересовать пару девчонок и зацепить их, но право выбора принадлежало ему — за хорошо подвешенный язык и проделанную работу. Однако в тот вечер мне было не на что жаловаться, поскольку он поладил с маленькой сексуальной блондиночкой, сидевшей за рулем, а я остался с Моникой. Ей было пятнадцать лет. Она была действительно очень миленькая — вся мягкая, восторженная и заинтересованная. Она с самого начала понравилась мне своей внимательностью и заботливостью.

Должен сказать, что, отсидев срок, вы узнаете, что в мире есть немало женщин, считающих вас подонком, с которым не стоит иметь никаких дел. Но есть и другие, которым вы нравитесь. Их очаровывает сама идея завязать отношения с подобным человеком. Они видят, какой вы плохой и большой, и начинают совращать вас, чтобы потом усмирить и заставить ходить по струнке. Или им кажется, что вас несправедливо обидели, жалеют вас и хотят помочь. Моника явно принадлежала к тем, кто хочет помочь. Она в самом деле была славной девочкой — никаких нападок, никакой язвительности. Пока мой приятель развлекался с ее подругой, мы с ней гуляли под луной и разговаривали. Она хотела знать обо мне все. Я немного подредактировал свою историю, чтобы не напугать ее, и рассказал ей массу печальных вещей. Например, как мой отчим ненавидел меня и как я жил у этих проклятых приемных родителей, которые били меня и тратили деньги, отпущенные государством на мое воспитание, на собственных детей. Пока я говорил, она крепко сжимала мне руку, гладила по плечу, а потом в ее больших карих глазах даже появились слезы. Так что когда мы распрощались, я уже по уши влюбился в нее. Приятель принялся расписывать сочные подробности своей встречи с блондинкой, но мне даже не хотелось слушать. Моника дала мне свой адрес и номер телефона. Само собой, я собирался позвонить ей на следующий день, но при выезде из города полицейские задержали наш автомобиль, потому что он числился в розыске. В это время я думал только о Монике. Я был уверен, что это конец: ведь я говорил ей, как сильно я хочу исправиться и пойти по прямой дорожке.

Снова оказавшись в Ассоциации по надзору, я решил рискнуть и послал ей письмо. Я написал, что отбываю срок, но на этот раз за то, чего я не делал — копы якобы арестовали меня из-за того, что я им не нравлюсь и давно был у них на заметке. Моника сразу же прислала ответ и следующие два года продолжала писать мне почти ежедневно. Мы писали только о том, как сильно мы любим друг друга, как нам не хватает друг друга и чем мы будем заниматься, когда меня выпустят.

Ее мать не позволила ей встретить меня в Стоктоне после освобождения, поэтому я поехал в Сан-Хосе на автобусе. Я был взволнован и в придачу сильно испуган. Наверное, я боялся, что в конце концов окажусь не нужен ей. Поэтому вместо того, чтобы сразу же отправиться к ней, я отыскал кое-каких старых приятелей. Одно потянуло за собой другое. Мы начали большую гульбу, и когда ребята наконец отвезли меня к дому Моники, прошло целых четыре дня. Я был в самом плачевном состоянии. Мне потребовалось напиться хотя бы для того, чтобы набраться храбрости встретиться с ней. Я боялся, что она предложит мне катиться на все четыре стороны.

Слава Богу, ее мать была на работе, когда парни выгрузили меня на дорожку перед ее домом. Моника с улыбкой вышла мне навстречу. Она была рада видеть меня, хотя ничего не слышала обо мне после моего приезда в город. Как только я немного протрезвел, мы отправились на очередную потрясающую прогулку. У меня не было денег на развлечения и не было автомобиля, но ей было наплевать и на то, и на другое.

Долгое время я не мог сделать ничего плохого в глазах Моники. Она находила оправдания всему, что я делал и чего не делал. Я несколько раз сидел в тюрьме, но она все-таки приклеилась ко мне и вышла за меня замуж. Ее отец бросил семью, когда она была совсем малышкой, но ее мать ничего не забыла и очень косо поглядывала на меня. Я ей совсем не нравился. В сущности, мы с Моникой поженились случайно. Однажды меня арестовали за мошенничество и подделку чеков. Мать не разрешила Монике встретиться со мной, когда меня выпустили под залог, поэтому она сбежала, и мы поженились. Монике было восемнадцать лет. До суда мы некоторое время жили в отеле. Она работала официанткой, но потом ушла оттуда, чтобы иметь возможность каждый день приходить в суд на слушание моего дела. Потом я, само собой, отправился в тюрьму, а Моника вернулась домой. Они с матерью так часто ссорились, что в итоге Моника переехала в ближайший к тюрьме городок и снова устроилась на работу официанткой. Там был колледж, и я всегда надеялся, что она вернется к учебе: она была очень способной, и ей нравилось учиться. Но она заявила, что ей хочется только ждать меня. Мы переписывались, и она приходила на свидания так часто, как позволяли правила. Она много беседовала обо мне с тюремным капелланом, упрашивая его поговорить со мной и помочь мне. В конце концов мне пришлось попросить ее прекратить это. Я того парня на дух не переносил, мы с ним просто не могли нормально разговаривать.

Несмотря на визиты, она продолжала писать мне и присылала разные книги и статьи о том, как встать на правильный путь. Она постоянно твердила, что молит Бога о том, чтобы я изменился. Мне хотелось держаться подальше от тюрьмы, но я так долго «мотал срока», что больше ничего не умел делать.

Наконец что-то внутри меня щелкнуло, и я разработал программу, которая должна была помочь мне найти свое место в жизни. В тюрьме я поступил на курсы, а кроме того, закончил высшую школу и начал заочное обучение в колледже. Когда я освободился, мне как-то удалось уберечься от неприятностей и продолжить обучение. В итоге я получил диплом специалиста по общественной деятельности, но при этом потерял жену. Сперва мы упорно боролись за то, чтобы все было о'кей, но когда жизнь стала полегче и мы приблизились к тому, на что всегда надеялись, Моника стала более резкой и сердитой, чем когда-либо за годы наших бедствий. Она ушла от меня в то самое время, когда нам следовало бы быть наиболее счастливыми. Я даже не знаю, где она теперь. Ее мать отказывалась говорить со мной, и в конце концов я решил, что это не мое дело — искать ее, если она не хочет быть со мной. Иногда мне кажется, что Монике было гораздо проще любить свое представление обо мне, чем любить меня как человека. Мы любили друг друга, когда не могли быть вместе, когда у нас были только письма, свидания в тюрьме и мечты о будущем. Когда я начал воплощать наши мечты в действительность, она охладела ко мне. Чем быстрее мы приближались к среднему классу, тем меньше ей это нравилось. Наверное, она больше не могла жалеть меня.

Что привлекло Рассела к Монике?

Ничто в прошлом Рассела не подготовило его эмоционально или хотя бы физически для отношений с женщиной, основанных на любви и взаимных обязательствах. Большую часть своей жизни он активно искал ощущения силы и безопасности, либо убегая из дома, либо увлекаясь опасными эскападами. Посредством этой сильно увлекающей, волнующей и напряженной деятельности он неосознанно пытался избежать отчаяния. Он пользовался опасными предприятиями для того, чтобы избежать чувства безнадежности и беспомощности перед эмоциональной отчужденностью своей матери.

Встретив Монику, он был очарован ее ненавязчивой привлекательностью и нежностью. Вместо того, чтобы отвергать его за то, что он «плохой», она реагировала на его проблемы с искренним интересом и глубоким состраданием. Она сразу же дала ему понять, что готова помочь ему, и прошло совсем немного времени до того момента, когда ее готовность подверглась первому испытанию. Когда Рассел исчез, Моника стала терпеливо ждать его. Казалось, у нее было достаточно любви, выдержки и благоразумия, чтобы справиться с любыми безрассудствами Рассела. Однако, хотя может показаться, что Моника обладала огромной терпимостью к Расселу и его поведению, на самом деле верно как раз противоположное. Никто из них двоих не осознавал, что она может преданно ждать его лишь до тех пор, пока его нет рядом. Пока они были разделены, Рассел находил в Монике безупречного партнера, идеальную жену заключенного. Она охотно проводила свою жизнь в ожидании и надежде на то, что он изменится и они смогут быть вместе. «Жены заключенных», подобные Монике, представляют собой, наверное, крайнее выражение типа женщины, которая любит слишком сильно. Будучи не способными на какую-либо степень близости с мужчиной, они вместо этого живут фантазией, мечтой о том, какой сильной будет их любовь в неопределенном будущем, когда их партнер изменится и станет доступен для них. Но они способны на близость только в своих мечтах.

Когда Рассел совершил почти невозможное, покончив с тюрьмой и начав нормальную жизнь, Моника отшатнулась от него. Его присутствие в ее жизни потребовало угрожающей степени близости с ним; оно доставляло ей гораздо больше неудобств, чем его отсутствие. И, конечно, повседневная действительность в обществе Рассела никак не могла сравниться с идеализированным образом взаимной любви, которым она так долго любовалась. Среди заключенных бытует поговорка, что каждого из них по выходу из тюрьмы ожидает «кадиллак за углом» — идеализированная версия того, какой станет для них жизнь, когда они вернутся на волю. В воображении «жен заключенных» за углом припаркован не «кадиллак», символизирующий деньги и власть, а карета, запряженная шестью белыми, лошадьми, олицетворяющая волшебную романтическую любовь. Мечта этих женщин заключается в том, как они будут любить и получать любовь взамен. Как правило, им проще жить со своей мечтой, чем пытаться воплотить ее в реальной жизни.

Важно понять, что Рассел казался не способным полюбить по-настоящему, в то время как Моника со своим терпением и состраданием казалась способной на самые глубокие чувства. В действительности им обоим в равной степени не хватало способности любить. Поэтому они стали партнерами, когда не могли быть вместе, и поэтому их отношения распались вскоре после того, как они смогли быть вместе. Следует заметить, что в настоящее время у Рассела нет спутницы жизни. Он все еще борется со своими проблемами.

Тайлер: Сорок два года, администратор; разведен, детей не имеет.

— Пока мы с Нэнси еще жили вместе, я в шутку рассказывал знакомым, что при нашей первой встрече у меня так стучало сердце, что я не мог перевести дыхание. Это правда: она была медсестрой, работавшей на нашу фирму, а я проверял свою дыхательную систему в ее кабинете — вот откуда взялись сердцебиение и тяжелое дыхание. На обследование меня послал шеф: я набрал порядочно лишнего веса, и к тому же у меня начала побаливать грудь. Я был и впрямь в ужасной форме. Моя жена полтора года назад ушла от меня к другому мужчине, и так как я знал, что в таких случаях многие мужики начинают бегать по барам после работы, то просто оставался дома, смотрел телевизор и ел.

Я всегда любил поесть. Мы с женой много играли в теннис, и, полагаю, это сжигало лишние калории. Но после ее ухода теннис наводил на меня тоску. Черт побери, все наводило на меня тоску!

В тот день в кабинете Нэнси я узнал, что набрал шестьдесят пять фунтов за восемнадцать месяцев. Мне и в голову не приходило взвеситься самому, хотя я сменил несколько размеров одежды. Мне было на все наплевать.

Сперва Нэнси держалась строго по-деловому. Она говорила о серьезности проблемы лишнего веса и о том, что мне нужно делать, чтобы преодолеть ее. Но я чувствовал себя стариком и, по правде говоря, не хотел ничего менять.

Наверное, я просто жалел себя. Даже моя бывшая супруга бранила меня при встречах и спрашивала: «Как ты можешь так распускаться?» Я в глубине души надеялся, что она вернется и спасет меня, но этого не произошло.

Нэнси спросила, не предшествовал ли началу моего ожирения какой-нибудь неосмотрительный поступок. Когда я рассказал ей о своем разводе, она частично утратила свою профессиональную деловитость и с симпатией похлопала меня по руке. Помню, что в тот момент я весь встрепенулся. Это было необычно: я уже долгое время не испытывал нормальных чувств по отношению к окружающим. Она прописала мне диету, вручила пачку брошюр и проспектов и попросила заходить к ней раз в две недели, дабы проследить за процессом моего лечения.

Я едва смог дождаться следующего визита. Две недели прошли, я не сбросил ни капли жира, но наверняка завоевал ее симпатию. Во время моего второго посещения мы разговаривали только о том, как развод повлиял на меня. Она начала убеждать меня делать то, что мне советовал каждый встречный: ходить на занятия по аэробике, вступить в клуб здоровья, отправиться в турпоездку, открыть для себя новые интересы. Я со всем согласился, ничего не сделал и две недели ждал новой встречи с нею. На этот раз я попросил ее о свидании. Я знал, что я толстый и ужасно выгляжу. Непонятно, откуда я взял смелость для такого предложения, однако она приняла его. Когда я заехал за ней в субботу вечером, она взяла с собой журнальные статьи о диете, сердечных расстройствах, развивающих упражнениях и борьбе со стрессом. Мне уже давно не уделяли столько внимания.

Мы начали встречаться, и вскоре наше общение переросло в нечто серьезное. Мне казалось, что Нэнси хочет избавить меня от всех страданий. Можете мне поверить, она и в самом деле очень старалась. Я даже переехал к ней из своей квартиры. Она готовила блюда с низким содержанием холестерина и внимательно следила за моим питанием. Она даже давала мне с собой на работу диетические ланчи. Хотя у нее я не ел ничего подобного тому, что мне приходилось поглощать за долгие вечера перед телевизором, мне все-таки никак не удавалось сбросить вес. Я оставался на той же отметке: ни больше, ни меньше. Нэнси трудилась над моей проблемой гораздо упорнее меня. Оба мы вели себя так, словно это был ее замысел, словно она несла ответственность за мое выздоровление.

Вообще-то я думаю, что для эффективного сжигания калорий моему организму требуются серьезные физические нагрузки. Как раз упражнений-то мне и не хватало. Нэнси играла в гольф, и я иногда присоединялся к ней, но оказалось, что гольф — не моя игра.

После восьми месяцев нашей совместной жизни я отправился по делам в свой родной город Эванстон. Неудивительно, что через два дня я встретил там двух своих друзей по высшей школе. Я со своей внешностью не хотел показываться никому на глаза, но эти парни были моими старыми знакомыми, и нам нужно было многое обсудить. Они удивились, узнав о моем разводе. Дело в том, что моя жена тоже родом из Эванстона. Как бы то ни было, они уговорили меня сыграть с ними пару сетов. Они оба были хорошими теннисистами и знали, что я люблю эту игру. Мне казалось, что я не смогу выдержать и одного гейма, но они настаивали.

Было просто здорово снова взять в руки ракетку. Хотя лишние фунты замедляли движения и я все время проигрывал, это ничего не значило. Я сказал им, что через год вернусь и обыграю их обоих.

Когда я приехал домой, Нэнси сообщила мне, что она ходила на прекрасный семинар по правильному питанию и хочет испробовать на мне все новые приемы, с которыми она познакомилась. Я отказался и заявил, что хочу опробовать собственный метод.

Надо сказать, что мы с Нэнси никогда не ссорились. Разумеется, она много говорила о себе и постоянно напоминала, что я должен заботиться о своей внешности, но настоящие раздоры возникли только после того, как я снова начал играть в теннис. Я играл днем, и это никак не влияло на время, которое мы проводили вместе, но она больше не относилась ко мне так, как прежде.

Нэнси привлекательная женщина, ей лишь немного за тридцать. Когда я начал набирать форму, то думал, что наши отношения укрепятся, поскольку она будет гордиться мною. Бог свидетель, я чувствовал себя гораздо лучше Однако у нас ничего не получилось. Она жаловалась, что я стал совсем другим человеком, и наконец предложила мне съехать с ее квартиры К тому времени я весил лишь на семь фунтов больше, чем до развода.

Мне было тяжело расстаться с ней. Я надеялся, что мы в итоге поженимся. Но она была права: как только я похудел, наши отношения были уже не такими, как прежде.

Что привлекло Тайлера к Нэнси?

Тайлер был человеком с ярко выраженной потребностью в зависимости, усиленной кризисом, возникшим при разводе с женой. Его почти намеренная физическая деградация с расчетом на то, чтобы пробудить жалость и беспокойство в бывшей супруге, оставила ту равнодушной, однако привлекла женщину, сделавшую благополучие окружающих главной целью своей жизни. Его беспомощность и страдание вкупе с ее готовностью помочь послужили основой их взаимного влечения.

Тайлер с горечью переживал отказ жены помочь ему, глубоко сожалея о ее потере и распаде их брака. В этом несчастном состоянии, обычном для всех, кто переживает муки разрыва с близким человеком, его привлекла не столько личность Нэнси, сколько ее роль медсестры и целительницы, способной избавить его от страданий.

В то время как раньше Тайлер поглощал огромное количество пищи, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту и смягчить боль потери, теперь он пользовался хлопотливой заботливостью Нэнси для достижения эмоциональной безопасности и поддержки своего пострадавшего достоинства. Но потребность Тайлера в полном внимании Нэнси была временной, преходящей фазой в процессе его выздоровления. По мере того, как его самосожаление сменялось более здоровым чувством самоутверждения, чрезмерная заботливость Нэнси, когда-то действовавшая успокаивающе, стала надоедать ему. В отличие от временно обострившейся зависимости Тайлера от помощи окружающих ее потребность быть нужной являлась не преходящей фазой, а сердцевиной ее личности и почти единственным способом ее отношения к людям. Она была «медсестрой» как на работе, так и дома. Хотя Тайлер по-прежнему мог оставаться зависимым партнером даже после своего выздоровления, глубина его потребности в женской заботе не могла сравниться с глубиной ее потребности управлять жизнью другого человека. Его здоровье, над улучшением которого она вроде бы так неустанно трудилась, на самом деле было похоронным звоном для их взаимоотношений.

Барт: Тридцать шесть лет, бывший служащий, алкоголик с четырнадцати лет. Воздерживается от спиртного в течение двух лет.

— Я был разведен и около года жил холостяцкой жизнью, когда встретил Риту. Она била длинноногой, темноглазой девушкой, склонной к образу жизни хиппи. Сначала мы с ней баловались разными наркотиками. У меня оставалось еще много денег, и мы прекрасно проводили время. Но знаете, Рита никогда не была настоящей хиппи. Она была слишком ответственной и не могла «отпуститься» на всю катушку. Она могла покурить со мной травки, но каким-то образом ее правильное бостонское воспитание никуда не пропадало. Даже ее квартира всегда выглядела опрятно. В ее обществе я чувствовал себя надежно — так, словно она не позволит мне упасть слишком низко.

При первом свидании мы закатили грандиозный обед, а потом вернулись в ее квартиру. Я вдрызг напился и, должно быть, заснул. В общем, я проснулся на ее кушетке, накрытый мягким стеганым одеялом. Моя голова лежала на надушенной подушке. У меня возникло чувство, как будто я вернулся домой — тихая гавань, понимаете? Рита хорошо умела заботиться об алкоголиках; ее отец, банкир, умер от этой болезни. Одним словом, через несколько недель я переехал к ней. Следующие два года я изображал из себя оборотистого дилера, и какое-то время это у меня получалось, но потом я все потерял.

Примерно через полгода нашей совместной жизни Рита полностью завязала со всяким зельем. Полагаю, она решила, что кто-то должен присматривать за всем, поскольку я был не в состоянии что-либо делать. Тем временем мы как-то незаметно поженились, и тут уж я испугался не на шутку. Теперь на мне лежала ответственность, а с ответственностью у меня дела обстояли неважно. Кроме того, как раз перед свадьбой я потерпел финансовый крах. Я просто не мог вести дела в той форме, в какой я тогда находился. Я напивался каждый день, пил целыми днями. Рита не знала, как плохо обстоят дела, поскольку по утрам я говорил ей, что еду на деловую встречу, а вместо этого припарковывал свой «мерседес» у пляжа и начинал пить. В конце концов мой бизнес окончательно рухнул, я задолжал всем в городе и не знал, что делать.

Я отправился в долгую поездку, собираясь покончить с собой в автомобиле и представить дело, как несчастный случай, но она последовала за мной, нашла меня в придорожном мотеле и отвезла домой. Денег у нас уже совсем не было, но ей все-таки удалось устроить меня на лечение в клинику для алкоголиков. Как ни странно, я не испытывал благодарности. Я был рассержен, смущен, очень испуган и совершенно не испытывал к ней сексуальных чувств в течение почти всего первого года моей трезвой жизни. Я по-прежнему не знаю, сможем ли мы пройти через это, но мало-помалу положение становится лучше.

Что привлекло Барта к Рите?

Когда во время их первой встречи Барт напился и заснул, поведение Риты вроде бы предоставило ему отсрочку в его безоглядной гонке навстречу саморазрушению. Какое-то время казалось, что она сможет защитить его от разрушительных последствий его пристрастия и постепенно спасти своей заботой и нежностью. Это позитивное на первый взгляд отношение позволяло ему практиковать свои вредные привычки и не заботиться о последствиях; защищая и утешая его, она помогала ему и дальше оставаться больным. Наркоман, углубляющий свое пристрастие, не ищет такого человека, который помог бы ему выздороветь, — он ищет такого человека, с которым ему будет удобно оставаться больным. Одно время Рита устраивала Барта, но потом его болезнь настолько усилилась, что даже она не могла устранить последствий того, что он делал с собой.

Когда Рита выследила Барта и поместила его в клинику для алкоголиков, он отказался от спиртного и мало-помалу стал выздоравливать. Рита оказалась преградой между ним и его болезненным пристрастием. Она больше не выполняла свою обычную роль утешительницы и защитницы, и он начал отвергать ее за очевидное предательство, а также за силу, проявленную в тот момент, когда он был таким слабым и беспомощным.

Независимо от того, насколько плохо идут наши дела, каждый из нас хочет чувствовать себя ответственным за свою жизнь. Когда кто-то помогает нам, мы часто восстаем против власти и превосходства, олицетворяемых этим человеком. Более того: чтобы ощущать сексуальное влечение к женщине, мужчине, как правило, нужно чувствовать себя сильнее ее. В данном случае помощь, оказанная Ритой, со всей очевидностью доказала Барту тяжесть его болезни, и, таким образом, ее заботливость подорвала (во всяком случае, временно) его сексуальное влечение к ней.

Кроме эмоционального аспекта, здесь мог присутствовать также важный физиологический фактор, который следует принимать во внимание. Когда мужчина, употребляющий алкоголь и наркотики в таких дозах, как Барт, внезапно отказывается от них, иногда требуется много времени, чтобы метаболизм его тела изменился и организм стал функционировать нормально, позволяя проявлять сексуальные чувства без присутствия наркотика в кровеносной системе. В течение этого периода физической перестройки партнеры могут испытывать значительные затруднения в налаживании сексуального взаимопонимания.

Может проявиться и обратное. У человека, бросившего пить, иногда развивается сильное сексуальное влечение, возникающее, вероятно, в результате гормонального дисбаланса. Впрочем, причина может быть и психологической Один молодой человек, в течение нескольких недель воздерживавшийся от алкоголя и других наркотиков, заметил: «Теперь секс для меня — единственный способ поднять настроение». Таким образом, секс может служить заменой наркотикам, снимая беспокойство, типичное на ранних стадиях воздержания.

Выздоровление от наркомании (и со-наркомании) является для партнеров крайне сложным и чувствительным процессом. Барт с Ритой могут пережить этот сложный период, хотя первоначально они сошлись благодаря своим болезням: алкоголизму и со-алкоголизму. Но чтобы выжить как супружеская пара, свободная от взаимно дополняющих друг друга болезненных пристрастий, они должны какое-то время пожить раздельно, сосредоточиваясь на собственном выздоровлении. Они должны заглянуть в себя и обрести то «я», на которое они так упорно закрывали глаза, «танцуя» друг с другом.

Грег: Тридцать восемь лет, не пьет и не употребляет наркотиков в течение четырнадцати лет благодаря участию в программе общества «Анонимных наркоманов»; в настоящее время женат, имеет двоих детей, консультирует молодых наркоманов.

— Мы встретились в парке. Она читала газету, а я вроде как просто проветривался. Дело было летом, в жаркий и тихий субботний полдень.

Мне было двадцать два года. Я не окончил колледжа, — мне оставалось проучиться еще год, — но заявлял, что обязательно вернусь туда для того, чтобы родители продолжали посылать мне деньги. Они не могли расстаться с мечтой о том, что я закончу высшее учебное заведение и получу профессию, поэтому надолго взяли меня под опеку.

Элейн была довольно полной — примерно сорок или пятьдесят фунтов лишнего веса, и это означало, что она не представляет для меня угрозы. Я решил, что поскольку она не может похвастаться красотой, то даже если она отвернется от меня, это будет «не в счет». Для начала я спросил, что она читает. Разговор с самого начала пошел легко. В ее обществе я чувствовал себя интересным и очаровательным парнем. Она рассказывала мне о Миссисипи и Алабаме, о марше вместе с Мартином Лютером Кингом и о том, на что это было похоже — работать вместе с людьми, старавшимися изменить свою жизнь.

Меня всегда волновало только одно: как хорошо провести время. «Кайфуй и дрейфуй» было моим жизненным лозунгом, и у меня гораздо лучше получалось кайфовать, чем дрейфовать. Элейн буквально распирало от неразделенных эмоций. Она сказала, что любила кого-то в Калифорнии, но ей казалось, что она не имеет права на спокойную жизнь, когда в этой стране страдает столько других людей.

В тот день мы просидели в парке два или три часа, болтая на разные темы, рассказывая друг другу все больше о себе и о своих интересах. Потом мы пошли в дом, где я обычно пьянствовал: я снимал его на паях с приятелями. К этому времени Элейн сильно проголодалась. Она начала есть и прибираться на кухне, а я тем временем пил в гостиной. Играла музыка. Я помню, как она вышла с чашкой орехового масла, ножом и крекерами и села рядом со мной. Мы смеялись и смеялись, словно ненормальные. Думаю, мы оба в этот момент видели в себе наркоманов — более ясно, чем когда-либо потом. Не было никаких извинений и оправданий — просто мы делали то, что нам нравилось; кроме того, каждый из нас нашел партнера, который и не думал попрекать другого его недостатками. Не сказав друг другу ни слова, мы уже знали, что нам будет хорошо вместе.

После этого мы еще не раз хорошо проводили время, но я не припомню случая, когда мы оба чувствовали бы себя так легко и раскованно. Вообще-то наркоманы — очень замкнутые люди.

Помню, как мы ссорились и спорили о том, могу ли я заниматься с ней любовью, не напиваясь при этом. Она считала себя толстой и отвратительной. Когда я пил перед тем, как лечь с ней в постель, она была уверена, что мне приходится это делать из-за ее вида. Но на самом деле мне требовалось напиться, чтобы заняться любовью с любой женщиной. Мы оба были крайне низкого мнения о себе. Я использовал ее пристрастие для самоуспокоения, так как ее вес ясно указывал на наличие проблемы. Отсутствие у меня стимула к работе и тот факт, что моя жизнь катилась в никуда, были менее очевидны, чем лишние фунты, которые она таскала на себе. Она добивалась от меня признания того, что я ценю ее личность, а не внешний вид, и тогда между нами на время наступал мир.

Она говорила, что много ест оттого, что очень несчастна. Я говорил, что напиваюсь оттого, что не могу сделать ее счастливой. Вот таким нездоровым способом мы прекрасно дополняли друг друга. У каждого из нас было оправдание тому, что он делал.

Большую часть времени мы притворялись, будто настоящих проблем вообще не существует. В конце концов на свете полно толстых и пьющих людей.

Потом меня арестовали за хранение опасных наркотиков. Я провел десять дней за решеткой, но родители нашли ловкого адвоката, добившегося для меня курса терапии в качестве альтернативы тюремному сроку. Пока меня не было, Элейн собрала свои вещи и ушла. Я очень разозлился. Я считал, что она бросила меня в трудную минуту. По правде говоря, перед моим арестом мы постоянно ссорились. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что жить со мной становилось все тяжелее и тяжелее.

Паранойя, которая развивается у людей, долгое время употребляющих наркотики, начала проявляться и у меня. Почти все время я пил и глотал таблетки либо хотел как можно скорее этим заняться. Элейн принимала происходившее со мной близко к сердцу, считая, что если бы она могла измениться, то я бы почаще бывал с нею, а не отключался каждый день. Она думала, будто я избегаю ее. Черт возьми, я избегал самого себя!

Как бы то ни было, Элейн исчезла примерно на десять месяцев — думаю, отправилась в очередной марш мира. Консультант, с которым я встречался, настаивал на том, чтобы я ходил на собрания «Анонимных наркоманов». Поскольку приходилось выбирать между собраниями и тюрьмой, я подчинился. Там я встретился с несколькими людьми, которых знал раньше. Через некоторое время до меня начало доходить, что у меня действительно могут быть проблемы с наркотиками. Эти люди жили и что-то делали, в то время как я по-прежнему ежедневно по нескольку раз отключался. Поэтому я перестал без толку таскаться на собрания и попросил одного парня, о котором много думал, помочь мне. Он стал моим поручителем. Я звонил ему дважды в день, утром и вечером. Это означало изменить все, к чему я привык — друзей, вечеринки, все остальное, — но я сделал это. Терапия оказалась полезной, поскольку консультант знал, что мне предстоит испытать, и мог вовремя предупредить меня. Так или иначе, но это сработало, и я смог воздерживаться от алкоголя и наркотиков.

Элейн вернулась через четыре месяца после того, как я стал полным абстинентом, и сразу началась старая песня. Мы уже играли в эту игру, которую мой консультант называл «заговором обреченных». Таков был наш способ использовать друг друга и иметь возможность практиковать наши болезненные пристрастия. Я знал, что если свяжусь с ней, то все начнется снова. Теперь мы даже не друзья. Мы просто не можем поладить друг с другом, если не можем болеть вместе.

Что привлекло Грега к Элейн?

С самого начала между Грегом и Элейн установилась прочная связь. У каждого из них имелось пристрастие, управлявшее его жизнью; с первого же дня они сосредоточили все свое внимание друг на друге, стараясь уменьшить путем сравнения значительность и силу собственных пристрастий. Сначала в завуалированной форме, а затем более открыто они обменялись разрешениями оставаться больными, хотя на словах и выражали недовольство собственным состоянием. Подобная схема поведения чрезвычайно распространена среди партнеров, имеющих болезненные пристрастия, независимо от того, питают ли они пристрастие к одному наркотическому веществу или к разным. Они используют поведение и проблемы партнера, чтобы избежать мыслей о серьезности собственных проблем, и чем серьезнее проблемы, тем сильнее нужда в партнере, на которого можно отвлекаться, забывая о собственной одержимости и неуправляемости.

Элейн представлялась Грегу понимающим человеком, готовым пострадать ради того, во что он верит. Такая черта обладает для наркоманов магнетической притягательностью, поскольку готовность страдать является необходимым условием для взаимоотношений с наркоманом. Она гарантирует, что наркомана не оставят в одиночестве в тот неизбежный момент, когда его дела станут совсем плохи. После долгих месяцев жестоких ссор и лишь в отсутствие Грега, попавшего за решетку, Элейн нашла в себе силы хотя бы на время оставить его. Разумеется, потом она вернулась, готовая возобновить отношения с той точки, в которой они прервались.

Грег и Элейн знали только одно: как быть больными вместе. С ее неуправляемым пристрастием к еде она могла чувствовать себя сильной и здоровой лишь в том случае, если Грег постоянно напивался и употреблял наркотики. Справедливо и обратное: Грег мог считать свое пристрастие жестко контролируемым лишь по контрасту с ее неудержимой потребностью в еде и избыточным весом. Выздоровление Грега сделало ее недостатки слишком очевидными для совместной жизни. Чтобы вернуться к приемлемому статус-кво, ей нужно было спровоцировать его на возврат к вредной привычке.

Эрик: Сорок два года, разведен, снова женился.

— Я полтора года был в разводе, когда познакомился со Сью. Преподаватель колледжа, где я работал тренером футбольной команды, буквально выкрутил мне руки, приглашая на свое новоселье. Поэтому воскресным вечером я сидел в одиночестве в задней комнате его дома и наблюдал за игрой «Таранов» с «Сорок Девятыми», в то время как все остальные развлекались в гостиной.

Сью зашла в комнату положить свое пальто, и мы обменялись приветствиями. Через полчаса она вернулась посмотреть, не сижу ли я по-прежнему на том же месте. Она поддразнила меня тем, что я заперся в задней комнате в обществе телевизора. Пока шел рекламный ролик, мы немного поболтали. Потом она снова ушла и вернулась с тарелкой, наполненной самыми деликатесными закусками из всех тех, что подавали к столу. Я впервые как следует разглядел ее и увидел, какая она хорошенькая. Когда игра закончилась, я присоединился к гостям, но она уже ушла. Я знал, что она работает на полставки преподавателем на кафедре английского языка, поэтому в понедельник зашел в ее кабинет и спросил, не могу ли я как-то отплатить ей за ланч.

Она сказала, что с удовольствием примет мое приглашение, если мы пойдем в такое место, где не будет телевизора. Мы оба рассмеялись, но на самом деле это было не так уж смешно. Не будет преувеличением сказать, что, когда я встретил Сью, спорт был делом всей моей жизни. В этом заключается отличительная особенность спорта: если ты по-настоящему увлечен, то уделяешь ему все силы, и у тебя просто не остается времени на что-то другое. Я бегал каждый день, я тренировался на марафонской дистанции, я учил своих футболистов и ездил вместе с ними на матчи. Я следил за спортивными передачами по телевидению. Я работал до упаду.

Но я также был очень одинок, а Сью казалась необыкновенно привлекательной. С самого начала она уделяла мне много внимания, когда я хотел этого, и в то же время не вмешивалась в мои дела. У нее был шестилетний сын Тим, с которым мы хорошо поладили. Ее бывший муж жил в другом штате и редко виделся с мальчиком, поэтому нам с Тимом легко было подружиться. Я видел, что он нуждается в обществе взрослого мужчины.

Через год мы со Сью поженились, но вскоре между нами все пошло вкривь и вкось. Она жаловалась, что я невнимателен к ней и к Тиму, что я редко бываю дома, а когда бываю, то сижу, уткнувшись в телевизор, смотрю спортивные передачи. Я жаловался на то, что она постоянно пилит меня, и напоминал ей, что она знала, за кого выходит замуж. Если ей не нравятся мои занятия, то к чему было заваривать эту кашу? Я почти всегда сердился на Сью, но почему-то не мог сердиться на Тима. Я знал, что наши ссоры глубоко ранят его. Сью была права, хотя в то время я не мог этого признать. Я избегал ее и Тима. Спорт был для меня подходящим занятием: безопасной, удобной темой для мыслей и разговоров. Я вырос в семье, где спорт был единственной темой, которую я мог обсуждать со своим отцом, единственным способом добиться его внимания. Спорт был для меня практически всем, что я знал о жизни мужчины.

Мы со Сью так часто ссорились, что были уже готовы разойтись. Чем сильнее она давила на меня, тем упорнее я игнорировал ее, занимаясь бегом, футболом и тому подобными вещами. Как-то в воскресный день я сидел перед телевизором и смотрел матч серии плей-офф между «Майамскими Дельфинами» и «Оклендскими Рейдерами». Тут зазвонил телефон. Сью с Тимом куда-то ушли, и я помню свое раздражение при мысли о том, что мне придется идти в другую комнату. Звонил мой брат, сообщивший, что наш отец умер от сердечного приступа.

Я отправился на похороны без Сью. Мы настолько часто ссорились, что мне хотелось поехать одному, и я рад, что так вышло. Эта поездка изменила всю мою жизнь. Я стоял над гробом отца, так ни разу толком и не поговорив с ним и находясь на грани своего второго развода. Я не мог нормально общаться со своей женой и ребенком. Я чувствовал, что теряю все, и не мог понять, почему это происходит. Ведь я был замечательным парнем, упорно работал, никого не обижал. Мне было очень одиноко, и я жалел себя.

Я ехал с похорон вместе с младшим братом. Он плакал, не переставая, и все время говорил о том, что опоздал, что так и не смог сблизиться с отцом. В доме все говорили об отце — знаете, как это бывает после похорон, то и дело отпуская шуточки по поводу того, как он любил спорт и спортивные телепередачи. Один из моих кузенов попытался сострить и сказал: «Знаешь, сегодня первый вечер, когда в доме не Включен телевизор и дядюшка не наблюдает за игрой». Я посмотрел на младшего брата, и тот снова заплакал: не от горя, а от горечи. Внезапно я увидел, чем занимался мой отец всю свою жизнь и чем занимаюсь я. Подобно ему, я никому не позволял сблизиться со мной, узнать меня, поговорить со мной. Телевизор был моей защитной броней.

Мы с братом вышли из дома и поехали на озеро. Там мы долго сидели вместе. Слушая его слова о том, как долго он ждал, чтобы отец заметил его, я впервые начал видеть себя со стороны и понял, насколько я стал похож на отца. Я подумал о своем приемном сыне, терпеливо ожидавшем, когда я уделю ему немного внимания. Тим был похож на печального маленького щенка. Я думал о своей вечной занятости и нежелании общаться с ним и его матерью.

Возвращаясь домой на самолете, я думал, какие слова мне хотелось бы услышать на собственных похоронах. Это помогло мне понять, что нужно сделать.

Дома я честно и откровенно поговорил со Сью, может быть, впервые в своей жизни. Мы плакали вместе, потом позвали к себе Тима, и он тоже плакал.

Какое-то время после этого все было прекрасно. Мы занимались разными вещами, ездили на велосипедах и устраивали пикники с Тимом. Мы ходили в гости и приглашали к себе друзей. Мне было трудно отойти от спорта, но пришлось временно прекратить практически все занятия, чтобы увидеть жизнь в перспективе. Мне действительно хотелось сблизиться с любимыми людьми и оставить после себя не такие чувства, какие оставил мой отец.

Но для Сью это оказалось еще труднее, чем для меня. Через пару месяцев она сказала мне, что собирается устроиться на работу по выходным. Я не мог этому поверить. Уикенды были временем, которое мы проводили вместе. Теперь все перевернулось с ног на голову: она избегала меня! Мы оба пришли к выводу, что нам необходима помощь.

На консультации Сью призналась в том, что наша близость сводит ее с ума, что она не знает, чем ей заняться, как вести себя в моем обществе. Мы говорили о том, как это трудно — быть с другим человеком. Хотя она поддевала меня замечаниями о моем былом поведении, теперь она чувствовала себя неуютно, когда я был внимателен к ней. Она не привыкла к этому. Что касается внимания и заботливости, то в ее семье дела обстояли еще хуже, чем в моей. Ее отца, капитана дальнего плавания, никогда не бывало дома, и ее мать это устраивало. Сью выросла одинокой, всегда желая с кем-то сблизиться, но, подобно мне, она не знала, как это делается.

Какое-то время мы ходили на консультации, а затем по предложению терапевта вступили в «Ассоциацию Приемных Семей». По мере моего сближения с Тимом Сью становилось все труднее позволять мне учить его дисциплине, порядку и другим мужским понятиям. Ей казалось, что ее отгораживают от сына и она теряет контроль над ним. Но я знал, что тоже должен установить какие-то правила, если хочу, чтобы у нас с Тимом сложились хорошие взаимоотношения.

Вступление в Ассоциацию помогло мне больше, чем что-либо иное. Там собирались такие же семьи, как наша, и для меня было очень полезно узнавать о том, как другие мужчины борются со своими чувствами и проблемами. Я смог говорить о своих чувствах и проблемах в отношениях со Сью.

Мы по-прежнему живем вместе, учимся быть близкими и доверять друг другу. Никому из нас это еще не удается в достаточной мере, но мы очень стараемся. Это новая и увлекательная игра для всех нас.

Что привлекло Эрика к Сью?

Эрик, одинокий в своей добровольной изоляции, тосковал по любви и нежности, тем не менее отказываясь пойти на риск близости с другим человеком. Когда в день их встречи Сью тактично дала ему знать о своем терпимом отношении к его одержимости спортом (основному орудию его самоизоляции), Эрик задался вопросом, не нашел ли он идеальную женщину для себя — ту, которая будет заботиться о нем и при этом оставит в покое его интересы. Хотя Сью намекнула на его невнимательность, предложив, чтобы их встреча состоялась подальше от телевизора, он все же сделал правильный вывод о ее высокой терпимости к отчужденному поведению — иначе она с самого начала не проявила бы интереса к нему.

Отсутствие у Эрика социальных навыков и его неспособность к эмоциональному общению оказались притягательными для Сью. Его неуклюжесть внушала ей нежность к нему и гарантировала, что он не будет увлекаться общением с другими людьми, особенно с женщинами. Это было немаловажно для нее. Как и многие женщины, которые любят слишком сильно, Сью очень боялась оказаться брошенной. Для нее было предпочтительнее связать свою жизнь с человеком, не вполне удовлетворявшим ее потребности, но не способным бросить ее, чем с более любящим и внимательным мужчиной, способным уйти от нее к другой женщине.

Общественная изоляция Эрика обеспечивала ей работу: навести мост через пропасть, отделяющую его от других людей. Она интерпретировала его идиосинкразию к остальному миру скорее как застенчивость, чем как безразличие. Проще говоря, он нуждался в ней.

С другой стороны, Сью воссоздавала ситуацию, повторявшую все наихудшие аспекты ее детства: одиночество, терпеливое ожидание сильно, за очевидными рациональными и практичными вопросами скрывается более насущный, глубинный вопрос, на который она изо всех сил пытается ответить.

Психология bookap

«Нуждаешься ли ты во мне?» — безмолвно спрашивает такая женщина.

«Будешь ли ты заботиться обо мне и решать мои проблемы?» — безмолвно спрашивает мужчина, собирающийся избрать ее своей спутницей.