Глава 1 Счастливые пары


...

Андрей Сахаров и Елена Боннэр

Ты – это я!

Жизнь продолжается. Мы вместе.

Андрей Сахаров – Елене Боннэр

Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача – во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать – так не бывает!..

Елена Боннэр

Андрей Сахаров и Елена Боннэр резко контрастировали с окружающим их миром. Едва ли не каждый шаг выдающегося физика-ядерщика, которого называли «патриархом водородной бомбы», и его жены-бунтовщицы неизменно вызывал бурный резонанс мирового уровня, сравнимый разве что с его знаменитым открытием. Сахаров и Боннэр подкупали чрезвычайной общественно-политической активностью, порой шокирующими способами борьбы, которые сделали их известными повсеместно на планете и доказали, что любой подвал безнадежности имеет окошко надежды. Беспримерная активность во имя служения идее свободы стала их общим полем самореализации и потому объединила навечно.

Обывателям они казались не от мира сего, представителями какого-то другого племени, свободно выросшего на необитаемом острове, а потом вдруг вырванного оттуда с корнями и помещенного в огромный стеклянный резервуар советского режима с его паучьими законами. Эти законы они смело отвергали, но, отвергая, стали походить на зверя, которого травят. В таком состоянии поддержка внутри сообщества единомышленников, и особенно внутри семьи, была им так же необходима, как кислородная подушка задыхающемуся больному. Семья становилась практически единственной спасительной средой, которая продлевала жизнь, вселяла надежду на то, что усилия спасения мира предприняты не зря, что борьба не тщетна, а человек способен на многое, если сумеет сосредоточиться.

Соединив свои судьбы, связав жизни в единый пучок, Сахаров и Боннэр создали связку, подобную альпинистской двойке, где при преодолении сложных горных склонов один неизменно страхует другого и берет на себя ответственность за спасение друга, иногда даже ценой собственной жизни. Именно так порой ставился вопрос в их жизни, в которой были и отвесные стены, и падения в пропасть, и гигантские, бездонные трещины. Они были нужны друг другу как две преданные друг другу души, что гораздо больше, чем объединившиеся для совместной жизни мужчина и женщина. Но такая форма единения в идеологическом союзе тем более интересна, поскольку двое увлечены одной мистической целью, смотрят на одну и ту же звезду, применяют для решения задач одинаковые формулы.

Идеологический брак

Для формирования мятежной души крупного калибра равно необходимы и бестрепетный дух, и обширные знания. Великие оппозиционеры взращиваются долго, вызревают и цветут подобно дубам, одевающимся листвой много позже остальных деревьев. Могучая сила влияния – одна из самых выдающихся потенций человеческого интеллекта – рождается во времени, проходя длительный путь от вопроса без ответа до полного синтеза окружающего мира. Андрей Сахаров, несомненно, приобрел такую силу, осторожно впитывая в себя всю сформированную до него мощь коллективного сознания, суммарных знаний о сущем, смешанных с неоспоримым действием инстинкта самосохранения человека. Чтобы отважиться выступить против режима, нужно было многое понять, многим проникнуться, многим пожертвовать. Елена Боннэр взяла себе в этом сценарии непростую роль сподвижника, телохранителя, а также еще и роль регулировщика и поводыря в одном лице, беспристрастно указывающего верный, с ее точки зрения, путь. Присутствие рядом такого волевого и дерзкого человека мягкому и вместе с тем принципиальному Сахарову было крайне необходимо: вклад Боннэр в его борьбу с властью был сродни работе хорошего бруска, вовремя оттачивающего лезвие. И она играла самодостаточно, самоотверженно и где-то самовлюбленно, как актриса театра, но всегда с осознанием необходимости Сахарову. И ей он был нужен: и как человек, умеющий говорить добрые утешающие слова, и как громкая личность, щит от многих стрел власти. Каждый поодиночке выполнил бы свою миссию, но никогда это не вышло бы так полно, так масштабно, нешаблонно и содержательно, как в их совместной смертельной игре.

Между тем такой форме объединения этих двух людей предшествовали твердые установки, сформированные в ранние годы становления личности, подкрепленные самовоспитанием и самосовершенствованием. Все то необычное, что происходило внутри этого союза, как и нестандартное мышление, да и сама стратегия совместной борьбы, были продуктом предшествующей деятельности каждого, следствием долгих раздумий до встречи и давно выработанных решений. Они встретились в зрелый период, но именно проведенные вместе годы стали для них символом нового витка борьбы человека за человеческое, за право быть и называться человеком. Несомненно, это не означает, что каждый из них до встречи был каким-то другим в своих взглядах и принципах. Каждый прошел свой путь, там также были красота и любовь, высокие чувства и пресность обыденности. Вместе получилось мощное инициирующее вещество, реагирующее на малейшие колебания, как гексоген. Они вступили в период зрелой мудрости, и на общем для двоих отрезке зрелой самореализации в непримиримой борьбе с режимом их деятельность привлекала особое внимание ряда государств и международных организаций на фоне искреннего стремления снять с СССР «железный занавес». Нельзя не согласиться с поздней Еленой Боннэр, утверждавшей, что Горбачев заигрался с Западом и поэтому был вынужден пойти на шаги, нетрадиционные для советских лидеров и придавшие ему колорит сторонника демократии. Но вместе с тем Горбачев, вольно или невольно, сдвинул занавес, заслоняющий силуэты таких нестандартных граждан агонизирующих Советов, как Сахаров и Боннэр, фактически сделал эту пару известной широким массам…

Рожденный в семье физика, представителя когорты научной интеллигенции, внешне мягкой и занятой только наукой, а на самом деле с четкими собственными убеждениями и мощным внутренним стержнем, Андрей унаследовал твердые принципы, изменять которым было противоестественно, мучительно и преступно по отношению к самому себе. Годы великого террора совпали у него с годами взросления и осмысления происходящего, и для создания внутренней опоры среди всеобщей непредсказуемости и безнадежности логичнее всего было опираться на науку как на нечто конкретное и понятное окружающим. Психически инфицированный социум и личностные особенности отца стимулировали его скрытность и тихое поглощение знаний ради создания пластичной формы приспосабливания к «зараженной» местности обитания. Сама же утилитарная логика интеллигенции приветствовала жизнь в себе, как бы на окраине социума, и мальчиком Андрей Сахаров безропотно следовал этим позывам, используя время больше для наслаждения классиками, чем для подвижных игр со сверстниками. Такое положение вещей привело к консервации личности, предопределило, по признанию Сахарова, «неумение общаться с людьми, неконтактность», которые он сам определял как «беду большей части жизни».

Родители заложили в нем незыблемые принципы праведной жизни, честных отношений с близкими и, главное, осознанной ответственности за происходящее вокруг. Отношения отца и матери казались образцовыми, и Андрею, бесспорно, передались импульсы любви и трогательной нежности родителей. Устремления к гармонии и красоте странно уживались в нем с дикой замкнутостью и постоянным брожением ума, которое он без особых усилий поддерживал постоянным интересом к чтению и размышлениям. «С детства я жил в атмосфере порядочности, взаимопомощи и такта, трудолюбия и уважения к высокому овладению избранной профессией», – писал Сахаров в предвыборной, уже «предсмертной», программе. Стоит обратить внимание на порядок упоминания душевных качеств человека, очень точно отражающих внутренний мир ученого. Если врожденная порядочность, патологическое стремление к взаимопомощи вызывали негодование и неприятие существующего миропорядка, подталкивая к неизбежной борьбе, то деликатность и такт ограничивали формы этой борьбы, отодвигая радикальные методы на задний план. Вообще, набор качеств, полученных в семье, программировал Андрея Сахарова на вытеснение или, скорее, на замещение скрытого стремления к противостоянию высокими достижениями в легитимной области, которые должны были обеспечить неприкосновенность и некоторую независимость. Хотя в семье, по всей видимости, об этом никто открыто не говорил, именно так следует рассматривать и творческие попытки отца как автора «широко известных учебных и научно-популярных книг». Потому вполне естественно, что в годы, наполненные ужасом физического уничтожения, наиболее верным путем становления было максимальное вовлечение в профессиональную деятельность, обретение стабильного положения ученого, нужного обществу и защищенного непробиваемым панцирем важных диссертаций, научных работ и практических исследований. Этот путь также открывал и возможности глубокого осмысления происходящего как бы со стороны, с точки зрения отстраненного наблюдателя, а не прямого участника событий. Наконец, продолжительная мыслительная деятельность как нельзя лучше соответствовала типу его характера; он рос ориентированным на индивидуальные достижения, самодостаточный в своем собственном мире, лишенный желаний управлять, руководить и властвовать.

Но между отцом Сахарова, представителем раздавленного Сталиным поколения, и самим Андреем, чье становление как зрелого элемента социума совпало с оттепелью, существовала огромная разница. Если в первом случае речь шла о действиях инстинкта физического самосохранения, обеспечения выживания, то во втором – о возможности логично и аргументированно выразить протест. Если отец представлял собой глину для лепки, то сын – уже завершенное и обожженное изделие. Но и тут набор средств отвечал облику интеллигентного, тонкого продукта цивилизации: объясняющие письма первым лицам, создание комитетов и движений, наконец, упорные голодовки – все соответствовало перенесенному во времени тихому озлоблению Сахарова– старшего. Хотя в первичной форме выражения личностного отношения к окружающему миру существовал психологический знак равенства между Андреем Сахаровым и его родителем, вместе с тем из детства будущий «отец водородной бомбы» вынес еще и неутоленную боль за невысказанность и смертельный страх родителя. Эта боль подстегивала его к разрядке, вынуждая взять на себя все то, что не смог, не сумел взвалить на плечи отец. Подвергая себя уже и физической опасности в зрелом возрасте, Сахаров-младший в глубинах своей души испытывал едва осознанную радость искупления отцовского греха молчания и доказательства собственной психической и социальной полноценности, даже мощи. Ибо, пусть даже и не совсем открыто выступая против строя, он одновременно выступал за торжество усвоенных в детстве принципов и идеалов, за продолжение жизни без губительных для сознания внутренних противоречий, уловок и сделок с совестью, которые становились немыслимыми после полного осознания картины трепещущего на краю пропасти мира.

Но для того, чтобы полностью уяснить, какую странную ошибку с роковыми последствиями для человечества может совершить заигравшийся с властью и всемирным влиянием недалекий и амбициозный правитель типа Хрущева, физику потребовалось пройти нелегкий путь познания. К тому времени, когда зарвавшийся Никита Сергеевич вызывающе стучал советской туфлей по полированной трибуне ООН, Андрей Сахаров уже был знаком не только с разрушительным действием распадающихся атомов, но и с предостережениями Швейцера и Полинга относительно радиоактивного заражения. Если испытание водородной бомбы началось еще при Сталине (или, правильнее, при Берии), то уже через каких-то четыре-пять лет Сахаров с ужасом осознал, к какой губительной катастрофе движется все человечество с его подслеповатыми поводырями. По большому счету, в нем, пусть и не совсем отчетливо, заговорил все тот же неумолимый инстинкт самосохранения, и его выступления начали свой отсчет по той же причине, которая предопределяла молчание предшествующего поколения.

Несколько по-иному формировалась личность спутницы Сахарова Елены Боннэр. Детские годы породили в ней абсолютное недоверие к режиму, воинственность и нескрываемое ожесточение как единственно возможную реакцию существа, отчаянно борющегося за жизнь с силами зла. Ее жизненная цепкость проистекала из отказа признавать безысходность; непримиримость и ненависть казались лучшими заменителями пессимизма и безропотного ожидания смерти, которое можно сравнить разве что с ожиданием животного, чующего запах бойни, и в котором сплелись тревожность, неумолимость, безысходность и скорбь. «Дочь ответственного работника Коминтерна», расстрелянного в 1938 году, она с ранних лет испытала ощущение принадлежности к семье «врага народа»; ее мать Руфь Боннэр после ареста мужа отбывала восьмилетний лагерный срок «как член семьи изменника Родины». И хотя отец в действительности являлся «отчимом, заменившим отца», на сознание пятнадцатилетней девочки обрушилась не только слишком ранняя самостоятельность, но и необходимость идеологического выбора: как именно жить с этим – принять или отвергнуть! И стойкая девушка в конце концов отвергла, о чем свидетельствует вторая половина ее жизни. Хотя, кажется, не без сомнений в середине пути, потому что прошла и через членство в КПСС, и через знаки отличия. Ее позиция формировалась со зрелостью, личность на много лет опередила выведение теоремы противодействия всему тому, что с детства вызывало неприязнь.

Неоспоримым преимуществом Елены ко времени расправы над родными оказалась «сформированность», готовность жить и действовать, несмотря на отягощающие ярлыки. Ее девичья чувствительность выплескивалась лишь в небывалой любви к поэзии, которая поддерживала в ней два параллельно развивающихся ощущения: тоски и мятежное™. До собственных излияний души она дойдет через годы, наполненные страданиями, непрерывной борьбой за право мыслить и выражать свои ощущения вслух, за право быть полноценным человеком, за право вообще быть. Но юность активна и способна отыскать выход к свету жизни, презрев тьму небытия. Кроме того, как старший ребенок в семье Елена должна была позаботиться и о младшем брате; после ареста родителей ждать помощи можно было лишь от престарелой бабушки. Не исключено, что глубоко внутри она испытывала противоречивую жажду стихийного показного бесстрашия, как бы в ответ за вечный ожог – приписанную ужасным режимом вину родителей. Но это была внешняя форма выражения иной, абсолютно отвечающей времени роли, немого ответа-защиты, утверждения в социуме, потому что она была твердо убеждена: на самом деле никакой вины родителей не существовало. Кроме того, ей пришлось пережить еще одно откровенное зверство: ее дядя, который после переезда Елены с младшим братом в Ленинград рискнул приютить их, поплатился за это жизнью – ведь он посмел «взять к себе детей изменника Родины». Она и сама вскоре столкнулась с невероятным давлением уничижительных ярлыков; чтобы выжить в кипящем котле советской действительности, надо было зубами вгрызаться в землю. Когда мать оказалась в лагере для «жен изменников Родины», девушку чуть не исключили из комсомола. Привычным для нее на долгие годы стало подвешенное состояние, под действием которого вырастают либо выдающиеся борцы, либо сломленные неотвратимостью и подавленные личности.

Потому-то ожесточенная непримиримость военных действий была ей удивительно близка как форма борьбы; война словно отточила ее зубы, как и твердое намерение бороться. Ее решения соответствовали ее мужскому, очень стойкому характеру: в первые месяцы шока начавшейся войны она окончила курсы медсестер и добровольцем ушла на фронт. Злость и сосредоточенность одичавшей кошки лишь выросли в ней до неимоверных размеров, и, возможно, Елена сама этому удивлялась, получив к окончанию войны лейтенантские погоны (офицера медицинской службы) и совершенно неженскую должность – заместителя начальника медицинской части отдельного саперного батальона. Кажется, почти полной потерей зрения в правом глазу и прогрессирующей слепотой левого глаза, как и орденом Отечественной войны II степени, она заставила даже ненавистный режим прикусить язык. Отчаяние и безграничное стремление к максимализму двигали ею всегда, и косвенным подтверждением этого в военное время стали и ранения, и контузия, и инвалидность второй группы. Презирая режим, поглотивший ее родителей, Елена Боннэр, тем не менее, стремилась к положению, когда никто не будет иметь права упрекнуть ее. А может быть, уже в те грозовые, наполненные запахом пороха, спекшейся крови и формалина годы она уже думала о том моменте, когда бросит в лицо этим серым личностям, изображавшим пламенных борцов, всю правду. Почти не вызывает сомнений, что бесстрашие воина, так отчетливо проявившееся в этой женщине в годы войны, выросло из дерева ненависти к мрачной государственной машине уничтожения неугодных, механизмы которой до последней шестеренки она изучила еще до того, как стала взрослой. Ее неслыханная для женщины жесткость выкристаллизовалась во время печально-драматических очередей в Бутырскую, Лефортовскую, Лубянскую тюрьмы, куда она еще ребенком, к сожалению поразительно рано повзрослевшим, с заострившимися чертами лица и вечной печатью изгнанника, возила передачи родителям. Никакие ярлыки не заставили бы ее отвернуться от родителей, поверить в то, что ее мать – преступница. Елена задыхалась от ненависти и тупой боли из-за бессилия, она затаилась и как будто покорно приняла полезную для социума роль, но именно в те скорбные часы стала настоящим бойцом…