Глава 1 Счастливые пары


...

Духовный форсаж

Владимир Злобин, который был секретарем знаменитой четы в завершающий период их жизни, довольно интересно обрисовал версию их жизни, альтернативную семейной: «Что было бы с ним, если б они не встретились? Он, наверное, женился бы на купчихе, наплодил бы детей и писал бы исторические романы в стиле Данилевского. Она… о ней труднее… Может быть, она долгое время находилась бы в неподвижности, как в песке угрузшая, невзорвавшаяся бомба. И вдруг взорвалась бы бесполезно, от случайного толчка, убив несколько невинных младенцев. А может быть, и не взорвалась бы… и она продолжала бы мило проводить время в обществе гимназистов и молодых поэтов… На эту тему можно фантазировать без конца. Но одно несомненно: ее брак с Мережковским, как бы к этому браку ни относиться, был спасителен: он их спас обоих от впадения в ничтожество, от небытия метафизического».

Человек, долгое время находившийся вблизи четы Мережковских, ясно представлял себе не только реальную пользу объединения, но и «обреченность» каждого из них на пожизненный союз. Внутри семьи не все было гладко, имелись неполадки и недостатки (хотя со временем их становилось все меньше, а с уходом молодости они исчезли вообще), но это был лучший путь из всех возможных, наиболее правильный сценарий из всех предлагаемых жизнью версий. На Дмитрия, который напряжением воли в течение долгих лет старался преодолеть комплекс страха перед напористостью, брак подействовал как на брошенный ему спасительный круг. Тут не лишним будет упоминание о том, что старший брат Дмитрия, Константин (пожалуй, единственный из братьев, в ком Дмитрий признавал сильный мужской характер), после ряда открытий в области биологии покончил жизнь самоубийством. Подавленность и страх перед любой публичной активностью как следствие отцовского воздействия и материнской полумазохистской изворотливости были в целом характерны для всей семьи Мережковских.

Неслучайно молодой Мережковский в своей первой книге, вышедшей за год до женитьбы, откровенно писал о собственном бессилии совершить нечто масштабное, к чему он с детства чувствовал тяготение («Я слишком слаб; в душе – ни веры, ни огня»). Преодоление слабости с юных лет обрело характер необходимости и утверждения. Неудивительно, что его и в зрелые годы порой огромной волной накрывали депрессивные состояния. И вдруг открытие бунтарской, невообразимо безрассудной, с какими-то судорожными порывами, души молодой девушки, к тому же нешуточно увлекающейся стихотворством. Вместе с ней ему явился ориентир, небывало яркий свет озарил четкий, обновленный путь самореализации. Для него объединение с Зинаидой Гиппиус изначально являлось больше духовным союзом, чем союзом мужчины и женщины. Среди прочего ему недоставало заботы и нежности (это испытывает каждый юноша на пути к взрослению, а инфантильность и младенческая привязанность Мережковского к матери сделали его уязвимым в быту на долгие годы); а уверенная, самостоятельная и абсолютно бесстрашная Зина подарила ему защитную оболочку, позволившую жить как в теплице, под невидимым колпаком. Следуя стереотипу «мужского поведения» инстинктивно, он также испытывал необходимость защищать и заботиться о близком, родном существе, но делал это неуклюже и неловко, словно это была не его сфера деятельности. Когда однажды, через год после свадьбы, Зинаида серьезно заболела тифом, Дмитрий метался как ненормальный. Несколько дней он буквально не отходил от жены ни на минуту, настолько сильным оказался стресс от переживаний и бури эмоций. Но реальной помощи, кроме вызова доктора, он оказать не мог – только моральную поддержку. Таким он и оставался до старости – большое, но немощное дитя, бесполезное в решении бытовых проблем и одновременно гений мысли, идеолог духовного возрождения интеллигенции, подаривший миру несметное множество произведений.

Строки, процитированные в эпиграфе к этому разделу, взяты из письма, написанного Зинаидой Гиппиус в возрасте двадцати пяти лет. Они кричат о расщеплении ее личности на две равнозначные для восприятия сферы: неизменной жажды самореализации и духовного роста, с одной стороны, и неугасимого стремления плоти если не к чувственным наслаждениям, то к их заменителю в виде нескончаемой череды изнывающих поклонников – с другой. Если для него любовь всегда оставалась следствием познания, для нее она была острой сердечной необходимостью, ей не хотелось вдохнуть больше кислорода, чем могли принять легкие. И все же разрыв между собственными представлениями о благополучии души она преодолела самостоятельно: муж не мешал ей разбираться в себе, и, возможно, эта выдержка также может быть отнесена к элементам верной тактики в построении отношений, из которой потом слагается стратегия. Пожалуй, лучше всего это прослеживается в создании Зинаидой так называемого тройственного союза, когда внутрь пары ею был сознательно впущен третий – Дмитрий Философов. Сближение с этим, в то время молодым, человеком и близким другом Сергея Дягилева (по некоторым более смелым оценкам, Философов был любовником Дягилева, славившегося своими гомосексуальными миньонами) состоялось на фоне его «религиозного спасения», несомненно также задуманного этой ловкой женщиной. Люди, которые наблюдали за развитием этой неординарной ситуации, отмечали, что Зинаида Гиппиус откровенно обхаживала Философова и была в него влюблена. Так ли это, утверждать сложно, однако известны следующие строки самого Философова, адресованные Гиппиус: «…мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях» и «…у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом». Если принять во внимание искреннее стремление Философова к духовному сближению, то поведение Зинаиды покажется, мягко говоря, странным. Во всей этой истории с «троебратством», продлившимся много лет, интересна позиция Мережковского, пустившего все на самотек. Уверовавший в то, что человек «создавался Богом не для исторического бытия с его жестокостью, страданиями и неизбежной смертью, а для прославления своего Творца в вечной любви к нему», он безропотно следовал своей философии. Гармония духа ему представлялась более дорогим приобретением, чем попытки докопаться до деталей в отношениях своей жены с другими мужчинами. «Где же тут счастливая пара?!» – мог бы воскликнуть иной, наблюдая за отклонениями от норм морали в отношениях мужчины и женщины. Но сила Мережковского как раз и состояла в том, что ему оказалось подвластным вскрыть новый пласт сознания людей, окружавших его. А искусство их семейной жизни – в способности пережить дрейф их корабля в среде мелей и вернуть его на океанский простор, несмотря ни на что быть вместе и ощущать себя комфортно и, вполне вероятно, счастливо. Внутри союза действовал защитный механизм вытеснения: все негативное игнорировалось, забывалось, сознательно или неосознанно убиралось из кладовой сознания, как ненужный мусор. Они научились жить на позитиве, и в этом состоял главный козырь стратегии семейного успеха.

Духовная близость в итоге победила все иные устремления. Они порой настолько тонко чувствовали друг друга, что угадывали или предвосхищали устремления друг друга. Вот как Гиппиус преподносит эту формулу духовного единения: «…случалось мне как бы опережать какую-нибудь идею Д[митрия] Сергеевича]. Я ее высказывала раньше, чем она же должна была встретиться на его пути. В большинстве случаев он ее тот час же подхватывал (так как она, в сущности, была его же), и у него она уже делалась сразу махровее, принимала как бы тело, а моя роль вот этим высказыванием ограничивалась, я тогда следовала за ним». В целом их взаимное влияние на творчество друг друга было настолько велико, что идеи, высказанные в произведениях и одного и другого, переплетались. Порой даже происходили забавные казусы, как однажды подаренное мужу стихотворение, потом опубликованное в его сборнике и случайно повторенное в собственном.

Как часто случается в парах, где один кажется прикованным к другому невидимыми цепями, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус были похожи на колоритную непонятную субстанцию, в чем-то единую, а в чем-то настолько разнородную, что их объединение противоречило всем законам физики и химии. Часто они вызывали изумление у наблюдавших со стороны своей полной несхожестью, но парадокс соединения несоединимых элементов и уникального взаимного дополнения придавал союзу очарование загадки, завораживал пренебрежением стандартами и в конце концов делал его исключительным и неповторимым. Редко кто так дополнял друг друга, как эти два человека, поглощенных литературой, поэзией и философско-религиозной реконструкцией сознания. Проповедуя некую истину, кажущуюся единственно верной, они действовали совершенно по-разному, и именно поэтому их спайка создала монолит, способный то демонстрировать эффект тарана, то действовать с таким обволакивающим, поглощающим давлением, что бороться с ними уже не представлялось возможным и было лишено всякого смысла.

Несколько женственному Мережковскому была необходима экзальтированная сила превратившейся в стремительное оружие женщины. Избранная миссия проповедников праведной жизни и обновленной веры требовала постоянной активности. А Зинаида Гиппиус была способна действовать, используя завораживающие уловки женщины, чтобы, как только бдительность окружающих окажется притупленной, мгновенно проглотить необходимый объект, как удав свою жертву. Ее психическая установка была мужской и непререкаемой, но прикрытой женской прелестью. Ее женская хрупкость ассоциировалась с тонкими изделиями из муранского стекла, а на деле Гиппиус скорее напоминала своей твердостью алмаз. Но эта невероятная сила почти всегда служила единственному: укреплению общей с мужем стратегии. Ибо всякий раз, шокируя окружающих, Зинаида стремилась к их духовному совращению, довершить которое был способен лишь исполинский разум Мережковского. Биографы на всякий лад рассказывали о проделках этой женщины, у которой за обликом фурии скрывалась тонкая душа, жаждущая признания интеллекта даже более, чем собственного очарования. Впрочем, все это в ней, кажется, перемешалось настолько, что только с возрастом она осознанно научилась подавлять непреодолимое влечение своего огненно – жаркого либидо. Зинаида Гиппиус, к примеру, могла появиться на религиозно-фи-лософском собрании для дискуссии по проблемам веры «в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке». Вот как описывает это событие Вульф: «…при каждом движении создавалось впечатление обнаженного тела. Присутствующие на собрании церковные иерархи смущались и стыдливо отводили глаза…»

Даже псевдоним «Антон Крайний» недвусмысленно характеризует стремление Зинаиды Гиппиус к максимуму, к полной победе собственных принципов, любой ценой. Ведя жертву по лабиринту искушений, она старалась привить им общую с мужем веру – шаг за шагом, неотступно и неотвратимо. Мужской псевдоним согласуется и с ее любовью к мужской одежде – все вместе это свидетельствует о ее желании вступить на мужскую тропу, состязаться с лучшими мужскими умами, в этом также можно увидеть проявление ее развитого с детства гомоэротического начала. К слову, биографы упоминают и о ее любовном романе с женщиной, до конца не доказанном, но и окончательно не опровергнутом. Во всяком случае, все экстравагантные истории об этой женщине говорят об одном: она была способна на все! Кажется, она желала не столько любви, сколько признания; и вряд ли нашелся бы в России того времени еще один такой же сильный и честолюбивый молодой интеллектуал, как Дмитрий Мережковский. Зеленоглазая фурия использовала свою женственность по прямому назначению – для обезоруживания мужчин-противников и притягивания мужчины-партнера. В паре она была той могучей пробивной силой, которая заставляла окружающих не просто принимать во внимание ее авторитет, а покоряться ему. И это был авторитет волкодава, который могучим ударом сбивает волчьего вожака, а затем с невозмутимостью зверя рвет ему горло. Литературный мир не мог не покоряться ее ненасытной воле, принципы же утверждал интеллигентный и до мозга костей аристократичный Мережковский. При мягкости и слабости его характера она была ему необходима и всегда оказывалась великолепной в своем женском торжестве; он же нужен был ей еще больше в силу того, что общество конца XIX – начала XX века никогда не смирилось бы с тем, что женщина утверждала и навязывала ему принципы.

Неслучайно наблюдательные критики отмечали, что в организованном ими литературном салоне ее воспринимали «лишь как тень знаменитого мужа». Но она стремилась быть больше чем тенью – ее мучила тоска по самореализации, ей хотелось стать признанной, самостоятельной фигурой, агентом влияния в культуре если не всемирного масштаба, то, по меньшей мере, уровня мужа! И она добилась своего, конечно не без помощи своего друга жизни. Но так или иначе, они замечательно дополняли друг друга, как пазлы, создающие ясную картину только в случае правильного соединения.

И признание Зинаиды Гиппиус как художника слова свершилось вовсе не в силу того, что она каким-то сказочным образом вписалась со своими «электрическими рифмами» в новое литературное течение. Нет, это была дань ее воле, напористости и усердию, подкрепленными как раз могущественной фигурой мужа. Зато позже, пройдя с ним сквозь годы, именно она не раз подставит плечо слабеющему физически и теряющему уверенность Мережковскому – и это тоже проявление невероятного, почти абсурдного симбиоза характеров. Спокойная, без лишних эмоций, оценка их совместных усилий делает более понятой картину сближения этого, по выражению Андрея Белого, «маленького человека с бледным, белым лицом и большими, брошенными вдаль глазами…», и высокомерной, нетерпимой к людям женщины с завышенной самооценкой и невыносимой страстью экспериментировать над людьми.

Их роднило прежде всего стремление к необъятному, стремление сделать больше, сотворить лучше, проникновеннее. Он стремился возродить духовность, но не в ее первозданном виде, а в обновленной, приближающейся к гармонии ипостаси. Она вознамерилась диктовать литературную моду, стать ни много ни мало законодательницей в этой области. Заведомо завышенные планки – это жизненный почерк Мережковского и Гиппиус, их семейная стратегия. Но парадокс этого союза в том, что даже если каждый в одиночку смог бы преуспеть, то пройти по жизни такой триумфальной поступью, как это удалось им сделать вместе, даже несмотря на темные пятна, что присутствовали в их отношениях, поодиночке было бы немыслимо. Такое совершают лишь вдвоем, так восстает против действительности только окрыленная пара, в которой каждый поддерживает другого, даря миг парения в потоке возбужденного любовью воздуха.

Как и его, наверное, самый любимый герой – Леонардо, Дмитрий Мережковский работал до своего смертного часа, как обычно, не останавливаясь и не оглядываясь. Так же как и этот исторический персонаж, он был истощен; его дух был иссушен, как некогда обильный источник, высохший под безжалостными лучами солнца. Андрей Белый дал довольно точную, хотя и несколько едкую картину достижений Мережковского: «…не до конца большой художник, не до конца проницательный критик, не до конца богослов, не до конца историк, не до конца философ». И все же наш герой, как никто другой из своих современников, пронес сквозь непростую жизнь свою формулу, изложенную однажды устами Леонардо, выдающегося мыслителя, на которого он тайно равнялся: «Великая любовь есть дочь великого познания».

Хотя женская миссия «блистательной подруги гения» довольно противоречива, Зинаида Гиппиус все же безотчетно двигалась к ней. Ключевым моментом тут стала кропотливая работа над биографией Мережковского после его смерти. И хотя женщине не хватало размеренности и сосредоточенности мужа (а кроме того, на нее неумолимым грузом давила опустошенность и духовное одиночество), в этом последнем акте жизни проступало желание доказать таким способом, что она прошла свой жизненный путь с выдающимся человеком. Конечно, в глубинах ее надломленной души теплилась еще и боль за себя, за оставленную собой информацию, но и оставшаяся неоконченной биография Мережковского, и постоянные, почти болезненные повторения, что в течение «пятидесяти двух лет она ни дня не расставалась с мужем», и многое другое в поступках Гиппиус свидетельствовало о том, что она жила в нем как его часть и при всей своей фантастической твердости она жаждала оставаться в нем навсегда. И после смерти.

Протянув после смерти мужа еще почти четыре тоскливых года, она угасла, кажется с радостью приняв окончание своей миссии. Зинаида погребена в той же могиле, что Дмитрий, она соединилась с ним навечно…