Глава 1 Счастливые пары


...

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

…Я только чувствую, родная,
Что жизни нет, где нет тебя.
……………………………
О, эти вечные упреки!
О, эта вечная вражда!
Тоскуя – оба одиноки,
Враждуя – близки навсегда…


Дмитрий Мережковский

…В моей жизни есть серьезные, крепкие привязанности, дорогие мне, как здоровье. Я люблю Дмитрия Сергеевича – без него я не могла бы прожить двух дней, он необходим мне, как воздух… Но это – не все. Есть огонь, доступный мне и необходимый для моего сердца, пламенная вера в другую человеческую душу, близкую мне…

Зинаида Гиппиус. Из письма Н. Минскому

Это была пара необычная до странности, эпатажная до надуманности, одухотворенная до гипнотической экзальтации. Его считали отступником и «недовоплощенным», одновременно восхищаясь способностью работать подобно часам, проникая в такие глубины человеческой души, которые покорялись лишь считанным мыслителям на всей дистанции развития homo sapiens. Ее называли «декадентской мадонной», «сатанессой», «осой в человеческий рост», «реальной ведьмой». Она и была ведьмой, воплощая в себе все возможные чудовищные образы, которые и страшили, и привлекали многих. Но на самом деле ее демоническая энергия была на службе у великой идеи, в которую супружество было вплетено вечно сияющей, золотой нитью.

Эта пара могла бы служить совращающим сознание примером исковерканного понимания семьи, жалкой бутафории вместо гармонии, двусмысленной и порой даже мерзкой игры вместо безудержной искренней любви и истовой душевной радости. Правда также, что многое в отношениях этих двух людей оказалось пропитанным какой-то необъяснимой грязью; вся извращенная философия их отношений выглядела подобно оскверненному морю, в которое из-за чьей-то губительной оплошности слили полный танкер нефти. Но духовно сильные способны, как и сама Природа, к регенерации чувств, к восстановлению любви и ненасытной, даже какой-то наркотической привязанности друг к другу. Тому есть определенное объяснение: оба героя были как бы не от мира сего, пребывая в нем как случайно задержавшиеся в гостях марсиане. Их одиночество и отчужденность от мира были настолько безнадежны и фатальны, они сами были настолько обособленны, что совместная жизнь явилась альтернативой преждевременного увядания. Как экзотические растения, они питались сущностью друг друга, расцветая лишь вблизи своего второго, как бы обратного «я». Это дает основания называть созданное ими образование из двух людей, «не-семью» в обычном понимании, счастливой парой, сумевшей отыскать единственно возможный способ существования и развития, преобразования сложных отношений в тропу для двоих, не только сносную, но и наполнившую каждого творческой силой и приторным вкусом побед. Вместе они прошли через беспросветную бедность, даже нищету, вместе достигли невероятной известности, беспрецедентного поклонения в мире литературы и искусства, а затем – и ужасающего падения, сопровождающегося жестоким забвением.

Мережковский и Гиппиус являлись парой, абсолютно непохожей на «классически» счастливые семьи, как волки отличаются от собак. Они не умели, подобно жадным насекомым, с ликованием всасывать упоительный нектар бытия. Они скорее походили на обладателей нестандартного счастья, живущих по своим собственным законам, изумляющим консервативно мыслящих людей. Рядом с ними можно было бы поставить такие пары, как Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар или Сальвадор Дали и Гала. Их ощущения счастья точно так же было посеяно в головах, там и проросло, там осталось неизменным, неискоренимым, превратив их самих в легенду о вывернутой наизнанке любви. Они были винтиками с другой, не такой как у всех, резьбой. Но если Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус как две части одной семьи кому-то покажутся больными, то уж наверняка они болели одной болезнью. Раз так, то разве больные не имеют право на свою собственную, отличную от общего понимания любовь?!

Почти пятьдесят два года любви (до этой точки им не хватило ровно месяца). Почему именно любви, а не утомительного и запущенного, как старческая болезнь, пребывания вместе, как это нередко бывает у людей? Потому что, несмотря на явные зоны холода в их отношениях, там не было отчуждения, как в некоторых известных семьях, где каждый жил сам по себе или смотрел на другого исключительно сквозь призму собственных интересов. Пройдя сквозь разные испытания, они научились держаться друг друга; увековеченные и усмиренные смертью, справедливо покоятся они в одной могиле. Со временем они вылечили язвы на теле любви, хотя это было не так просто. В итоге сопереживание, исправно действующий механизм развития личности, дающий каждому и свободу, и творческую самодостаточность, позволило сказать твердое «да» этому необыкновенному союзу.

Путь к образу «избранных»

Чтобы отрешенно любить, инстинктивно двигаться навстречу друг другу, нужны очень веские причины, необходимы одинаковые «завихрения» в головах влюбленных. Эти импульсы у мальчика и девочки формируются совершенно разными способами, но неизменно приводят к определенному, сходному миропониманию, сложному восприятию себя и своей роли в зеркальном отражении окружения. Зеркала, в которые всматриваются мальчик и девочка, – это кривые зеркала, преображающие все, всю действительность в причудливую фантасмагорию с центральным персонажем – собственным образом. Именно так это случилось с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, которые задолго до встречи приобрели «мессианские комплексы» и психологические установки «избранных».

У Дмитрия переход к «особенности» произошел под импульсивным воздействием неудержимого потока материнской любви. Вообще отношения с матерью этого самого младшего сына (из шести) и предпоследнего в семье ребенка (из девяти детей) пропитаны особым ореолом чувствительности. Но материнская нежность была вызвана не только «правом младшего», но и причинами совсем иного характера – в частности, тем, что позднее рождение мальчика сделало его не просто нездоровым, а хрупким и слабым до ущербности, диким и настолько чувствительным, что он шарахался всего незнакомого, испытывал животный ужас перед темнотой, приобрел от окружающих детскую болезненную склонность к внушению, а необычной восприимчивостью психики вызывал постоянную тревогу. Вполне естественно, что внимание матери было приковано к проблемному и непредсказуемому ребенку, который мог в любой момент обезуметь от приступа необъяснимого страха, изводить истошными криками домашних или требовать присутствия ночью кого-нибудь из родителей. Мать до конца своих дней оставалась отопительной системой его вечно холодеющей, застывающей души. Но у болезненности и ночных кошмаров присутствовала четко выраженная оборотная сторона: отношение к нему как к исключительному явлению в семье породило осознание своей необычности, неординарности и той самой «избранности», которая будет, как указанная хиромантом пророческая линия, вести его по жизни.

Именно из этих ощущений проистекает и изумляющая пренебрежительность Дмитрия Мережковского к семье, к родителям, и особенно к братьям и сестрам. С самого начала он был другой, придя в мир «отщепенцем», которого никто не признавал и который потом сам перестал признавать родню. Единственный человек, которого он пытался любить, была мать. А единственным, что он вынес из отношений с нею, была тайная уверенность в себе. Тайная, потому что в скрытой борьбе с отцом за обладание матерью он неизменно терпел удручающее поражение.

Его эдипов комплекс был одновременно и силен, и приглушен, а неистовая, сродни сумасшествию, любовь отца к матери и раздражала его, и неуклонно формировала подобное отношение к будущей своей жене. Символично, что последний акт отцовской воли касался как раз его «самовольной» женитьбы; но тут уж престарелый родитель оказался «проигравшим» в борьбе с сыном за расположение жены-матери: она добилась не только отцовского благословения, но и нескольких тысяч на обустройство семейного гнезда.

Поэтому не удивительно, что «забитый» в одном, он с лихвой компенсировал свою физическую и, как следствие, социальную недоразвитость другими приобретениями: ненасытной жаждой к познанию и удивительной, немыслимой для маленького человечка религиозностью. Путь к первому ему открыл неминуемый для неспособного к общению со сверстниками глубокий нырок в темное логово своего «я», размышления и общение с книгами, которые заменяли весь остальной социум. Потайную дверь в храм Христа мальчику открыла няня; но к почти фанатической вере добавились новые детские страхи, внушенные красочными религиозными сказаниями. Вместо игр со сверстниками озадаченный и запуганный мальчик предавался раздумьям, очевидно, подкрепленным всплывающими перед глазами замысловатыми образами таинственных святых и алчущих прощения грешников – визуализациями, которые через годы станут основой для блистательных книжных образов. Ночи долго оставались страшным временем для неестественно впечатлительного маленького человека. Дело довершил отец, занятый службой и отстраненный от детей, особенно от хлопотного младшего, которого он в детстве «воспитывал высмеиванием».

Отношения Мережковского с отцом составляют особую плоскость, ибо строгость, страсть к порядку и духовная отрешенность отца от детей породили вакуум между ним и семьей. Порой казалось, что между ними разверзлась узкая, но бездонная и, стало быть, непреодолимая пропасть. В то же время родитель, этот странный поклонник долга, делал все, что должен был бы сделать для сына хороший отец. Например, когда упорно живший внутри своей скорлупы тринадцатилетний Дмитрий «прорезался» стихами, отец неожиданно стал ярым покровителем его творческих начинаний. Он издал сборник стихов в дорогом кожаном переплете с золотым тиснением и не раз с гордостью демонстрировал достижения отпрыска. Когда же юноше исполнилось пятнадцать, старший Мережковский организовал ему встречу с непререкаемым литературным авторитетом – Федором Достоевским, который, правда, не особо благоволил к начинающему поэту, настоятельно советовал ему… «страдать». Не прошел мимо юноши еще один эпизод, связанный с отцом: тайный советник государя не выдержал радикальных взглядов своего первенца и в горячке семейной ссоры выгнал непримиримого Константина из дома. Но своеобразной и, по всей видимости, запоздалой поддержкой отец лишь закрепил у Дмитрия осознание своей «избранности», а заодно и окончательно отвратил от родительского дома, «мрачного, как могила», наполненного суровым диктатом и «неумолимым гневом» хозяина. Много лет спустя он проявит удивительное хладнокровие и полную, театрализованную, нарочитую бесстрастность при получении вести о смерти отца – своеобразную показную месть за детские годы. Не будут интересовать его и судьбы сестер и братьев…

Дмитрий чувствовал себя чужим для всех даже в родительском доме. Занятые собой старшие братья и сестры, кроме изгнанного строгим родителем самого старшего Константина и не в меру набожного Александра, абсолютно не интересовались им, и младший платил им той же монетой. Окончательно подавленный отцом, он воспитывался матерью, став мягкотелым интеллигентом с гипертрофированным чувством собственного достоинства и непоколебимой уверенностью в том, что однажды сумеет сказать нечто чрезвычайно важное для грядущих поколений. По всей видимости, любые действия отца он не принимал в сердце: издание единственного «роскошного» экземпляра ранних стихов скорее казалось ему актом непонимания серьезности его литературных усилий, неспособности и нежелания отца заглянуть в глубь его души. Встреча же с Достоевским обожгла и разозлила: не готовый к ней, он укрепил отца в мысли, что литературный поиск является чем-то несущественным и тупиковым. Для высокопоставленного чиновника императорского двора, хотя и не бредившего никогда карьерой, смысл имело лишь нечто конкретное, понятное в глазах общества и высшего света, отступничество же им каралось с мрачным усердием римского принцепса. Что до Достоевского (и литературного салона Софьи Толстой), сама встреча не вселила в него уверенности, что Дмитрий по своему уровню сможет приблизиться к признанным мастерам слова. И хотя мальчик с христианским благоговением относился к Достоевскому, для отца даже напечатанные в «Живописных обозрениях» гимназические стихотворения были лишь предметом мимолетной гордости, а отнюдь не признанием поэзии как неотъемлемой части жизненной стратегии сына.

Тихой поступью неприкаянного путника Дмитрий Мережковский намеревался двигаться по жизни. «У него не было ни одного друга», – вспоминала Зинаида Гиппиус. И уж, конечно, он напрочь был лишен какой-либо поддержки извне. Мать лишь вымаливала у отца какие-нибудь «преференции» для младшего сына (да и для других детей тоже), чем невольно еще больше настраивала всех против главы семьи. В итоге после ее смерти (Дмитрий был уже сформировавшимся женатым молодым человеком двадцати четырех лет) семья попросту распалась.

Всегда один, в холодном доме рос
Я без любви, угрюмый, как волчонок,
Боясь лица и голоса людей,
Дичился братьев, бегал от гостей.


Такие откровения важны для понимания того, что системно и неутомимо развивая интеллект, напористо зарываясь в глубь бездонного колодца знаний, он втайне уже жаждал великих знамений, небывалых возможностей проявить себя не только как поэт, шире и масштабнее, заполучить механизмы влияния на современников. С людьми же он пока мог общаться лишь посредством напечатанных поэтических сочинений. Но развить собственную стратегию самостоятельно он был не в состоянии: слишком тяжелым грузом являлось тепличное воспитание и подавление мужских качеств; слишком много усилий требовалось для преодоления тормозящих установок детства и создания внутреннего стержня; слишком большой разрыв, наконец, существовал между плоскостью приобретения и плоскостью практического применения знаний. Но, видя непонимание отца и уход из дома целеустремленного брата, слушая приглушенные религиозные речи, он уже неосознанно стремился преодолеть силу притяжения, может быть втайне находясь в поиске помощи извне. Восхождение в качестве поэта и писателя, в конце концов, являлось не чем иным, как защитным механизмом, спасавшим от окружающего мира, компенсацией неспособности общаться привычным для всех способом.

Незаметно молодой Мережковский продвинулся настолько далеко, что ощутил недюжинную внутреннюю силу, такую, о которой он позже поведает в «Воскресших богах» устами великого мастера: «Я утверждаю, что сила есть нечто духовное и незримое; духовное, потому что в ней жизнь бестелесная; незримое, потому что тело, в котором рождается сила, не меняет ни веса, ни вида». Пророчества Леонардо, однако, относились к самому Дмитрию: он в то время стоял на пороге создания целого религиозно-философского течения с вышитыми на нем, как на полотне, обновленными духовными символами. Но одно дело – чувствовать идею, и совсем другое – продвигать ее в мир. Первого он сумел достичь сам, второе стало возможным благодаря уникальному союзу с феерической женской натурой.

У маленькой непримиримой женщины, которая переполошила литературный мир своего времени и полстолетия боролась за воплощение семейной миссии Мережковских, был совсем иной путь к себе. Старший ребенок мелкого судебного чиновника и дочери полицмейстера, она с раннего детства прошла суровую мальчишескую закалку. Постоянные переезды, исполнение роли матери для трех младших сестер вместо учебы в гимназии, наконец ранняя смерть отца от туберкулеза, когда ей было одиннадцать лет, и обнаружение этой же болезни у нее самой – все это сделало девочку на редкость самостоятельной и наделило каким-то совершенно неженским бесстрашием. С детства у нее было множество стимулов и причин ощущать себя скорее хулиганистым мальчишкой, нежели застенчивой девочкой; позже это ощущение укрепилось в ней и присутствовало в течение всей жизни. Непрерывными ударами жизнь рано научила ее бороться; воин по характеру, она вместо ухода от проблем без колебаний избирала нападение. Не получив систематического образования, она избежала стандартов и штампов общества, поэтому так легко вступала с ним в противоборство. Биографы указывают на любопытный случай: когда во время пребывания семьи в Украине Зинаиду определили в Киевский институт благородных девиц, она заболела настолько основательно, что через шесть месяцев ее пришлось забрать обратно. Болезнь и уныние стали детской формой протеста против наступления на ее свободу и желания воспитать «по общепринятой схеме». Но это был последний в ее жизни «тихий» протест; самовоспитание и дальнейшее ободрение самостоятельных решений выработало в ней новую, «мужскую» форму противостояния – агрессивную бомбардировку любого, даже потенциального противника боеприпасами из неприятных для слуха формулировок, начиненных сардонизмом и презрительными остротами. После «профильного» учебного заведения для девушек, где проявилась полная бесперспективность общего образования, ее воспитывали герои книг, которые девочка буквально «проглатывала» одна за одной. Дополнительную пищу для размышлений она получала и от преподавателей Гоголевского лицея во время остановки семьи в Нежине и в классической гимназии Фишера, когда судьба занесла семью в Москву. В итоге юная Зинаида Гиппиус стала на редкость начитанной особой, до удивления ориентированной на самоактуализацию. Ее снедала несвойственная ее современницам жажда признания, причем признания не столько феерического женского очарования, сколько выдающегося интеллекта. Более того, взросление и осознание физической привлекательности все чаще подталкивало ее к использованию пленительной внешности в качестве оружия. Обладая харизматично-притягательной наружностью, она то вела себя вызывающе, даже скандально, то изумляла королевскими манерами, подкрепленными остротами самобытного ума, и все с одной-единственной целью – приковывать внимание, по-мужски доминировать над всеми и принуждать поклоняться себе.

Наряду с этим на ее ранней самоидентификации тяжелым клеймом отпечатались смерть отца и обнаруженная «наследственная» болезнь; двойной удар сделал ее отчаянной, как порой случается с фатально обреченными людьми, не страшащимися жить раскованно и проводить каждый день как последний в жизни. Хотя некоторые биографы сообщают, что она начала с семи лет писать стихи, ее острый личностный разлад с миром приходится как раз на период потери отца и нескрываемого беспокойства матери по поводу ее «смертельной болезни». Именно с этого времени ее внутренняя горечь выплескивается с особой, демонической силой, а воинственно-героический настрой «против всех» принимает формы какой-то отрешенной борьбы. Она готова восстать, но идеи, во имя которой она хотела бы сделать это, на самом деле не существовало, и непредсказуемость, взрывоопасность, невротичное поведение целиком могли бы рассматриваться окружающими как вредность характера, нелепого и не стыкующегося с чудными женскими формами и аурой очарования. Соприкосновение со смертью породило не только трепет перед неизбежностью, но и обращение воспаленного взора к противоположной стороне бытия. «Я с детства ранена смертью и любовью», – напишет она много позже, но это вовсе не то чувство, которое ассоциируется со словом «любовь». Скорее интерпретацией любви Зинаиды Гиппиус послужили бы ее же слова: «Люблю я себя, как Бога». В ее формуле любви и ответная реакция на страх перед неминуемой смертью, и тревожность, сопровождающая поиск себя в бездонном мире, в котором ни одной родственной, понимающей души, и горечь из-за своей беззащитности и потерянности.

Психология bookap

Когда же в один ничем не примечательный майский день в скромном кавказском городке Боржоми страстно ищущая романтики, беспокойная, с показной мятежностью, натура Зинаиды столкнулась с панорамным мыслительным синтезом уже немного известного в литературных кругах Дмитрия Мережковского, произошло чудо. Неожиданно для себя девушка обнаружила в «приверженце Надсона» совершенно поразившую ее глубину суждений, ту фундаментальность познаний и широту миропонимания, с помощью которых можно было покорить самые высокие вершины сознания, обратить в свою веру интеллектуала любого калибра. В нем она нашла не только замечательного и весьма тактичного собеседника, но и все то, чего не хватало для наполнения ее бунтарского духа. Все, кто старательно описывал феномен их «любви с первого взгляда», указывают на пресловутую «интеллектуальную совместимость». В действительности речь идет скорее не о совместимости, а о возможности дополнить недостающие качества друг друга, что ясно почувствовал каждый из двоих. Любви пока еще не было и в помине, потому что оба не только не умели любить, но и были не готовы к любви. Затерявшись в бескрайних просторах знаний, Мережковский испытывал глубокие чувства лишь к матери. Сильный в катапультировании литературных сентенций, в царстве Амура он казался обескровленным, скрывающим под маской равнодушия инфантильность и спящий мертвецким сном темперамент. Юная мадонна также могла сколь угодно блистать в обществе, словно дротики метать свои пылкие строки, но чародейство состояло лишь в том, чтобы заботливо и экспрессивно выписанными рифмами разбавить душевное одиночество, успокоить тоску по любви к себе самой. Совершенно серьезно Зинаида Гиппиус считала, что «самоумаление есть единственный грех»; с таким мироощущением ей трудно было смотреть по сторонам и уж тем более любить. В связи с этим сообщение Юрия Зобнина, биографа Мережковского, о том, что во время знакомства с Зинаидой там же, в Боржоми, Дмитрий «завязывает параллельный любовный роман» с «боржомской поэтэссой» Соней Кайтмазовой, должно шокировать читателя. Но в этом событии, если оно имело место, лишь обнажается правда, состоящая в том, что две эгоцентричные личности неотступно стремились постичь тайны великого чувства – и по отношению друг к другу, и по отношению к третьим лицам (у Гиппиус это проявится позднее), но более всего пока по отношению к самим себе.

Главный успех их встречи состоял в двух победах, одна из которых оказалась неминуемым следствием другой. Первая заключалась в том, что вопиющий эгоизм навсегда бросил их в объятия друг к другу: каждый осознавал, что практическая польза объединения проявится прежде всего в усилении, в развитии творческой потенции. Тут сработал извечный защитный механизм человеческой породы; наркотическое пристрастие каждого к творческому самовыражению породило этот союз. Но лукавство оказалось мнимым, потому что единство интересов, постоянная близость и намерение активно действовать предопределило первые победы, которые растопили сердца. В этом состояла вторая победа. Люди, чувствительные к самим себе и черствые к окружающим, научились любить друг друга, едва ли не силой следуя инстинкту самосохранения, заставили себя трансформировать свои личности, привести их к пониманию любви. Это произошло не сразу, но желание любить произвело на свет саму любовь… Человек способен научаться, и в том числе любви.