Валентин Владимирович Бадрак 
Стратегии счастливых пар

     Любимой жене Татьяне, которой принадлежит идея этой работы, посвящается
  
         От автора
   
       Если когда-нибудь, гоняясь за счастьем, вы найдете его, то, подобно старухе, искавшей свои очки, обнаружите, что счастье было все время у вас на носу.
    Бернард Шоу
   
   Несмотря на то что цивилизация неуклонно и со свойственным ей цинизмом разрушает вековые устои, хищнически подкрадываясь к самому сокровенному – любви, извечная борьба инстинктов жизни со стремлением к смерти приводит человека к осознанию необходимости найти спасение от хаоса в семье. С установлением новых идеалов в виде осознанного одиночества или однополой любви человечество несет крупные потери, однако миллионы людей по-прежнему стремятся создать прочный союз и отыскать свою «половинку».
   На тему любви и счастливого брака написаны тысячи томов, но данная книга несколько отличается как от романтических историй о стрелах Амура, так и от теоретических трактатов. Прежде всего опорой на реальный опыт лучших пар, интимную сторону жизни тех известных личностей, имена которых оказались записанными на скрижалях истории. Эта книга – не сборник историй о любви, а попытка бесстрастного анализа межличностных отношений выдающихся людей, их полоролевых и социальных моделей взаимоотношений как между собой, так и с окружающим миром, созданных ими внутрисемейных законов, т. е. той части жизненной стратегии, которая обеспечила им ощущение счастья и гармоничное «плавание» в беспокойном море технократического хаоса и суеты, которое мы называем современным цивилизованным миром. Это та сторона их бытия, которая часто несправедливо опускалась при рассмотрении творческого пути и достижений великих личностей и которая, будучи неотъемлемой частью их внутренней природы, порой волнует наблюдателя больше, чем сами их достижения. Наконец, это то человеческое, без которого, возможно, не было бы их достижений, то земное, что позволило возвышенному взмыть ввысь и осветить все вокруг, а непостижимому проявиться, как на фотопленке. Интимный мир каждого выдающегося человека является его тенью, и мы последуем за ней.
   Существенным отличием этой книги от аналогичных является осознанный выбор в качестве героев тех пар, в которых мужчина и женщина представляют самодостаточные цельные образы, богатые, независимые и неповторимые. Порой это созвездия навечно влюбленных, а иногда их искренне проявленные чуткость, привязанность, нежность при известных обстоятельствах служат сильным и самобытным людям заменителем любви. В этой книге нет места идеализму: читателю предлагаются известные исторические личности, освобожденные – порой беспардонно, как при чистке овощей, – от священной кожуры гениальности, от бесконечного налета величия. Тут жизнь без пафоса – с бытовыми сложностями и насущными проблемами, преодоление которых также является частью стратегий достижения духовного равновесия, гармонии и счастья. В этой книге читатель не найдет сборника универсальных рецептов для построения счастливой семьи, но стратегии выдающихся творцов помогут ему не попасть в ловушку собственных иллюзий, отказаться от ложных надежд и начертить такую линию взаимоотношений между полами, которая может стать предвестником долгой и успешной семейной жизни. Пары обретают счастье, если этого очень сильно желают двое; деятельность одного бессильна при безразличии второго.
   Нельзя не сказать несколько слов о критериях подбора героев книги. Хотя можно отыскать множество счастливых пар, обитающих среди обыденного и наслаждающихся тривиальными ценностями, их незамысловатое счастье едва заметно для окружающих. Нередко с простодушной наивностью полевых цветов оно пробивается сквозь душные и по-военному стройные ряды сорняков. Это неземное ощущение подвластно каждому желающему – любви можно и нужно учиться, не озираясь по сторонам. И все же для исследования семейной жизни под микроскопом, для беспристрастной попытки наглядно продемонстрировать важные общие черты счастливой семьи необходимы известные имена, личности, которые человечество знает по другому поводу, но которые нелишне было бы узнать и с иной, не выпячиваемой стороны. Всегда полезнее учиться на примерах выдающихся персонажей, хотя бы для отказа от повторения глупостей, совершенных титанами, приведших их к душевным потрясениям, несчастиям и даже обрыву личной жизни.
   В ходе исследования обнаружился изумительный парадокс: все истинно счастливые пары состояли из самодостаточных, развитых, раскрывшихся личностей, сформировавших свое счастье путем мудрого сложения, как в игре, где хитроумно складываются пазлы. Действительно, работа над созданием счастливой семьи сродни труду, направленному на построение успешной личности, поэтому не бывает счастливых пар, составленных из личностей ленивых, недоразвитых и деструктивных.
   Может показаться удивительным, но известные исторические личности, которым удалось создать счастливые союзы, вовсе не изобрели эликсир семейного счастья: по-настоящему идеальная пара по-прежнему та, в которой мужчина и женщина прошли путь распознания и обретения друг друга, обязательного личностного роста и совместного старения, а об этом люди знали еще много веков тому, когда мир был юн. Тем более поразительно, что, зная эти покрытые мхом времени истины, человек упрямо продолжает идти дорогой ошибок. Может быть, выкристаллизованные жизненные линии непререкаемых авторитетов истории позволят под другим углом взглянуть на то, как именно  можно найти и распознать личность, способную научиться любви; в чем именно  может заключаться рост личности и почему  стареть рядом с родным человеком, у которого сердце наполнено любовью, не страшно. В каждом этапе жизни обнаруживаются свои прелести, и исполины, являвшиеся в этот мир, сделали лозунгом мудрых утверждение: «Счастье возможно!»
   Эта книга предназначена для самой широкой аудитории – для тех, кто готов бороться за свою личность, за счастье своих близких, кто отважится признать величие истинной любви, и, наконец, для тех, кто с гордостью намерен голос своей души поставить выше шумного шуршания мнимых кумиров, кощунственно воспевающих не-любовь. Каждому человеку не поздно безразличию противопоставить взаимопонимание и чуткость, заменить отчужденность участием, разочарование победить новой верой, а все мерзкое очистить любовью. Каждый способен на подобную «перезагрузку» своей собственной «информационной системы». И тогда необъятное космическое чувство, как гигантская очистительная станция, переработает любой психический мусор в радость жизни. Но чтобы запустить этот волшебный завод невиданной мощности, нужны внутренние усилия. Хочется надеяться на то, что опыт лучших пар позволит уменьшить ряды разуверившихся в любви и испытать самое восхитительное и самое волшебное из всех земных чувств. Я пребываю в непоколебимой уверенности в том, что первоосновой великой Любви являются великие Знания, а Счастье способен испытать лишь тот, кто неуклонно стремится к нему, не гнушаясь тяжелого повседневного труда.
   
   Валентин Бадрак 
  
         Вместо введения. Эволюция любви
   
   Старая поговорка гласит: «Важно, у кого родиться, у кого учиться и на ком жениться». В ней максимально раскрывается народная мудрость, так как при формировании любой личности именно первые две составляющие оказывают наибольшее влияние на набор качеств личности, вырабатывая определенное восприятие окружающей среды и общее мировоззрение. Третья же служит своеобразным тестом двух первых и может существенно скорректировать и жизненный сценарий, и систему ценностей, и уровень достигнутого. Эта составляющая может стать катализатором роста личности, а может и сыграть роль постоянно срабатывающих тормозов. Если на первые две новый гость планеты почти не имеет влияния и принимает их как часть собственного жизненного сценария, написанного другими, то третья является личным выбором, мерилом сознания и притязаний одновременно. Потому что этот выбор сформировавшаяся личность, как правило, делает осознанно, исходя из собственного миропонимания. Таким образом, третья составляющая служит своеобразным венцом личности, свидетельством ее зрелости и способности дать генный импульс своим идеям, независимо от того, будут ли они восприняты должным образом потомством, и, наконец, дает ответ на вопрос, будет ли тот или иной человек (хотя сама поговорка как бы касается сугубо мужского мира, она истинна и для женской половины человечества) счастливым, невзирая на уровень его формальных или творческих достижений.
   Почему мы говорим именно о стратегии счастливых пар? Была ли стратегия вообще? Может, речь идет об искусственном наделении людей рассуждениями, которые на самом деле были им чужды? Если это и так, то интуитивные движения душ, их внутренние порывы, безотчетные импульсы – разве это не следствие действий и размышлений, которые имели место ранее?! В отношении поведенческих реакций у автора есть глубокое убеждение, что все они, от самого первого младенческого крика до последнего, завершающего акта жизни, являются цепью причинно-следственных связей, результатом сложного комплекса многослойных отношений человека со всем остальным миром. Поэтому очевидно, что успешные пары – это не дар Божий, не мистическое совпадение душ-половинок, а подготовленная долгим формированием миропонимания психика, обуславливающая психологическую предопределенность и психологическую готовность каждого из двоих к обретению счастья, помноженные на продуманную, выпестованную терпеливым трудом, тактом и уважением деятельность. А также развитая способность к сопереживанию, чуткости, эмоциональной вовлеченности в жизнь партнера. Это можно обозначить как способность «чувствовать друг друга», которая достигается не иначе, как вследствие реализации определенной, пусть и бессознательной стратегии. Порой кажется, что пары плывут по жизни, как игрушечные кораблики, преодолевающие стремнины горной реки: кому повезет, а для кого препятствия становятся местом, откуда каждый из двоих продолжает свой путь в одиночестве, надеясь построить новое, более крепкое суденышко взамен разбитого и покинутого. Жизнь – не компьютерная игра и не поддается программированию, и для большинства остается загадкой, отчего одна пара сохраняет равновесие и спокойствие, а другая, даже при внушительной поддержке извне топит свой несчастный кораблик, а вместе с ним и свое выскользнувшее из рук счастье. Работа над книгой убедила автора в том, что выбор спутника жизни нередко становится мощным стимулом для личностного развития и духовного роста, открывает новые возможности для раскрытия личности, обогащения ее важными духовными ценностями. Порой лишь посредством создания семьи человек получает свой шанс двигаться дальше, в глубины сознания, чтобы, как ныряльщик, ищущий редкий жемчуг, отыскать новые величественные и необъятные формы бытия, в которых проявляются совершенно неведомые, бесценные грани выражающейся натуры.
   История существования человека доказывает, что, с одной стороны, имеет место устойчивое подсознательное стремление к формированию жизненного уклада в семье, а с другой – современный мир пронизан не внушающими оптимизма тенденциями. Семья, имея прежнюю ценность, перестает играть прежнюю роль на практике. Хотя ни крайний эгоцентризм мужчин, ни невероятное расширение с развитием пресловутой эмансипации социальных прав женщин не исключают стремления к противоположному полу. Это стремление все больше становится эпизодическим, без проникновения в мир друг друга, без эмоционального единения и, в принципе, без души. Такая поверхностная форма отношений ведет к бездуховности, а рождающиеся от таких краткосрочных отчужденных союзов дети и во взрослой жизни остаются эмоционально черствыми, как усохший хлеб. И если эта тенденция с течением времени, не дай бог, наберет силу, человек неминуемо вплотную приблизится к вырождению.
   
* * *
   
Уже начало работы над этой книгой обдало автора волной ужаса: как на самом деле мало на свете действительно счастливых пар! Как много людей игнорирует свой шанс стать счастливыми и испытать любовь! Какое множество фальсификаций и извращенных интерпретаций отношений известных людей заполонило пространство, дезориентируя, разобщая и превращая в изгоев тех, кто не научился верить в любовь! Как много людей позволяет себе жить в отчуждении и подавленности!
   Чтобы представить всю многовековую панораму отношений в парах, где центральным пунктом являлось и до сих пор остается отношение к женщине, пришлось бы писать отдельное объемное исследование. Ограничимся лишь замечанием о том, что во все исторические периоды, даже тогда, когда женщина представлялась мужчине божеством, величественной святой или почти бестелесной спасительницей, палитра отношений оставалась неровной и прерывистой. Восхищению и преклонению пред женственностью и очарованием сопутствовали цинизм, хамство и насилие. И так было всегда, расцвет цивилизации нисколько не изменил варварства и проявлений низости в человеческом обществе. Женщину прославляли и тут же «употребляли», как, отбросив стыдливость, писал в письмах Антон Чехов. Эту двойственность или, скорее, двусмысленность будет легко объяснить, если только взглянуть, какие провалы и перепады высот образовались в современной культуре. Рельеф развитой цивилизации сквозь призму культуры и этики мог бы быть ясно представлен в виде Гималаев и Марианского желоба, искусственно соединенных вместе, при том что средней нормой могла бы считаться нулевая отметка. «Этика начинается там, где кончаются разговоры», – небезосновательно утверждал Альберт Швейцер, на деле доказавший верховенство этических принципов. И хотя мыслитель в жизни не был самым заботливым мужем, а его высказывание в меньшей степени посвящено отношениям между мужчиной и женщиной, оно точно отражает многоцветную картину современного мира. Действительно, можно упиваться восхитительными стихами Александра Пушкина, посвященными любви, и с удивлением узнать о двойных стандартах самого поэта. Василий Розанов в обширном исследовании «Семейный вопрос в России», кроме множества животрепещущих рассказов о посрамлении женщины в браке в рамках отдельно взятой России, сообщает и трогательную историю о поэте, чье имя составляет у потомков прочную ассоциацию с честью. Однажды, будучи в Бессарабии, знаменитый стихотворец влюбил в себя юную цыганку, с которой хотел поиграть в любовь, и даже пытался ублажить старейшин табора крупными ассигнациями. Однако примитивная форма кочевой жизни породила и жесткие принципы, в силу которых любвеобильному Пушкину было отказано. Но он умудрился так околдовать девушку, что та, охваченная непреодолимой страстью, покорно последовала за обольстителем в Одессу – навстречу своей погибели. «Поэт через год уже любил другую», – завершает беспристрастный Розанов невеселое повествование.
   Да, у женщины было достаточно оснований искать психологической защиты, и в течение нескольких тысячелетий она старательно училась приспосабливаться к патриархальному миропорядку, чтобы к середине XX столетия приобрести стойкий иммунитет в виде растущей способности обходиться без мужчины-мужа. Отвоевывая у сильного пола все больше пространства, женщина превратилась в абсолютно самодостаточную фигуру на шахматной доске жизни. Это позволило ей стать более откровенной в собственных желаниях и побуждениях. Своеобразным венцом этого триумфального шествия женщины стало появление сильных и явно неоднозначных концепций начала XXI века. Например, популярный в Европе психолог
   Антонио Менегетти в своем трактате «Женщина третьего тысячелетия» показал возможности превращения женщины в самобытную личность, которая «может быть верной, но никогда – безраздельно кому-то принадлежать». В емком определении ценности любви с Менегетти сложно не согласиться, когда он утверждает, что она «определяется мерой обогащения личности, а не степенью обладания». Но проблема в ином: в способности большинства представителей человеческого племени уловить тонкий смысл взаимодействия полов. Анемия понимания друг друга мужчиной и женщиной становится понятной, когда в консервативных газетах появляются совершенно серьезные призывы солидных психотерапевтов к женщинам, подобные следующему: «Добирайте любовь и секс на стороне и не испытывайте при этом чувство вины!»
   А теперь подумаем, выиграла ли женщина, изменив представление о самой себе? Стала ли она более желанной и более счастливой? Главной проблемой современных отношений мужчины и женщины стали обоюдные слабости полов в динамично меняющемся мире. Прежде всего, это болезненное восприятие мужчины произошедшей в женщине трансформации, что с озлобленностью интерпретируется как фригидность и неспособность к любви. Уверенная и успешная женщина нередко рассматривается мужчиной как агрессивная захватчица, она сама по себе уже представляется ему оскорблением и ущемлением ослабленного у многих мужского достоинства. Что касается самих женщин, не отыскавших золотой середины в построении модели взаимоотношений с противоположным полом, они попадают в созданную своими руками ловушку: отталкивая и отпугивая мужчин избыточной самодостаточностью, они оказываются в своем горделивом возвышении не менее жалки, чем покинутые ими мужчины. Ибо женщина не может цвести просто так, ее сочность или увядание напрямую связано с любовью, причем эрзац в виде меняющихся по прихоти интимных партнеров в конце концов самой женщиной начинает истолковываться как непоправимая ошибка.
   Итак, оба пола оказались в ошарашивающем тупике, причем каждый озадачен поведением противоположного. Для наглядности положения можно прибегнуть к размашистой интерпретации психоаналитиков, например, воспроизвести результаты исследований, опубликованные в конце 2006 года российским психотерапевтом Александром Полеевым. Хотя любые подсчеты, касающиеся поведенческих реакций значительного числа людей, содержат известные погрешности и субъективизм самих исследователей, они все же могут отражать общую тенденцию неуклонного дрейфа настроений в мире, уверенно пересекшем рубеж третьего тысячелетия. Итак, согласно данным российских ученых, в крупных городах России повторно выходят замуж лишь два с половиной процента разведенных женщин сорокалетнего возраста. А 36 % москвичек в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет живут одни, не состоя в браке (они либо разведены, либо вообще никогда не были замужем). Эксперты утверждают, что рекордсменом в области женской самостоятельности традиционно выступает Париж: там 38 % женщин живут вне семьи, при этом больше половины из них никогда и не были замужем. Французский сексолог Маргарет Лe Рой сообщает: при сохранении существующей тенденции через десять лет только половина зрелых парижанок будет замужем. Наблюдательные психологи отмечают: разводы происходят все быстрее, срок совместного проживания современных мужчин и женщин все короче, а количество повторных браков у разведенных становится все меньше. Упоминаемый выше А. Полеев настаивает на том, что «несистематичность, нерегулярность интимной жизни, отсутствие в ней порядка, необходимость быстро настроиться на секс, осознание себя не единственной подругой – все это снижает и влечение, и чувственное наслаждение». К этому можно добавить, что все большее число людей старается в межполовых отношениях видеть лишь секс, что постепенно убивает семью как традиционно первичную ячейку построения общества.
   На самом деле сознательный отказ от семьи для человека является одной самых трагических и мучительных аномалий, сопровождающихся жестокой и необратимой ломкой психики. Выбор одиноко плывущей по океану жизни шлюпки вместо шумного семейного корабля свидетельствует об ужасающих тенденциях, пронизавших, подобно отравленным стрелам, современную цивилизацию. Отказ от семьи является, прежде всего, признанием неспособности любить и настраиваться на волну любви. Это – дисфункция духовной сферы, психологическая неготовность к межполовому взаимодействию, появившаяся в результате целого ряда факторов, основными из которых являются душевная черствость, доминирующие эгоцентрические тенденции, скудость интеллекта и блоки, выставленные родителями, близким окружением или появившиеся в результате неудачной попытки брака.
   Когда бы мы ни говорили о браке как о форме построения устойчивых, долговременных отношений между мужчиной и женщиной, мы неизменно сталкиваемся с двумя ключевыми препятствиями. К первому относится инфантильность мужчин в формировании и принятии своей миссии, что толкает их на долгие поиски не только самого себя, но и своей «половинки»; второе связано с почти безоговорочным принятием женщиной своей социальной вторичности в патриархальном укладе мира. Если первое порождает тяжелые судьбы искателей счастья, сложные многоуровневые проблемы взаимоотношений между полами, откровенное мытарство мужчин, не понимающих и даже не признающих приближения счастья, второе закладывает для женщин основу отказа от себя и развития собственной личности. Разумеется, упомянутый выше перекос личности в сторону избыточной самодостаточности женщины касается лишь очень немногих представительниц бархатного пола. Даже видные исторические персоны, обладавшие тонким аналитическим умом и оставившие глубокий творческий след в истории, такие как Вольфганг Гете, Рихард Вагнер, Артур Конан Дойль, показали совершенную неспособность распознавать в молодые годы и свои истинные потребности, и соответствие им избранных партнерш. Что касается женщин, то слишком много браков захлебнулись во взаимном непонимании из-за неготовности представительниц романтического племени принять необходимость изменяться. Сначала воспеваемые и превозносимые до потери чувства реальности, а затем загнивающие на задворках брачных околиц, они с трудом начинают понимать существующий разрыв между мужскими иллюзиями и их реальными желаниями. Наконец, осознав наличие преграды, многие из них отступают от борьбы за собственное счастье.
   О любви, стремящейся одновременно к мгновению и вечности, имеющей свои законы, сказано, пожалуй, даже слишком много. Гораздо больше, чем способен переварить отдельно взятый человек. Но все, что будет изложено ниже в этой книге, может стать не столько обновленной формулой защиты чистых и красивых отношений между мужчиной и женщиной, сколько приобщением к практическому опыту, оставленному созвездием личностей. Их стратегии могут пригодиться каждому, кто хочет научиться любить по-настоящему, кто видит в отношениях двух полов великую миссию, сродни творчеству самой Природы, и жаждет испытать счастье, ибо никто, кроме нас самих, не сумеет подарить нам упоительные мгновения восторга в этом противоречивом, беснующемся и загадочном мире. Мы можем и имеем право любить, каждый способен стать счастливым, а выдающиеся пары, сумевшие своей жизнью продемонстрировать, что семейное счастье может идти рука об руку с самореализацией каждого из двоих, служат лишь доказательством безграничных возможностей любви. Исполинские персонажи, которые прошли жизненный путь вместе, испытав экстаз истинного счастья, говорят о его возможности в тех случаях, когда духовное заметно превалирует над всеми остальными сферами. Великие творцы семьи, познавшие любовь для двоих, подтверждают: счастье является результатом не данного свыше дара, а колоссального ежедневного труда двух людей, стремящихся находиться рядом, помогая друг другу реализовываться, совершенствоваться как многогранная неординарная система духа, души и тела. Даже иррациональные и несколько извращенные союзы, рассмотренные через увеличительное стекло, убеждают: стремление жить вместе, испытывать позитивную эмоциональную вовлеченность в интимный мир партнера и сопереживать его радостям и проблемам является одной из наиболее весомых возможностей, которые предоставляет человеку жизнь. Трогательный и тонкий мир стойких чувств говорит о том, что подлинная гармония счастливого супружества формируется и программируется задолго до заключения брака. А брак позволяет глубже, сильнее и богаче раскрыться каждому, почувствовать себя исполином, ибо искренняя поддержка ближнего и неустанное ободрение делают чудеса.
   И поэтому прежде, чем приступить к описанию жизни пар, считавших себя счастливыми, хочется вспомнить откровение Джулиана Грина, доносящееся сквозь время и пространство как яростный и отчаянный крик, проникающий в душу каждого: «Я знал, что мы мало значим в сравнении с Вселенной, я знал, что мы – ничто; но быть столь безмерно ничтожным – это одновременно и подавляет, и утешает. Эти числа, эти расстояния, которые человек не в состоянии даже представить себе, – они ошеломляют. Так есть ли хоть что-нибудь, за что мы можем ухватиться? Среди хаоса и иллюзий, в которые мы бросаемся очертя голову, есть только одна истинная вещь, и это – любовь».
  
         Глава 1 Счастливые пары
   
       Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной и вечной любви? Настоящая любовь всегда бывает единственной…
    Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита»
   
            Николай и Елена Рерих
    
         Сорок лет – немалый срок. В таком далеком плавании могут быть встречены многие бури и грозы. Дружно проходили мы всякие препоны. И препятствия обращались в возможности. Посвящал я книги мои Елене, Жене моей, Другине, Спутнице, Вдохновительнице. Каждое из этих понятий было испытано в огне жизни. Творили вместе, и недаром сказано, что произведения мои должны выносить два имени – мужское и женское…
     Николай Рерих
    
         Грядущая эпоха будет эпохой не только Великого Сотрудничества, но и эпохой женщины.
     Елена Рерих
    
         Кажется, они пришли с необыкновенной, какой-то жреческой миссией. Пройти путь праведный и благородный вместе от самой первой встречи и до последнего удара сердца, путь вечного поиска Истины. Чтобы доказать, что великая любовь является единственно важным озарением души и что она… возможна. И кажется, это экзальтированное устремление открыло им многие удивительные грани жизни и подарило чудесное прозрение увидеть и осознать мир в его панорамном, почти космическом преломлении. Жгучая жажда жизни наделила их и редкой счастливой любовью. Они сумели пронести огонь этого океанического чувства, не только не растеряв углей за сорок шесть лет совместной жизни, но и превратив этот огонь в исполинское горнило чувств, в излучающий неимоверное тепло костер, не затухающий под порывами ветров и бегом неумолимого времени. Про них твердили, что они были допущены к какой-то неуловимой тайне, надежно скрытой неведомыми силами от непосвященных и недостойных. Он был вечным искателем, она – его неизменной Ладой, самоотверженной и направляющей духовной опорой, неутомимым ангелом-хранителем, данным свыше, чтобы с отвагой отметать любые сомнения. Об этой выдающейся паре говорят, что она была отмечена высшей силой, способной придать жизни человека глубокий смысл и одарить силой пророка давать людям нечто важное и ускользающее, открывающее им новые горизонты бытия. И если мистика тут всего лишь часть колоритной легенды, то их феерический успех стал возможным благодаря невероятной силе любви, превратившей их в титанов, сумевших расшифровать тайный смысл хаоса и ускользнуть от мирской суеты, чтобы воссоединиться с Природой.
    
               Пришельцы с планеты возвышенных желаний
     
     Старшему ребенку в семье преуспевающего нотариуса Петербургского окружного суда Константина Рериха Николаю была предоставлена впечатляющая, никем и ничем не ограниченная свобода действий. Будучи сыном состоятельного человека, мальчик не слишком часто общался со сверстниками, часто отдавая предпочтение размышлениям. Развитию его воображения и свойственной глубоким интровертам впечатлительности способствовало и постоянное чтение детских книжек, причем мальчика более всего привлекали исторические сказания. Еще одним превосходным стимулом к познанию нового оказалась и действительно прогрессивная для тех времен частная гимназия Карла Мая, в которой все обучение было построено по принципу познавательной игры, там учеников поощряли и ободряли во всех начинаниях. Когда при приеме в гимназию умудренный опытом педагог назвал мальчика «будущим профессором», склонный к продолжительным переживаниям и размышлениям мальчик надолго запомнил слова учителя. И уже через несколько лет гимназист Рерих мог похвалиться не только изученным в подлинниках Гете и отменным знанием географии, но и, например, самостоятельными переводами Демосфена и страстью к рисованию. Высокий художественный стиль и превосходное образование являлись органичным и естественным климатом для взращивания нового творца. Показателен для детства Николая тот факт, что он, пытаясь сохранять отцовские прагматичность и педантичность, по мере взросления все более углублялся в мир духовных наслаждений и будоражащих мозг мечтаний. Эти качества самым непосредственным образом отразятся на его отношении к семье, настроенном на волну спокойного и вдумчивого решения возникающих проблем при наличии незыблемых принципов и практически неограниченной свободы во всем остальном.
     Появление у Николая качественно иных, не схожих с отцовскими представлений о мироздании и своей роли в нем связано с целым рядом факторов и событий. Нестесняющий домашний быт и неизменное поощрение исканий со стороны ближайшего окружения предопределили непринужденность при ненавязчивом вовлечении в мир книжных переживаний. В какой-то момент его захватила мистика, и с того времени он часто обнаруживал себя в плену необычного творчества Гоголя. В этом также проявляется важное и неотъемлемое качество будущего таланта – религиозная впечатлительность, которая непременно будет присутствовать в семейном укладе и создавать теплую ауру особой духовности. Именно это ощущение внутренней тревожности заставляло Николая пропускать все увиденное и услышанное через себя, чтобы избавиться от несущественного и оставить зерна важного. Кстати, именно с Гоголя – подготовки красочных декораций к гимназическим постановкам любимых произведений – начинаются его попытки более серьезного осваивания живописи. А с ними – и назревающий скрытый конфликт с отцом, считавшим, что сын непременно должен добиться успехов в юриспруденции.
     Похоже, первая мысль о путешествиях посетила Николая еще в детстве, когда он с почти религиозным восторгом и каким-то смутным благоговением рассматривал величественную бронзовую фигуру «первого русского плавателя вокруг света» Ивана Крузенштерна, расположенную вблизи дома на Васильевском острове. Небольшие прогулки-путешествия по окрестностям родительского имения «Извары», подстегиваемые загадочными рассказами о предках, и растущее тайное желание детально разобраться в тайнах прошлого, постичь нечто скрытое от приземленных окружающих все чаще захватывают Николая. Ему было лишь девять лет, когда в имении побывал известный археолог Ивановский, поведавший зачарованно слушавшему его мальчику о древних могильниках в окрестностях «Извары».
     Конечно, сыграли свою роль и рассказы о ставшем всемирно известным Генрихе Шлимане. С годами все чаще веселым играм со сверстниками Николай предпочитал упоительное пребывание наедине со своими размышлениями. Рано развитое богатое воображение разыгрывало невероятные исторические сцены, он пытливо и восторженно впитывал неповторимые моменты пролетевших столетий, с которых осторожно смахивал пыль тайны. Полет мысли открывал ему такие вещи, которые и не снились никому из его семьи или беззаботных окружающих. Его потрясала, выворачивала наизнанку тишина, в которой он уже в юношеские годы усмотрел первопричину гармонии и возможность незаметно слиться со всемогущей и всеобъемлющей Природой. Да, он другой! Не такой, как отец, размышляющий о каких-то законодательных тонкостях. Его же увлекают пьянящие закономерности мироздания, а все более глубокие внутренние поиски сказочной золотоносной жилы уводят в совершенно иной мир, наполненный бесконечным романтизмом и духом перемен, в пространство, где царит непреодолимая сила визуальных ассоциаций, ослепительных иллюзий и будоражащего блеска воображения. Позже он, романтический и наполненный тайным восторгом, поведает о своих поэтических впечатлениях Елене и, найдя в ее душе чуткий отклик, будет потрясен подарком судьбы.
     Вероятно, вполне естественным ростком прорывается новое желание: запечатлеть воображаемый мир старины на полотнах и в рукописях, чтобы запомнить свои ощущения от прикосновения к найденным и раскопанным предметам, немым свидетелям далекого прошлого, и поведать о них родным. Желание самовыразиться, предстать перед окружающими в иной, более духовно богатой и насыщенной ипостаси, оставить после себе нечто возвышенное и одухотворенное – вот что толкает его снова и снова к мольберту и письменному столу.
     Трудно переоценить и влияние на молодого Рериха тех, кто оказывался в гостях у известного столичного юриста. Выдающийся химик Менделеев, признанный авторитет в области правоведения Кавелин, неординарные ученые-востоковеды Голстунский и Познеев – все они являли собой, прежде всего, примеры необыкновенной увлеченности и сосредоточенности на своем предмете. И юноша, копируя колоритных мужей, доходит до отрешенного фанатизма, под «микроскопом» изучая свои личные отношениях с Природой. С необычайным, даже, можно сказать, болезненным для ученика прилежанием он изучает птиц, одержимо собирает коллекцию перьев и минералов, с не характерным для юноши рвением оттачивает слог, в семнадцать лет уже печатается в журнале «Русский охотник». Похоже, в это время гимназиста посещают первые мысли о своей миссии, ему явно не по душе занятие отца. Юный Рерих все больше рисует, несмотря на растущее недовольство семьи. Это неукоснительное стремление к самореализации придает ему особый отпечаток серьезности, рано наделяет чертами подлинного чародея, этим самым подкупающим штрихом портрета будущего жениха, мужа, отца.
     Но когда пришло время выбирать жизненный путь, непреклонный отец настоял на поступлении в университет. А уж если у сына такое непреодолимое стремление к живописи, пусть он совмещает «серьезное дело» со своим неуемным хобби. Николай принял родительское предложение, поступив одновременно и на юридический факультет, и в Академию художеств, где в то время царили творческие идеи плеяды известных мастеров: Репина, Шишкина, Васнецова, Сурикова, Архипа Куинджи, в мастерскую которого он перебрался по достижении двадцатилетия. На деле вышло, что жесткое условие еще более усилило в молодом человеке акцент на достижениях, сформировав раннюю сосредоточенность на высоком результате. Только для себя различимым пунктиром он наметил направления нового поиска, устремившись в такую высь, о которой даже не подозревали его родные. Несмотря на бешеный ритм жизни с одновременным посещением двух учебных заведений, Рерих еще ухитрялся заниматься самообразованием: он осознавал, что настоящий живописец и мыслитель не может обойтись без глубинных знаний Природы. Путь самопознания и конструирования собственной личности как нельзя лучше прослеживается в дневниковых записях честолюбивого юноши, жаждущего признания и доказательств своей духовной самодостаточности. Кажется, прежде всего он намеревался доказать отцу, что волен сам выбирать свою судьбу, поскольку трудом и достижениями подтвердил, что его собственный путь весомее, содержательнее и насыщеннее, чем путь отца, лишенный творчества, а значит, возможности оставить глубокий след для потомков. Отец стал для молодого Рериха первым раздражителем и стимулом для творчества, порывам которого он останется предан всю жизнь. Замаскированное противостояние с непреклонным родителем, тихое и тщательно скрываемое от внешнего мира, стало сильным импульсом к самостоятельности. Кощунственно ограниченный отцом в карманных расходах (чтобы не хватало на необходимые для живописи краски), студент Рерих сам должен был позаботиться о дополнительном заработке. Ни многолетняя изнуряющая осада университета на двух фронтах одновременно, ни позиция отца нисколько не изменили решения молодого человека, закрывшегося в раковине своих внутренних ощущений; он лишь стал ожесточеннее, замкнутее и требовательнее к себе. Кажется невероятным, что уже в это время он сумел найти заказы на роспись церквей. Мотивация сделала его похожим на гибкий стальной прут, и эту мнимую, внешнюю способность к конформизму он проявлял во всем, направляя талант находить общий язык в условиях экстремального напряжения и на семейное пространство. Но те, кто узнавал его ближе, изумлялись: за внешней податливостью скрывалась твердая, свободолюбивая натура человека, привыкшего выверять все до малейшей мелочи.
     С каждой новой маленькой победой молодой человек укреплялся в мысли стать настоящим живописцем, затронуть своим творчеством такие струны человеческой души, которые пробудят чуткость к красоте и величию Природы и станут новым импульсом к самосовершенствованию. Последнему он придавал колоссальное значение, с юных лет начав лепить из себя творца, способного заглянуть за горизонт суетного бытия. Сохранились свидетельства о созданном им «Проекте правил кружка академистов императорской Академии художеств, посвящающих себя самоусовершенствованию». Среди дополнительных направлений оказываются философия, естествознание, история, психология, эстетика, археология, мифология… Стремление к высочайшим достижениям подчинило всю личную жизнь молодого человека идее саморазвития. Можно с высокой долей уверенности говорить о сублимации либидо, когда сексуальная энергия под воздействием воли направлялась в русло творческого роста. Естественно, эротической сдержанности способствовал и набор нравственных правил, исповедуемых и насаждаемых интеллигенцией, элитарно-аристократической средой, из которой вышел Николай Рерих. Его внутренняя система оказалась в определенной степени настроена на поиск для себя социально значимой роли, предусматривающей творческую самореализацию. Он не только не собирался плыть против течения, пытаясь самоутвердиться в обществе путем продвижения сомнительных или просто резонансных ценностей, но и намеревался поднять существующие духовные ценности до нового, еще более высокого уровня. Этот нюанс крайне важен, поскольку подход к общественным ценностям, формирование для себя системы ориентиров напрямую связаны с отношением к семейной жизни. Ведь семья в его среде была неотъемлемой частью этих духовных ценностей, возможно, краеугольным камнем всего общественного фундамента, и потому в подсознании Рериха контуры его будущих достижений опирались как раз на семью как первую ценность общественно-значимого человека, творца, несущего в мир нечто новое и необычайно важное для развития духовного в человеке. Другими словами, уже сформировавшемуся к двадцати годам Рериху был совершенно понятен образ будущей жены, он был готов к нему, и поэтому так быстро принял в сердце встреченную им Елену.
     Елена, будущая Лада, дочь достаточно известного архитектора Шапошникова, принадлежала к еще более утонченному миру русских аристократов, ставящих превыше всего духовное развитие личности. Древний русский род, героические предки, в том числе олицетворявший победу над Наполеоном фельдмаршал Михаил Кутузов (Елена приходилась фельдмаршалу двоюродной правнучкой), глубокие традиции – все это наложило отпечаток непреклонной необходимости следовать вековым правилам, соответствовать аристократически возвышенному образу потомков высокородных князей. Кроме того, в родственниках Елены значился и гений – композитор Мусоргский, чью память в семье свято чтили и чей образ служил ориентиром формирующемуся новому поколению. Весь этот могучий код своего рода, фундаментальную печать элиты общества, скрупулезно насаждаемую старшими систему ценностей девочка пропустила через себя, сделав неотъемлемой частью своей личной культуры. Иначе и быть не могло: само воспитание в такой своеобразной среде обязывало каждую девочку к почтению, послушанию и покорности, превращая ее к моменту вступления в брак в жизнестойкую и активную цементирующую глину, предназначенную для укрепления того остова, которым должен выступать в союзе мужчина. Для девушки такое соответствие выражалось, прежде всего, в манерах, элегантности и благовоспитанности, формировании изысканного вкуса, любви к музыке, литературе и искусству, а также в терпеливости, спокойствии и умиротворении – осознанном отображении понимания своей, исконно женской, роли. Елену, как и подавляющее большинство девочек того времени, с первых дней прихода в мир тщательно готовили к будущему материнству и горделивому приятию звания чьей-то супруги. Но она появилась на свет в эпоху зарождения женской самоактуализации, выросла живой и энергичной, легкой на подъем, даже стремящейся к активной жизни. Безликое прозябание в роскошных покоях вызывало в ней чувство негодования и отвращение, как все неполноценное, незрелое, неспособное к развитию.
     Сам Николай Рерих, оценивая впоследствии роль воспитания в родовом гнезде своей избранницы, заметил: «Традиции рода способствовали развитию устремлений к искусству». Таким образом, формирование личности Елены происходило как бы в тепличном, замкнутом и недосягаемом для грязи и деструктивных раздражителей пространстве. В такой обстановке она едва ли могла вырасти иной, ее одухотворенность и женственность были заложены воспитанием, однако из множества других девушек своего времени и круга ее выделяла еще и необычайная, совершенно неженская отвага, незримая духовная сила и удивительная пытливость ума. Стремление раскрыть лучшие качества личности было, несомненно, ее собственной заслугой и личным достижением. Ее не ко времени богатый внутренний мир не мог уместиться в рамках существующих традиций, он искал выхода в широкое свободное пространство и, неожиданно столкнувшись с таким же чутким, импульсивным и ищущим разумом молодого Рериха, уже не мог не вступить с ним в незримую связь, чтобы, слившись воедино, вместе искать, открывать и создавать новые грани бытия. В душе этой загадочной девушки странным и непостижимым образом слились метаморфозы «женского» аристократического воспитания и «мужские» требования тревожного времени, вызывающие на свет божий новых женщин-подруг, женщин-искатель-ниц, женщин-отступниц. Родители и среда учили ее беречь очаг и высоко нести честь рода, время стимулировало быть кем-то,  обрести собственное выразительное лицо. Кажется, не случайно в воспоминаниях сына Рерихов Юрия наряду с упоминанием о музыкальном образовании и артистичности проскальзывает намек на «революционность» настроя матери в юности. На рубеже столетий мир стал меняться динамичнее, и женщина стала по-иному чувствовать себя в обществе, шире смотреть на свою роль. Эти социальные изменения, задев Елену, тесно переплелись с вбитыми в сознание прежними догмами о миссии женщин, смиренных и благородных, эстетичных и религиозно-духовных, заставляющих в течение всей жизни оставаться в тени.
     Светлана Кайдаш-Лакшина, намереваясь панорамно представить пространство, окружавшее молодую Елену, предположительно говорит о влиянии на формирование ее мировоззрения таких новых для российского буржуазного общества событий, как книги Веры Желиховской и явление миру ее выдающейся сестры Елены Блаватской, умершей в пору взросления нашей героини. В это же время в Россию приходят вести о кончине другой известной соотечественницы – математика Софьи Ковалевской. Прошло еще несколько лет, и Россию всколыхнула еще одна смерть легендарной русской женщины – путешественницы Александры Потаниной, названной «новой породой женщин в Европе». С. Кайдаш-Лакшина упоминает даже Софью Шлиман, которая сопровождала на раскопках своего знаменитого мужа. Доподлинно неизвестно, насколько все эти женщины могли повлиять на взрослеющую Елену, но дух новаторства в женском образе должен был проникнуть туда, где воспитывалась российская аристократия. Впрочем, если это так, то там существовали лишь поверхностные (а может, и двусмысленные) суждения об этих женщинах, ибо Блаватская и Ковалевская были сами по себе несчастными отступницами, которые не реализовали себя как женщины при формальном успехе и восторженно-звонком звучании их имен. А Софья Шлиман – и вовсе жена-фантом, не только не испытывавшая радости от участия в раскопках, но и вообще лишенная любовного порыва к первооткрывателю Трои. Поэтому скорее всего для Елены глубинный смысл этих фактов был либо скрыт, либо не важен. Зато несоизмеримо более важным оказалось новое загадочное звучание женского начала, открывшее более широкие возможности для женщины, жены, матери. При особых обстоятельствах женщина, оставаясь подругой мужчины, могла играть совершенно иную, уникальную роль в обществе, проявлять себя в непривычном облике, наполненном нескрываемой силой. Если бы не чарующая женственность и обволакивающее обаяние молодой красавицы, можно было бы даже говорить о наличии в Елене Шапошниковой признаков комплекса мужественности. Конечно, вряд ли молодая девушка всерьез размышляла обо всем этом, но все же манящая привлекательность самоактуализации женщины не могла ускользнуть от ее чуткого восприятия. Обнаружив у себя любопытные экстрасенсорные способности, Елена поначалу, скорее вследствие моды, увлеклась мистическим спиритизмом. Но этот Божий дар, бессистемно развиваемый в периоды безудержного веселья юности, среди прочего, позволил ей почувствовать свою внутреннюю женскую силу, выделиться, продемонстрировать привлекательность не только физическую, но и духовную, несоизмеримо более могущественную, чем просто утонченные формы развившейся женственности. Мистика придала ее образу ореол обаяния и неиссякаемой женской силы, той, что движет всем сущим. В возрасте, когда девушка оценивает каждого встреченного на пути мужчину, неожиданно явившийся на ее пути молодой Рерих, не исключено к удивлению самой Елены, вписался в мысленно уже очерченный трафарет будущего избранника.
    
               Семейное моделирование по Рерихам
     
     Можно по-разному воспринимать встречу этих двух сердец, но в их жизненном сюжете самым важным штрихом всегда будет оставаться неодолимое и даже какое-то сверхъестественное стремление друг к другу, то, что многие с восхищением отнесли бы к области интуиции или потусторонних сил. Но это прозрение для обоих вовсе не жест так называемого тонкого мира, а следствие глубокой психологической готовности к духовному единению и результат бессознательного поиска спутника жизни. Первая же встреча позволила каждому из них убедиться в притягательной глубине внутреннего мира другого, мгновенно оценить всю неподдельную серьезность намерений сделать дальнейшую жизнь волшебным шествием в пространстве любви, неуемным движением в запредельные просторы за чем-то большим, далеко выходящим за рамки обыденного. Когда до фанатизма увлеченный раскопками Рерих появился в имении князя Путятина, где впервые встретился с гостившей там Еленой, он уже был внутренне готов к отношениям с женщиной, хотя и не искал их с отчаянным рвением алчущего любви молодого человека. В то время Николай Рерих уже был слишком поглощен собой:
     обретающий известность художник, картину которого купил сам Павел Третьяков, находился в томительном творческом поиске и вырабатывал свою, отличную от всех существующих, формулу самовыражения. За спиной была знаковая встреча с великим Толстым и вселяющее уверенность напутствие апостола русской литературы на долгую творческую дорогу, выраженное в проницательной рекомендации «править выше того места, куда нужно, иначе снесет», так же как и в представленной старцу картине. Тогда молодой Николай Рерих был еще наивным и витающим в облаках интеллигентом, несколько флегматичным, хотя и деятельным, претендентом на место в среде русской творческой элиты, но в то же время пугливым и несформированным мужчиной. Поздние воспоминания Елены свидетельствуют, что к моменту отъезда Рериха из имения князя Путятина она уже была его невестой. Невероятная для дореволюционной России стремительность принятия ключевого жизненного решения! Между тем все объясняется довольно просто: к моменту встречи молодые люди уже неосознанно очертили для себя основные качества избранника. И в момент знакомства произошла реакция, подобная химической, когда неожиданно встретившиеся элементы образуют новое благородное соединение.
     Для одухотворенного и религиозного мира российской интеллигенции брак являлся, по сути, делом священным. Истоки этого уходят в далекие времена Владимира-крестителя, начавшего формировать духовное восприятие элиты славянского общества Древней Руси. Ни гнусные поступки Ивана Грозного, ни безудержно-двусмысленные порывы Петра Первого не сломили заложенной христианством веры в праведность брачного союза, переросшей в трогательно-трепетное отношение к защите интересов своего рода и родовой памяти. Для понимания состава того навечно цементирующего раствора, связавшего Николая и Елену, стоит уделить внимание сложившимся в паре взаимоотношениям. Для Николая, воспитанного целомудренным и даже несколько инфантильным в отношениях с противоположным полом, открытие Елены оказалось двойным сюрпризом. Она не только обладала притягательной харизмой, ранней мудростью и искусительным обаянием, но и явно стала ведущей в их интимных отношениях, открывая избраннику и прелесть эроса, и тайную радость томительных переживаний любовной страсти, и океанические просторы женской духовной силы. Поглощенный бесконечными коллекциями, археологией, живописью, самопознанием и самообразованием, он оказался совершенно не знакомым и почти неподготовленным к той части отношений с женщиной, которую каждому мужчине предстоит открыть самостоятельно. Но внутренний мир этого невероятно сосредоточенного, не по годам серьезного молодого мужчины уже был зрелым и достаточно богатым, чтобы усвоить новые волнующие события и настроиться на новые волны. Кажется, немного застенчивый, но способный преодолевать себя, молодой человек, которого еще недавно называли в студенческой среде красной девицей и Белоснежкой, покорил ее обескураживающей искренностью и чистотой побуждений, она же овладела его сознанием благодаря исключительной силе женственности, помноженной на всеохватывающую широту своего духовного мира. От нее исходили дурманящие флюиды уверенной в себе представительницы восхитительного пола, интуитивно владеющей всем диапазоном воздействия на мужчину: от эмоционального всплеска непредсказуемой самки до усмиряющей и направляющей своей спокойной силой женщины-колдуньи и надежной женщины-матери.
     Юная Елена отличалась поведением от своего будущего мужа. Глубоко внутри домашняя и уютная, она в пику застенчивости Николая артистично демонстрировала способность увлекать окружающих и игриво, не без налета театральности, руководить ими. В ней не было фальши сумасбродных светских кокеток, она скорее представлялась обществу манящей, порой блистающей на балах звездочкой, которая тайно мечтает о теплом семейном гнездышке, встрече с единственным человеком, чем-то похожим на ее уравновешенного и знающего себе цену отца.
     Крайне бережное отношение к роду и семейным ценностям сыграли далеко не последнюю роль в формировании мировоззрения этих двух объединившихся в вечном союзе людей. И Николай, и Елена выказывали почтенное смирение перед родительскими решениями, относясь к семейно-родовым традициям как к некоему не требующему дополнительных объяснений культу. Вспомните, как легко Николай поддался правилам патриархального уклада, когда отец настоял на его юридическом образовании. Отказавшись от исторического факультета в пользу юридического (при двойной образовательной нагрузке), он принял семейное решение как распоряжение высшей инстанции или заявление Верховного суда, и этот факт крайне важен при рассмотрении его собственной семейной модели. Точно так же и Елена готова была поступиться тайными желаниями формирующейся женщины в пользу образцовой супруги, каковую старательно лепило из нее окружение. Александр Сенкевич, к примеру, указывает, что после замужества Елена «легко увлекалась той светской жизнью, которая ее окружала». Письма находящегося в археологических разъездах свежеиспеченного супруга полны тревоги и вместе с тем указывают на исключительную роль на семейном корабле, уже тогда отводимую Николаем своей избраннице. «…Знай, Ладушка, если Ты свернешь в сторону, если Ты обманешь меня, то на хорошей дороге мне места не будет. Тебя я люблю только как человека, как личность, и если я почувствую, что такая любовь невозможна, то не знаю, где та граница скверного, до которой дойду я. Ты держишь меня в руках, и Ты, только Ты приказываешь быть мне идеальным эгоистом или эгоистом самым скверным – Твоя воля!» Приводимый Сенкевичем отрывок письма в книге о Елене Рерих трудно переоценить. Это письмо является свидетельством осторожных попыток Рериха закрепить мысль о том, что духовные ценности (а среди них, безусловно, и сама семья) станут основой их дальнейшей совместной жизни. Тут прослеживается и тайное желание молодого супруга наделить свою избранницу функциями матери, которая бы распространяла свою заботу не только на потомство, но и на него самого. Внешне подвижный и проворный Николай в детстве был слишком впечатлительным и неустойчивым внутри, крайне нуждался в материнской опеке и вообще поддержке извне, к которым он привык в рафинированной аристократической среде.
     Его безоговорочное превосходство касалось духовной плоскости и роста, но внешний мир, состоящий из множества иных, нередко ускользающих от его понимания плоскостей, казался слишком сложным и даже чуждым. Для адаптации своих личных устремлений к общепонятным потребностям общества, метко названного американским писателем и философом Эмерсоном «акционерной компанией», в которой он, Николай Рерих, был далеко не самым крупным пайщиком, необходим был универсальный посредник, проводник. И таким посредником стала его жена. Во многом будущее величие семьи Рерихов оказалось следствием ее великолепной и, пожалуй, непревзойденной способности играть роль умелого переговорщика между реальным миром с бесконечной гаммой различных цветов, и миром иллюзорных, непременно лучезарно-светлых, представлений своего мужа. Хотя и до женитьбы Николай пытался предстать виртуозным «продавцом» своих многочисленных талантов, именно Елена, эта фея с гипнотической харизмой, заставила весь мир заговорить о феномене семьи, придав ей оттенок загадочного и неповторимого символа.
     Трудно ли было Елене безоговорочно принять эту концепцию? Похоже, что нет, потому что она сама, несмотря на мотыльковую воздушность периода бурлящей юности, стояла на очень твердых нравственных позициях и вовсе не собиралась «обманывать» мужа или «сворачивать в сторону». Говорили, что Елене и до появления в ее жизни Николая делали заманчивые предложения, но неспешность и обстоятельность ее выбора как раз и была связана с психологической установкой на неповторимый образ, который должен быть избран раз и навсегда. Она никогда не забывала о своем происхождении и великом множестве взаимосвязанных моральных принципов, носителем которых оказалась ее семья. Поэтому те несколько томительных лет до бракосочетания, когда девушку, не без интереса относящуюся к балам и легкому флирту, продолжали «вывозить в свет», оказались гораздо более серьезным испытанием для Николая, чем для нее. А вышеупомянутое письмо Рериха являлось скорее признанием собственных сомнений, нежели сомнений в жене. Кстати, к моменту бракосочетания ему уже было двадцать семь, что также является многозначительным нюансом. Испытал ли он к моменту женитьбы близость с женщиной? Возможно, и нет. В этом также следует искать одну из причин его мужской неуверенности и поиска защиты в духовном измерении. Но в этом проявилась и его сильная сторона: первая близость с Еленой, так же как и для нее, скорее всего стала для Николая не только открытием новых граней друг друга, но и базой для формирования замкнутого, автономного мира, самодостаточной атмосферы, в которой духовное неизменно доминировало, а сексуальная сфера являлась его логичным продолжением. Быт же, в силу доминирования в их внутренних установках целеустремленности и сосредоточенности на более высоких целях, вовсе не тревожил ни Николая, ни Елену.
     И еще один фактор сыграл значительную роль в деле формирования крепкой семьи: принадлежность обоих супругов к масонской ложе. Масонство в виде некой системы неизменных фундаментальных правил дало те изначальные ориентиры, которые органично вписались в психологические установки и Николая, и Елены. На связи Николая Рериха с «вольными каменщиками» настаивают и Арнольд Шоц, и цитирующий его современный исследователь Игорь Минутко; о масонском же мировоззрении Елены Шапошниковой обстоятельно говорит Александр Сенкевич. Вполне можно предположить, что молодые люди, вышедшие из таких высокодуховных семей, не могли не проникнуться уважением к тем нравственным идеалам и символам, которые предлагала эта респектабельная организация. В значительной степени масонству, таинственному и недостижимому для непосвященных, они обязаны закрытостью, замкнутостью своих внутренних миров. Несмотря на внешнюю общительность и готовность к взаимодействию с окружающим миром, молодые люди не спешили вывернуть наизнанку свою душу перед друзьями. Для Николая студенческая среда вообще была чуждой, а Елену можно было бы назвать скрытной и склонной к постоянным размышлениям. Соединившись, они сохранили и даже усилили защитную скорлупу, отделяющую семью от всего мира. Кроме того, кажется, из идеологии масонства проистекает и само растущее в течение совместной жизни Рерихов желание создать собственную организацию с выкристаллизованной оригинальной философией, которая вещала бы всему миру об обновленном культе духовных ценностей, о деле всей жизни семьи, последовательно превращающейся в легенду. Крайне важно, что эти ценностные маяки оказались общими для обоих супругов, что вскоре стало фундаментом для двойной миссии и реализации невероятной по замыслу и масштабам идеи. Таким образом, масонство стимулировало и их интерес друг к другу, и уверенность в соблюдении в будущей совместной жизни определенных моральных рамок, и, в конце концов, интерес к формированию идеи, направленной на развитие духовного мира своих современников.
     Семья стала той благодатной средой, где каждый получил новый толчок к духовному развитию, к которому стремился изначально. Уже через два года после создания союза Николай и Елена совершили свое первое совместное путешествие, ставшее начальным звеном в бесконечной серии попыток отыскать ключ от врат Вселенной. Пожалуй, ничто так не объединяет и не способствует пониманию, как совместные поиски чего-то, кажущегося невыразимым и, в то же время, необходимого для дальнейшей жизни. Потому проникновение в культуру Древней Руси ознаменовалось глубоким осознанием внутреннего мира каждого, началом реализации общей жизненной стратегии, предусматривающей неуклонное движение к высшей ценности – гармонии любви. Они вместе осознанно стремились к этому, и эта неуемная жажда самопознания, радость взаимной поддержки и обмена энергией сформировали общую высшую цель. В силу того что цель эта находилась в плоскости духовного, остальные сферы жизни рассматривались как дополнения второго плана. Переменчивый быт, какой бы он ни был, устраивал обоих влюбленных. Роскошь аристократии, впрочем без излишнего шика, легко менялась на тихий нетребовательный уют походного жилища, и даже в частых сменах обстановки они умели находить особую прелесть единения. Секрет подобного счастья достаточно прост: их взгляды устремлялись выше горизонта, оба обладали желанием бесконечного познания мира и познания друг друга в этом мире. Глубокие отношения зарождались из совместных усилий в шлифовке кристалла, через который Николай и Елена намеревались смотреть на мир. И хотя нам мало известно о чувственной сфере этих людей, эрос, как кажется, также был частым гостем в спальне одержимых космическими планами преобразования мира людей.
     Впоследствии в поисках «путеводных вех» для человечества, «всеобщего счастья» и загадочной Шамбалы они прошли тысячи горных и пустынных километров, ведя рядом и собственных детей, теряя в борьбе с суровой природой спутников, но первый вояж с молодой женой по городам России все-таки оказался самым примечательным и судьбоносным для становления семьи. И где бы они ни находились, эти мужчина и женщина творили вместе, обогащая друг друга светом, даря друг другу любовь.
    
               Пара, способная к синтезу
     
     Чтобы постигнуть основу жизненной стратегии этой пары, стоит воспользоваться построенной Николаем Рерихом иерархической лестницей развития человека. Тот факт, что после человека невежественного, по оценке философа, сразу же следует человек цивилизованный, говорит прежде всего о существовании у супругов иной, отличной от признанной в мире системы ценностей. Человек цивилизованный трактуется Рерихом как безликий и неотесанный пользователь достижений научно-техниче-ского прогресса, который, независимо от его формальных званий и должностей, владения ресурсами и признания обществом, ничего не способен предложить этому обществу и поэтому будет оставаться ничтожным и бессмысленным винтиком существующего мира. Человек образованный, стоящий на одну ступеньку выше, интерпретируется Рерихом как имеющий надежду на созидание, обладающий потенциалом творческого поиска, который может проявить себя, поскольку допущен к знаниям, но он может остаться нераскрытым, не способным прислушаться к собственному голосу. Наконец, лишь человек, способный к творчеству, и человек, способный к синтезу, занимают верхние ступени этой довольно оригинальной лестницы.
     Система ценностей имеет прямое отношение к формированию связей как внутри семьи, так и с внешним миром. Не вызывает никакого сомнения, что сам Рерих считал и себя, и свою жену людьми, способными к синтезу, естественно, подтвердив эту позицию своим творчеством. Елена не только прошла с мужем все те тяжелые экспедиционные километры, выдержала суровые испытания в условия горных гималайских перевалов, жизнь в палатках и землянках, но и постоянно трудилась, совершенствуя внутренний мир и пропуская через свое сознание всю полученную информацию об окружающем мире, создавая рельефное представление о пройденном пути. Именно Елена стала автором «Агни-йоги», распространителем Живой Этики и создателем ряда новых форм влияния на современный социум в виде обществ содействия, музеев, форумов. Неслучайно ее называли «Матерью Агни-йоги», а еще позже санскритско-мистическим именем Урусвати (Утренней зарей, или Светом утренней звезды; этим именем впоследствии был назван и основанный Рерихами Институт гималайских исследований). Действительно, именно Елена Рерих оставалась в этой необыкновенной семье главной движущей силой, основным генератором неиссякаемой энергии. Эта неординарная женщина даже вела личную переписку с президентом Соединенных Штатов и вдохновила мужа на рискованный (в силу очевидности блефа) и вместе с тем многозначительный шаг – передачу от таинственных и неведомых «учителей» ларца с землей Гималаев «на могилу Ленину». Конечно же, и знаменитое общественно-политическое заявление Рериха – Пакт мира – было сделано не без ее влияния. Именно от нее исходила идея преломления всех существующих религий и учений, синтетически преобразованных, в единое направление, совершенное и гармоничное учение, отметающее классы, грубые формы власти и любые виды насилия – сложный путь к совершенству через перерождение личности. Мужчина в этом изумляющем плодотворностью и слаженностью действий союзе был кропотливым, наделенным сильной волей тактиком, тогда как стратегом, взирающим на свет Божий, как астроном сквозь стекла мощного телескопа на звезды, была именно женщина.
     Пожалуй, еще более весомым, чем картины и книги, оставленные семьей Рерихов, является живой и притягательный микромир их взаимоотношений. Они приняли друг друга как единственную истину, как способ самовыражения и взаимного дополнения, и их духовное единство и обоюдное стремление к самовыражению породило глубокую заинтересованность друг в друге, серьезное отношение каждого к деятельности партнера. Сосредоточенность на духовном развитии своих личностей и поиск возможностей возрождения и совершенствования человека в широком контексте создали целостность и завершенность семьи, переход любви-страсти молодости в благоговейную, наполненную осознанной нежностью любовь зрелых, духовно богатых людей. Их отношение друг к другу и стало тем чудотворным синтезом, сканированием друг друга и использованием этой, наверное самой важной для человека, информации, для искренней поддержки, непрестанного ободрения и помощи в реализации идеи. Кажется, к концу жизни эта пара имела единую ауру, единое обволакивающее их энергетическое поле. Это было прямым следствием их неуклонного стремления к совершенству.
     Они постоянно были вместе, росли и развивались совместно, незаметно возвышаясь над наполненным ложными ориентирами и призрачными представлениями о счастье миром материальных ценностей. Возвышаясь, они ощущали истовую и непреодолимую потребность отдалиться от этого мира. Это можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, им, духовно развитым, вполне хватало друг друга, они без напряжения довольствовались автономным миром семьи. Для своей семьи они создали эффект подводной лодки, часто погружаясь на недостижимую глубину и выныривая на поверхность, в чуждую их духу среду, лишь для пополнения запасов. Во-вторых, они имели общую, возвышенную и благородную цель, чувствуя и развивая в себе уверенность в собственной миссии. И в-третьих, они таким образом выставляли определенный заслон, защиту от проникновения в святую семейную оболочку, оставляя свой мир семьи закрытым для непосвященных местом, садом для двоих. Может быть, поэтому некоторые современники, которым не хватало интеллекта понять представления Рерихов о мире, пытались изобразить их надменными, неприступными и высокомерными. Хотя, конечно же, Рерихи были непростыми. Неизвестно, кто из двоих являлся автором уникальных идей по созданию влиятельных островков из ослепленных благородным учением современников. Возможно, почтенное семейство сознательно лукавило, выдавая себя за пророков и посланников полубогов. Обладая способностями медиума, Елена Рерих не могла не анализировать деятельности своей предшественницы – Елены Блаватской. Владея громадными ресурсами в виде сконцентрированных знаний, Рерихи не могли не превратиться в адептов красоты, страстных поклонников праведности и культа Истины. И кажется, им, сосредоточенным на жизни, ушедшим из области самоуничтожения человека человеком, Истина действительно была более понятной, чем всему остальному миру.
     Порой отвлеченный взгляд на жизнь Рерихов наводит на мысль о том, что их общественно-политическая деятельность направлялась не столько на развитие интереса к творческим достижениям, сколько на акцентирование совершенности семейного союза. Вслед за ними, один за другим, возникали и развивались созданные в различных точках планеты очаги культуры и непреодолимого тяготения к прекрасному, совершенному. Но в большей степени это были участки «фронта», призванные напоминать об имени Рериха, площадки-рассадники идей Николая и Елены.
     Сначала появилось «Общество Агни-йоги» для распространения учения Живой Этики, потом Институт объединенных искусств в Нью-Йорке, затем музей Рериха в США, еще позже – собственный журнал «Урусвати» и одноименный Институт гималайских исследований в Кулу. И в значительной степени, как на уровне идей, так и на уровне их реализации, эти проекты явились воплощением «двойной» мудрости. Крайне важным является один знаменательный и судьбоносный для этой семьи штрих: Рерихи духовно росли вместе, вместе преодолели и земное притяжение мира людей, поднявшись над властью, правительствами, правилами материального бытия. Двигаясь тихой поступью, они неожиданно выросли до исполинов в области утверждения ценностей.
     Рерихи обладали завидной фантазией и впечатляющей способностью использовать указатели древних миров в современном мире. Общества и институты, заявления, призывы и созданные символы (типа знамени Рерихов) – все это открылось благодаря долгим размышлениям, осознанному синтезу и отчетливому пониманию происходящего на планете. Эта развитая тренированным разумом интуиция вела их по жизни, сохраняя и позволяя нести Благую весть и прославлять Красоту. Возможно, с излишним пафосом, находясь в плену своих собственных гипнотических воззрений, они отчаянно стремились насытить всех живущих теми замечательными открытиями духовного превосходства, которые дает долгая близость к Природе и ощущение Любви. Порой создается впечатление, что они вообще жили в ином, параллельном мире, отделенном от нашего незримой стеной, создавая могучую крепость для посвященных в Любовь.
     В течение всего шествия по жизни они демонстрировали способность изменяться, духовно расти. Все происходит постепенно, и даже избавление от дурных привычек, свойственных окружающим в период взросления и формирования, случается под влиянием осознанной борьбы с собой. К примеру, отказ Николая Рериха от охоты как способа убийства неспособных защититься животных произошел вследствие глубокой трансформации сознания, сложных мыслительных процессов, в которых неизменно присутствовала незримая тень женщины-путеводительницы, его жены.
     Ни нервный, познанный еще в юности Париж, ни шумные и суетные Соединенные Штаты, приветливо встретившие уже зрелую семью в бурлящее послереволюционное время, не могли дать Рерихам гармонию спокойствия и умиротворения, к которой они стремились. Может быть, упрямые поиски таинственной Шамбалы лишь символизировали движение в тихую гавань, защищающую от ветров мятежей, раздоров и хаоса?! Это было, вероятно, вынужденное бегство от ошалевшего мира, фатально утопающего в крови и насилии. Укутав свое счастье неприступными снегами Гималаев, они говорили человечеству о правильном способе жизни, и в этом, возможно, главная заслуга и главная миссия этой пары, заглянувшей за ширму бытия.
     Презрев милости власти, уют налаженного быта, прелесть цивилизации, они ринулись выполнять придуманную ими самими таинственную миссию. Они неизменно стремились к ощущению собственной исключительности, неповторимости – только так можно было прикоснуться к вечности. Ведь не случайно еще молодым, гостя в Париже, Рерих написал в своем дневнике: «Лучше пройти каким угодно подземным ущельем и вынырнуть полезным и здоровым источником, нежели литься широким руслом и служить для поливки улиц». И он своей жизнью продемонстрировал, что «служить для поливки улиц» – не его удел. И хотя одни обвиняли Рериха в сотрудничестве с гнусным коммунистическим режимом, другие, такие как Репин, упрекали в недостаточной художественности и несовершенстве его живописи, жизнь этого человека находилась под защитой двух величайших и прочнейших в мире щитов: любви и созидательного труда, направленного на совершенствование себя и всего сущего. Елена же в этой самозабвенной борьбе оказалась его лучшим приобретением, самым надежным источником пополнения жизненных сил, вечного и неустанного ободрения, направления на путь великой миссии. Они прошли по жизни рука об руку, счастливые, духовные, осознающие собственную ценность для потомков. Что же касается некоторых пассажей относительно руководства жизнью Рерихов всесильными сценаристами с Лубянки, заметим, что те, кто создал эти слухи о жизни «агента» Рериха, слабо разбираются в психике и мотивациях творца. Рерихи вполне могли играть с режимом и сколь угодно много лукавить, но приписываемая им «агентурная» деятельность не могла входить в противоречие с исключительной философией творчества. Можно допустить, что живописец «балуется» политикой или дипломатией, но никогда – наоборот, когда речь идет о фанатичной преданности идее созидания. Скорее тут присутствует искреннее желание Рерихов помочь Родине утвердиться на международной арене, но это желание никогда не противоречило жизненной стратегии семьи. Скажем, они могли организовать экспедицию, потому что сами этого желали, при этом они и не брезговали помощью, но отнюдь не потому, что кто-то организовал их. Возможно, есть еще одно объяснение контактов с Советами, связанное с ощущением и пониманием опасности режима. Но с советской, как и со всякой иной властью, они жили в параллельных мирах, никогда не пересекаясь. Творцами такого калибра управлять немыслимо, но с ними можно договариваться, используя совпадение интересов. Действительной же слабостью Рериха-человека всю жизнь оставалась сверхъестественная ностальгия по Родине, пламенная любовь к земле, где он родился. Это, конечно, подтверждают и приготовления семьи к возвращению в СССР после окончания Второй мировой войны. Пожалуй, это единственная недальновидность мыслителя, продиктованная навязчивым, пожалуй, уже старческим желанием вернуться в родные места. И вероятно, философ и не предполагал масштабов тех изменений, которые произошли в России, не осознавал, что это уже совсем другая страна, населенная иным народом с совершенно иной психологией.
     Как многие самоотверженные творцы, Рерих изумляет своей работоспособностью. И кажется, что это могучее и непреодолимое желание творить подстегивалось все более ужасающими изменениями мира. Рерихи словно предвидели надвигающиеся катастрофы, ускользая всей семьей с конфликтной плоскости мирского и переходя на все менее достижимую плоскость жизни отшельников, исследующих белые пятна планеты. Нельзя исключать, что хитроумные Николай и Елена поддерживали интерес к себе благодаря осторожно развиваемому мифу о своей духовной связи с гималайскими учителями. Легендарная Шамбала, как исчезающая и снова появляющаяся планета, манила сильных мира сего. Вернее, манила мудрость учителей, благодаря которой наивные разрушители надеялись стать еще более могущественными. Признанные же экстрасенсорные силы и потрясающая, космическая проницательность Елены Рерих сослужили семье добрую службу. Что же касается невротических ощущений Елены и галлюцинаций, о которых упоминают, к примеру, Елена Обоймина и Ольга Татькова в книге «Русские жены», то вряд ли чья-либо будоражащая сознание способность нащупывать нити тонкого мира, скрытого от большинства, может служить точным определением душевного расстройства. И хотя семейный врач четы Рерихов в Индии Яловенко писал, что «она больна нервной болезнью, которая называется эпилептическая аура», уравновешенный и осознанный характер взаимоотношений супругов, напротив, свидетельствует о феноменальном душевном здоровье, сосредоточенности и самодостаточности каждого из них.
     Да и вообще гораздо более важными являются другие свидетельства о вере Николая Рериха в сверхъестественные способности своей жены и готовности принимать ее советы как руководство к действию. Сам Рерих, человек с высокими аналитическими способностями, похоже, признавал космические возможности своей спутницы, ее более глубокое и в то же время более объемное видение мироздания. Это придает этой семье некое сходство с альпинистами, которые уверенно прошли по краю опасного обрыва, или с саперами, которые покинули минное поле, оставшись невредимыми. Порой трудно не поддаться впечатлению, что эта одухотворенная женщина сыграла роль мистического ангела и провела свою семью по жизни праведной и безопасной дорогой. Но разве не были эти «высшие знания» результатом длительной и напряженной работы двух объединившихся разумов с развитой способностью ясно видеть суть своего пребывания в этом мире?!
    
               Двойная миссия
     
     Как в немногих семьях, которые без преувеличения можно называть выдающимися, у Рерихов женское начало играло первостепенную движущую роль. Елена с ее необыкновенной душой в этом союзе действовала как напалм, прожигая насквозь не только всяческую тревогу, но и саму душу мыслителя. Воспламеняющийся грандиозным факелом от ее неистовой внутренней силы, Николай мог отметать все внутренние сомнения, отвергать все свои слабости и смело двигаться навстречу вечности. Она стала предвестником явления миру нового Гуру, он же крепко держал в руке ее горячую руку, ведя за собой по пути, указанному ею и выверенному вместе. «Держательница мира» – так назвал живописец полотно, посвященное своей жене, подчеркивая одновременно и ее личную заслугу в самореализации их обоих, и ключевую роль женщины в семье, в общности людей, в мире в целом. В его понимании, признании и уважении великой роли женщины заложен один из самых важных принципов успешной семейной архитектуры, предвестник духовного единства и осознанного духовного развития. В конце концов, вопрос успешности семьи – это вопрос отношений между ее членами, а еще – неодолимая вера в своего спутника. Рерих черпал духовные силы в своей жене, когда приходили минуты отчаяния и бессилия, и ничуть не стеснялся этого. «Без Тебя не сдвинуть этих громад, висящих надо мною. Помнишь ли, в сказке… требовалась молитва чистой девушки, чтобы спасти кого-то откуда-то. Чистая женщина невидимой рукой ведет мужчину далеко», – писал он жене. И она всегда находила силы для ободрения и поддержки. Мужчина сам поднял значение женщины – в союзе двоих, в обществе, в миропонимании. Это открыло ей путь для благородной и величественной миссии, заключающейся в утверждении новой роли женщины. «Все переживаемые и грядущие бедствия и космические катаклизмы в значительной степени являются следствием порабощения и унижения женщины. Грядущая эпоха будет эпохой не только Великого Сотрудничества, но и эпохой женщины», – писала Елена Рерих, и это она оставила в наследство будущим поколениям. Вся ее жизнь оказалась «эпохой женщины», созидающей, почитаемой и любимой, поэтому она хорошо осознала свою миссию.
     Никто так хорошо, как эта спокойная женщина с пышными волосами и глубокими, как звезды, глазами, не знал, чего на самом деле жаждет такой многогранный исследователь, каким был Николай Рерих. Она сдерживала его, не давала рассредоточиться, словно связывая в единый пучок все усилия, осторожно, но настойчиво, не позволяя распылять силы по сторонам. Она осознавала, что, как всякий творец, ее муж желает распространять свое влияние как можно шире, как всякий мужчина-завоеватель, он стремится обладать всем миром. Но именно женская мудрость Елены помогла выработать такую форму общения с миром, которая позволяла минимально ощущать давление цивилизации и максимально воздействовать своей теорией на это пространство, превратив жизнь в миссию. Ведь эта крепкая семья не довольствовалась тихой жизнью в удаленном гнезде на краю мира: очень многие действия Рерихов выдают их желание сохранить информацию о себе, торпедировать все мировое общественное сознание кумулятивной струей своих оригинальных, пусть часто и утопических идей. Музей Рериха в США, открытый при жизни живописца, многочисленные общества Рериха и Институт Урусвати в Индии, уже упоминавщийся Пакт мира, пусть и банальный, но величественный в своей недостижимой простоте, гималайские экспедиции с их сомнительным успехом и сонм полотен с их пусть противоречивой художественностью, но неоспоримой философией, наконец, мифическое и таинственное «общение» с махатмами, незримыми учителями из тонкого, непостижимого мира – все это ставит семью Рерихов в один ряд с уже упоминавшейся Еленой Блаватской, отдаляет семью от мирского и понятного всем, дарит исключительность и неповторимость. Каждое их действие, будь оно вырвано из контекста, казалось бы актом неудавшейся рекламы. Сложенные же в единую цепь, их поступки, подтвержденные невероятной работоспособностью Николая Рериха – живописца и литератора, ученого и философа, – создают совершенно новую, доселе невиданную формулу взаимоотношений с миром. И кажется, победа Рерихов (а она бесспорна в силу приятия его идей и чувственно-эмоционального восприятия энергетики его полотен) стала возможной благодаря виртуозно созданной ипостаси семьи как философской команды нового толка, как обособленной и абстрагированной от всего остального мира, мало понятной большинству обывателей цитадели мудрости. Рерихи представили миру иное воплощение союза мужчины и женщины, и во многом благодаря этому их остальные идеи оказались воспринятыми с трепетным восторгом, их повторяют шепотом, как молитвы. Потому что до них миру еще не являлась такая семья, которая бы посвятила жизнь двойной мудрости: фокусированию интереса к новым истинам и открытию нового формата брачного союза, в котором муж и жена являются и достойными партнерами, и носителями сакральной тайны – искусства преодоления земного притяжения. И право, неизвестно, какая их миссия – поддержание пламени искусства или возвеличивание любви и семьи – является более весомой. Если исполинскими творческими порывами мир удивляли многие, то созданием идеальной семьи с гармонией микромира внутри – только единицы.
     Что ж, у этой семьи в руках оказались все нити творческого и человеческого счастья. Старательно лепя в коллективном воображении фигуры Счастья, Света и Красоты, Рерихи сумели одарить себя главными плодами любви – прекрасными детьми. Сами представлявшие яркую и даровитую русскую интеллигенцию – ту, у которой манеры и ощущения как бы подтверждены генетически, – Рерихи и детей смогли увлечь этой незримой и обволакивающей силой высших знаний, умиротворения и стремления к гармонии во всем. Действительно, Николай и Елена могли бы гордиться потомством, взращенным в походах и вечных скитаниях по миру, воспитанным в духе почитания высших духовных ценностей и, тем не менее, не лишенным самостоятельности. Последнее оказалось предвестником сыновней ответственности за каждый предпринятый шаг и сознательных ставок на деятельное творчество. Оба сына Рерихов получили блестящее образование, продемонстрировав стремление к обширным знаниям. Конечно, они с молоком матери впитали страсть к самовыражению, а их уверенность в себе во многом была обусловлена атмосферой взросления в такой исключительной семье, когда дети до окончания формирования основных черт характера не сталкиваются с разрушающими духовный фундамент раздражителями. Защитная оболочка, созданная Еленой Рерих для семьи, полностью распространялась и на детей. Она часто находилась с мальчиками за пределами суетного мира, а бесконечные поездки за границу сделали из детей настоящих граждан мира. Вот лишь один из наглядных примеров, приводимых исследовательницей творчества Рерихов Еленой Поляковой: «В 1906 году Николай Константинович ездит по Италии, Елена Ивановна с мальчиками в Швейцарии; старшему сыну четыре года, младшему – около трех. Юрик бойко говорит по-французски, жаль, что нет француженки… Светка [Святослав] тоже выказывает большую способность к французскому языку…» В четырехлетием возрасте младший сын уже пишет отцу: «Я не писал тебе потому, что я учусь полчаса по-немецки и час по-русски». Образование для русской аристократии было органичным продолжением воспитания, потому дети воспринимали учебу как неотъемлемую часть жизни, как умывание или обед. А проникновенная Елена с жаром приняла роль доброй и блистательной феи, сглаживающей трудности детей и деликатно стимулирующей мужа к новым исканиям.
     Дети стали еще одним убедительным доказательством силы любви и правильности избранного пути. И дело тут вовсе не в безупречном образовании, которое родители обеспечили сыновьям. Получив исключительные знания языков все в той же гимназии Карла Мая, Юрий закончил индо-иранское отделение Школы восточных языков Лондонского университета (степень магистра индийской филологии он получил в знаменитой французской Сорбонне), а Святослав после архитектурных курсов Гарварда и Колумбийского университета продолжил путь отца в живописи. Их, как сосуды, доверху насытили идеями величиной с восьмитысячники Крыши мира, доверив целые направления и возможность продолжать дело родителей. Как часто бывает в таких случаях, они выросли только до старательных копий родителей, но гордо пронесли знамя семьи, не опустив головы и не уменьшив авторитет пленительного звучания этого повсеместно известного и в наши дни имени.
     Можно по-разному относиться к мифологизации этой семьи; кто-то воспримет причисление себя к пророкам и посредникам в общении с гималайскими учителями как фарс и позерство, кто-то станет молиться их священным мощам, кто-то понимающе кивнет: все средства хороши, когда речь идет о блеске семейной марки. Ради такого стоит постараться! Не пытаясь выявить уровень искренности неординарной семьи Рерихов и тем более не стремясь уличить их в лукавстве, заметим лишь, что они мастерски и предприимчиво обустроили свои взаимоотношения с миром, заставив его работать на благо собственной семьи. Какая разница, как там все было на самом деле, если эти мужчина и женщина, эти отец и мать, эти творец и муза были счастливы?! И не смеялись ли они над всем остальным миром с его войнами, революциями, экономическими и политическими кризисами, НКВД и сумасбродством непримиримых борцов за единоличную силу-власть?! Нет! Определенно, не смеялись. Глядя сверху, с предгорья Крыши мира, на суету развращенного, ослепленного и дезориентированного, погрязшего в пороках человечества, эти отважные люди могли лишь умиротворенно и иронично улыбаться, осознавая в душе тщетность стремления помочь всем, но все-таки посылая сигналы жаждущим измениться. К окончанию же своего жизненного путешествия эти испытавшие счастье мужчина и женщина все чаще бросали взоры не на людей, копошащихся на бескрайних просторах планеты, а ввысь, на застывшие заснеженные вершины, неприступные и нетленные в своей необузданной красоте – непокоренные символы могущества всеобъемлющей тишины, силы, влияния и совершенства Природы.
     Связан ли уход из жизни Николая Рериха с тем, что им отказали во въездной визе в СССР, как полагают некоторые интерпретаторы его биографии? Это вопрос важный, но вторичный с точки зрения оценки наследия пионера извилистых троп Истины. В преклонном возрасте Николай Рерих мог заблуждаться относительно изменений на далекой Родине, но скорее всего желание возвратиться, кроме ностальгии по родному краю, связано было еще и с твердо вызревшим намерением оставить свои творения на родной земле, где шансы стать понятым и расшифрованным возрастали в десятки раз. Не вызывает сомнения, что до последней минуты художник думал о преломлении своего творчества сквозь призму будущих лет, его заботило распространение ростков своей философии, передача духовных ценностей тому обществу, из которого он вышел, с которым имел единые корни и говорил на одном языке. Он уже не был чужаком в Гималаях, но большая и разобщенная Индия с открывшейся кровавой индо-пакистанской раной была для него все-таки чуждой землей, оставить которой самое сокровенное престарелый философ не желал. Свой возвышенный, воспламененный идеей дух он хотел перенести на Родину, ибо осознавал, что там, в среде близкой славянской духовности, он будет по достоинству оценен как мыслитель и носитель обновленной веры. Сталина с его НКВД и ГУЛАГом он относил ко временным явлениям. Еще более вероятно, ослепленный собственной целью и сосредоточенный на маяках вечности, он просто не воспринимал чудовищного режима, заигрывал с ним в надежде на содействие развитию рериховского пространства после своего ухода в иной мир. И в конце концов, Рерих не ошибся. Это следует хотя бы из того, что и само учение, и напутствия этой неординарной семьи овеяны ветрами славы на славянской земле, признаваемы здесь более, чем где-либо еще на планете. Души Рерихов могли бы с удовлетворенным снисхождением принять отвержение и даже смерть от темных сил, властвующих на Родине, ведь они успели высказаться, ни разу не изменив своему жизненному кредо. Их жизненная стратегия оказалась настолько четко и однозначно выраженной, что могла бы показаться прямой линией, начертанной под линейку. И если это так, то даже имей место сотрудничество с СССР, его можно было бы оценить как службу близорукого режима Рерихам, а не наоборот.
     Некоторые строгие исследователи критиковали Рерихов за утверждение банальных истин, за их патетическое, «нелитературное» изложение, за посредственную художественность полотен живописца, за его не слишком живую, стоящую в тени коммунистического режима философию фантастических истин. Но даже если принять во внимание эти выпады, если не называть предвзятостью нападки на мировоззренческие концепции мыслителя, если считать часть жизни Рерихов рискованной игрой с советским режимом, то и в этом случае мы имеем дело с выдающейся семейной командой, виртуозной обработкой окружающего мира и особенно безликих представителей силы-власти. Жизнь Рерихов и при такой трактовке кажется безупречно сыгранной мелодией, спокойной и гармоничной песнью людей, сконцентрированных на своей миссии нового преподнесения Красоты, пары, иронично взирающей на хаотичное перемещение молекул-людей, не осознающих бредовой бессмысленности своего пребывания на Земле. Восторженные и отрешенные, до безумия влюбленные в красоту искусства, ускользнувшие от преходящих страстей продажного мира, хаоса войн и побоищ, они, несмотря на то что их обостренная восприимчивость порой кажется непростительной инфантильностью, сумели создать новый символ – божественный, бесподобный и вечный знак величия семьи. В любом случае мы имеем дело с уникальным и, наверное, первым феноменом, когда чудесное полотно ткут не две, а четыре руки. Может быть, именно это и есть новая философия жизни и прославление Вечной Любви?!

            Альберт Швейцер и Елена Бреслау
    
         Высшее вдохновение этого момента не в том, что двое поклялись в своем сердце жить друг для друга, а в том, что они приняли решение в сердце своем жить вместе для служения какому-то делу…
     Альберт Швейцер. Выступление во время церемонии венчания подруги своей жены
    
         Она обручилась не только с человеком, Альбертом Швейцером, она обручилась также с работой, к которой побуждало его призвание.
     Альберт Швейцер. Речь на похоронах своей жены Елены Бреслау после сорока пяти лет совместной жизни
    
         Мне всегда нравился обычай древних германских племен, согласно которому женщины стояли за линией боя и вручали своим мужьям оружие. Если перевести это на язык нашего времени, то женщина отдает мужчине то, что ему нужно, – хлеб, вино, свои мысли и свою любовь.
     Елена Бреслау-Швейцер. Высказывание после вручения Альберту Швейцеру Нобелевской премии мира
    
         Мир Альберта Швейцера и Елены Бреслау глубоко духовен, нравственен и пронизан идеями гуманизма и любви к ближнему; он подкупает, прежде всего, альтернативностью миропонимания и, соответственно, взгляда на союз
     мужчины и женщины. Эта семья принадлежит к числу очень немногих пар, в которых двое одновременно уловили дуновение духовной катастрофы, крушение общечеловеческих ценностей и сумели осознанно противопоставить расширяющемуся пространству всеобщего варварства индивидуальную этику.
     Не ведающая границ сосредоточенность Альберта Швейцера на активной полезной деятельности в мировой истории сравнима разве что с масштабностью личности Леонардо да Винчи, а фундаментальные труды в области теологии, этики, музыки и медицины обширны и колоритны настолько, что могут считаться узкоспециальными для каждого из этих направлений. Его непрерывная практическая забота о человеке и обо всем живом, искренне и стойко поддерживаемая Еленой Бреслау, призывала изменить внутренний мир человека, его покрывшееся коррозией миропонимание и угасающие устремления. Если такие знатоки внутренних побуждений человека, как Артур Шопенгауэр и Фридрих Ницше, беспощадно клеймили его двойственную природу, то такие стоики, как Альберт Швейцер, пытались своим примером обратить взор человека к лучшим возможностям, облагородить и усовершенствовать беспокойную и противоречивую его суть. Почти совершенный жизненный союз мыслителя и его единственной спутницы, как и тяжелейшая работа в больнице в африканском Ламбарене в течение полувека, явился надежным подтверждением жизнеспособности стратегии одиноко борющегося человека, или, как он сам выразился, свободной индивидуальной деятельности. Благоговейное отношение к семье являлось неотъемлемой частью миропонимания Швейцера и его жены. Сам по себе их брак не являлся культом, но оказался формой отрешенного служения совсем другому символу. Как это ни удивительно, именно в служении миссии и отречении от всего мирского семья Швейцеров приобрела оттенок святости, ореол исключительных отношений, которые могут возникнуть между мужчиной и женщиной.
     Альберт Швейцер рано пришел к выводу, а увлекаемая им Елена безоговорочно приняла, что ни христианство, ни какая-либо другая общественная или религиозная система, проповедующая всеобщую любовь, не способна противостоять пробуждающемуся демоническому инстинкту в массовом сознании начала XX века. Слишком многочисленная и могущественная орда отступников от идеи любви вынудила мыслителя искать парадоксальную формулу влияния на окружающий мир, выступить с весомыми доказательствами обратного, убедить, что человек внутренне стремится не только к ненависти и разрушениям, но и к любви и созиданию. В итоге через десятилетия самозабвенного труда произведенная на свет концепция жизни и любви этой пары, противопоставленная беспредельной разрушительной силе деструктивного в человеке, достигла высоты величественных снежных пиков Крыши мира как раз благодаря последовательности и терпению. Сам по себе брак Альберта Швейцера и Елены Бреслау был как бы включенным в систему доказательств, поэтому может и должен рассматриваться без отрыва от их общей жизненной стратегии. Эта пара приобрела невероятный авторитет по одной причине: каждый день они посвящали тому, чтобы отвоевать у самоуничтожающейся цивилизации хотя бы одну жизнь, создать пусть крохотный и в чем-то утопический, но стойкий островок веры в любовь. Вся огнеупорная философия Швейцера может уместиться в его единственной фразе, произнесенной после того, как он узнал об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки: «Когда одной-единственной бомбой убивают сто тысяч человек – моя обязанность доказать миру, насколько ценна одна-единственная человеческая жизнь!»
    
               Ключ от сокровищницы внутренних миров
     
     В детстве Альберта Швейцера, второго ребенка добропорядочного гюнсбахского пастора и дочери священника, есть несколько принципиальных нюансов, отложивших отпечаток на его мировоззрение и легших в основу его будущей необычной концепции служения человечеству. Начать стоит с того, что атмосфера упорядоченного немецкого быта отличалась даже от окружающего социума совершенно удивительным симбиозом полной свободы и всепоглощающей христианской любви. Но в религиозном служении пастора и его жены не было беспредельного фанатизма служителя культа; он органично заменялся доброжелательностью и чистоплотностью в отношении всего окружающего мира, незаурядной и неискоренимой любовью к живому, эмоциональной близостью к природе. Можно даже говорить о дефиците привычного для маленького проповедника смирения (вспомним метафорическое замечание одного из биографов Швейцера, что в богословии пастора «было больше солнца, чем громов и молний»). Жизнь и взросление Альберта в окружении величественной природы Эльзаса на фоне нравственности, религиозности, постоянно звучащей музыки и родительских принципов создали у мальчика особое, утонченное восприятие живого и дышащего. В какой-то степени его детство может быть сравнимо с прорастанием загадочного растения в условиях солнечной теплицы; получая в мире взросления положительные импульсы, он был если не защищен полностью от контакта с деструктивными раздражителями, то этот контакт был трагичен. Именно тут, под покровом доверительно раскрывшейся Природы и ранних понятий о предназначении Человека, зародилось прорвавшееся в сорокалетием возрасте пророческое озарение, выражавшееся в благоговении пред Жизнью. Отсюда также берет начало приверженность семейным традициям, которая у Альберта Швейцера прослеживается практически во всем: в изначальном мировоззренческом гуманизме, беззаветной любви к органной музыке, первом выборе профессии (как и отец, он стал пастором в достаточно скромном приходе), в отношении к семье. Так же как и отец, Альберт с благоговением относился к браку. Но со временем Швейцер, благодаря непостижимой сосредоточенности, сумел развить доставшиеся в наследство традиции, которые стали отправной точкой в формировании жизненной стратегии. Его восприятие, рожденное в атмосфере любви и родительской порядочности, не только оказалось стойким к раздражителям, но и совершенно не воспринимало даже запаха вульгарного, загрязненного, пораженного пороком. Оно действовало как желудок, совершенно не принимающий отравленной пищи и мгновенно выбрасывающий ее, не пуская продуктов расщепления в кровь. Начав с более проникновенного, чем у сверстников, по-детски умиленного и духовного отношения к животным, он пришел к формуле, выросшей до знаменитого и величественного философского выражения Ehffurcht vor dem Leben —  «преклонение перед жизнью». Этот лозунг, создав основу его индивидуальной этики, навеки освятил и брачные отношения, наполнил понятие семейного блага и счастья сакраментальным таинством. Желание жить и помогать ближнему приобрело новую интерпретацию – обязательно находиться в пространстве счастья и создавать для ближнего такое пространство. Разумеется, жена, дочь, родители – самые близкие, самые родные существа для Швейцера – попали в область притяжения его всеобъемлющей любви, источаемой во благо окружающего мира. В силу раннего стремления к познанию мира и мягкого отклонения признанных авторитетов его любовь никогда не была экзальтированной восторженностью; ее мерилом никогда не становились страстные объятия. Его пространство любви создавалось достижением исключительной душевной гармонии, абсолютного доверия, искренности и полного познания друг друга. Такая любовь позволяет проникнуть в малодоступную зону умиротворенности, в которой все любят и все любимы, но любовь, не являясь самоцелью, позволяет лучше сфокусировать внимание на высоких духовных целях. И кажется, что именно эта развитая способность к любви позволяла Альберту Швейцеру и Елене Бреслау ускользать от всепроникающих атомов суеты, игнорировать мирское неверие в святость человеческих отношений и чистоту любви.
     Представляется важным, что с первых лет жизни Швейцера животные были такими же равноправными обитателями его мира, как и люди. Ощущение страданий животного с раннего детства было в нем особенно обострено. Взрослым он со щемящей тоской вспоминал одну и ту же жуткую картину: крестьянина, который гонит на живодерню хромую, спотыкающуюся лошадь, безусловно знающую о приближающемся насильственном конце. Эти ощущения с годами переплелись в нем с осознанием демонических устремлений человечества, ощущением приближающегося духовного Армагеддона, выражающегося в отказе от личностной этики, позитивного мышления и вообще стремления к совершенствованию личности. Это сформировало одну из мотиваций решения организовать для себя иную форму деятельности, выскользнув из лап хаоса и абсурдно меняющегося, слепнущего мира, движущегося навстречу духовному вырождению.
     Борис Носик, автор обширного биографического исследования жизни Альберта Швейцера, обращает внимание на важный штрих – иерархию идеалов в представлении будущего мыслителя: «Отец, Иисус, Бах, Гете». Тот факт, что отец оставался в представлении Швейцера первым авторитетом, во многом объясняет прикладной характер его деятельности и утилитарность творческих изысканий. Отец был, прежде всего, живым человеком, стоящим в ряду признанных символов; отец дал ранним исканиям сына строгую привязку к жизни – ценность представляло лишь то, что можно реально применить. Это была та пуповина, которая всю жизнь удерживала его в зоне действий человека, не позволяя нырять в глубь утопических иллюзий. Но именно отец открыл Альберту истины трех самых важных для него плоскостей бытия: Бога, лишенного чудес, но наделенного человеческими принципами; музыки (например, небесное звучание органа) и неоспоримых истин литературы. Духовная непорочность и естественная чистота того простого мира, в котором рос Альберт Швейцер, породила его высокую восприимчивость, которая оказалась наиболее важным фактором формирования его особого миропонимания. С одной стороны, он «вместе со своими тремя сестрами и братом счастливо провел юношеские годы», с другой – с детства начал представлять панорамные визуальные картины всего того, что чувствовал. Он не был отменным учеником в школе и априори, в силу совершенной зачарованное™ свободой, не мог мыслить рамочными категориями, подобно послушно зубрящему церковные догмы семинаристу, видящему в учителе первого пророка. Альберт Швейцер, в восемь лет прочитавший данный отцом Новый Завет и в столь юном возрасте нашедший множество несоответствий в книге, которую другие всю жизнь воспринимают как не подлежащую сомнению аксиому, очень рано усомнился в том, что во всем можно полагаться на учителя. И все-таки стоит оговориться, что в раннем возрасте по степени влияния на восприимчивую натуру мальчика на первом месте была музыка. Звуки рояля и органа, подаренные отцом, навсегда покорили его душу, очаровывая и окрыляя всякий раз, когда он мог впитывать и поглощать их всем своим существом; с детства музыка стала самой желанной пищей для души и оставалась универсальной микстурой от самой безумной усталости до конца дней. «С пяти лет отец стал давать мне уроки на стареньком рояле… В восемь, едва мои ноги стали доставать до педалей, я начал играть на органе», – вспоминал Швейцер. Это не могло не отразиться на восприятии всей картины мироздания, отношении к людям. Его этические принципы оказались следствием определенной гармонии расположения частиц в непринужденно сформированной системе. Как великолепный парк может быть создан при условии наличия мудрого дизайнера и свободно развитой природы, так и миропонимание Альберта формировалось под влиянием нескольких потоков сокровенной информации: безудержной свободы и религиозного милосердия, ослепляющей сознание музыки и бередящих душу книг.
     От матери Альберт унаследовал не только поразительную скрытность, но и невероятную стойкость к трудностям. Среди переживаний детства биографы отмечали не столько то, что он «рос в скромном достатке», сколько его удивительную для раннего возраста реакцию на финансовые ограничения семьи. Вместо того чтобы поддаваться почти повальному для юношей и девушек влечению выглядеть симпатично и щеголевато, он напрочь искоренил в себе такие импульсы. Ему ненавистна была даже мысль, что из-за него родители будут испытывать дополнительные трудности и отказывать себе в необходимом. Альберт нарочно ходил в одежде, из которой давно вырос; перешитое отцовское пальто он отказывался надевать, чтобы не произвести на окружающих впечатление, что он из состоятельной семьи. Первоначально он убедил себя, что в бедности нет ничего порочащего; позже, когда создал для себя систему ценностей, вообще перестал придавать значение одежде и быту. Однажды узнав о мучительных попытках матери вести хозяйство за гроши, Альберт Швейцер отказался придавать значение материальному в своей жизни. Бесконечные заботы бедной матери о том, чтобы дети выглядели прилично, вызывали в нем обостренную неприязнь ко всему, что можно приобрести за деньги.
     Еще одним кирпичиком, образующим сложную незаурядную личность, оказалась вынужденная ранняя самостоятельность. В возрасте десяти лет Альберт Швейцер, чтобы продолжать учебу, столкнулся с необходимостью оставить семью и жить у довольно строгих родственников. Не имея собственных детей, дядюшка и его ершистая супруга сосредоточились на племяннике, очевидно, намереваясь вышколить его, как балетного танцора. Наслаждению свободой пришел конец; бесшабашное времяпрепровождение сменилось напряжением воли под неукоснительным напором чисто немецкой требовательности. По всей видимости, на растущую в нем мотивацию к учебе повлияли сразу несколько взаимосвязанных факторов. Во-первых, упорство со стороны родителей, которые не имели средств оплачивать его учебу, но договорились с родственниками о своеобразной помощи; для ответственного и жалостливого мальчика была невыносимой мысль принести в семью позор. Во-вторых, неожиданно встреченный на жизненном пути учитель, который «научил правильно работать и придал уверенность в своих силах», на всю жизнь оставшись в памяти «образцом того, как следует выполнять свой долг». Наконец, книги. Если мать открыла ему благородных рыцарей Вальтера Скотта, то гимназистское время у родственников, несмотря на щемящую тоску по семейному теплу, подарило знакомство с литературными столпами. Альберт даже не постеснялся сотворить идола для себя – Гете. Он рос впечатлительным мальчиком с тонкой, ранимой и абсолютно не воинственной душой. Ощущения беспросветной бедности наряду с отсутствием жажды обогащения, а также яркий свет знаний и познанное в ранние годы чувство красоты гнали его туда, где он мог бы обрести себя, раскрыться, стать кем-то. Однозначно, это должно было быть место, стоящее на прочных сваях основательных знаний.
     Тот факт, что Альберт Швейцер провел годы взросления на территории, бывшей предметом извечного спора между Германией и Францией, также наложил заметный отпечаток на его сознание. Привитому в детстве стремлению к свободе и саморазвитию претила необходимость принадлежать к какой-либо общности по принципу завоевания; его личная культура с яростной жаждой позитивной активности не воспринимала разделения мира на враждующие части и стимулировала приобретение статуса жителя мира. Враждебности он противопоставлял идеологию всеобщего сотрудничества. Будучи немцем по паспорту, он уже в молодые годы сделал попытку отмежеваться от дикости цивилизации: сначала написал книгу о Бахе на французском, затем создал еще более обширный труд о композиторе на немецком. Неудивительно, что много лет спустя Нобелевский комитет колебался относительно национальности Альберта Швейцера, когда присуждал ему престижную премию. Он же относился к ситуации с нескрываемым сарказмом; ибо жил всю жизнь как житель всей земли, трудясь для всего мира и не деля его на участки с оградой.
     Альберт Швейцер не был тяжело взрослеющим молодым человеком; он просто долгие годы жил в себе, в замкнутом, законсервированном пространстве. Даже будучи глубоко социальным и жаждущим общения, он всегда встречал трудности в понимании со стороны окружающих. Он как будто был открыт к общению и вместе с тем оставался расплывчатой фигурой в широкой мантии, складки которой надежно скрывали контуры его необычной натуры от проникновения нескромного взгляда. Раскрывался он в молодые годы нечасто, и этому явно не способствовало его развитое мышление, при помощи которого он, словно щупом осторожного и вместе с тем настойчивого сапера, обнаружил множество такого, что заставляло сознание вздрагивать и удивляться, почему окружающие не осознают очевидного. Это очевидное, обнаруженное им во время скрупулезных поисков, слишком часто противоречило общепринятым понятиям. Кажется, такой способ формирования личности привел его к довольно позднему для мужчины решению соединить свою жизнь с другим пришельцем в мир, гостем противоположного пола.
     Будущая жена Швейцера также может быть отнесена к небольшой когорте весьма оригинальных представителей людского племени. И дело тут не только в том, что непросто попасть в фокус внимания человека, одержимого научными исследованиями и поиском пути спасения души в дичающем мире. Фокус взаимоотношений со Швейцером для любой девушки состоял бы в том, чтобы принять абсолютное отвержение цивилизации, иметь иной взгляд на положение вещей, причем не только видеть мир, вывернутый наизнанку, но и осудить существующую систему ценностей. Конечно, молодому ученому повезло, когда он встретил Елену Бреслау, ибо крайне трудно представить, какая еще женщина из его окружения могла бы соответствовать незаурядным взглядам Швейцера, слишком явно выходящим за рамки общепринятых норм. Связать жизнь со Швейцером значило осознанно готовиться к жизни на полюсе, в условиях отвержения всех норм.
     Елена являла собой тот тип самостоятельных и чрезвычайно мотивированных к осознанной деятельности женщин, который все чаще стал проявляться в прогрессивных кругах Европы второй половины XIX века. Возможно, формированию активного мышления способствовало ее появление на свет в период подъема женской самостоятельности, характерной для выходцев из интеллигенции того времени, где юноши и девушки имели едва ли не одинаковый уровень свободы. Когда молодой пастор Швейцер встретил ее, она была способна на поступок, в ее глазах горело пламя готовности к осознанной деятельности, к самопожертвованию, и для проповедника, находившегося на пороге принятия главного решения в своей жизни, было ясно: она – это его, да что там – их общий шанс.
     Елена происходила из интеллектуальной еврейской среды, формировавшей ядро европейской академической науки; ее отец, Гарри Бреслау, некоторое время был ректором Страсбургского университета и слыл ученым нового типа, не столь косным в мышлении, как большинство его коллег. Безупречное образование, умение музицировать, утонченный вкус и привлекательность стройной фигуры являли далеко не полный перечень добродетелей Елены. Пожалуй, определяющим для Швейцера оказалось ее стремление стать самостоятельной в жизни, быть кем-то, то есть раскрыться как парадоксально развивающаяся личность. В то время, когда они встретились, Елена намеревалась стать учительницей. Но в ее цели присутствовала любопытная и притягательная для Швейцера изюминка: она жаждала стать носителем идей культуры и высокой духовности. Этот настрой на самореализацию в девушке приковал интерес пастора. Ведь то, что в конце XX – начале XXI века стало нормой для женщины, в первые годы XX века являлось совершенно неординарным, даже экстравагантным. Основные жизненные принципы Елена, как и он сам, вынесла из семьи и религии; поведенческой нормой для нее была «правильность» и «полезность» в социальном пространстве. Почтение к родительскому дому предопределяло благоговение и нежность по отношению к тому дому, который она собиралась создавать со своим будущим избранником. Черты человека, на которого она могла обратить внимание, должны были многим напоминать отцовские. Зрелость суждений, серьезность деятельности, уверенность и определенная консервативность в отношениях полов – вот основные характеристики, в равной мере присущие и ее отцу, и будущему мужу. Но вместе с тем ее характер формировался под впечатлением новаторских настроений студенчества и, не в последнюю очередь, книжной мудрости. Потому Елена с естественной легкостью принимала участие в интеллектуальных диспутах и настойчиво искала самостоятельного применения своим силам. Суть просветительства и миссионерства была ей чрезвычайно близка, она искренне мечтала внести свою лепту в изменение мира. Обостренное чувство прекрасного толкало ее к деятельности с четко прописанной целью, и в этом, пожалуй, состояло наиболее заметное отличие Елены от большинства девушек ее круга. К моменту судьбоносной встречи с Альбертом Швейцером ее дух был независим, невозмутим и свободен, но ее женское естество стремилось обрести того, чья воля оказалась бы способной и указать путь к быстрому течению, и, оставаясь сильным гребцом, ловко управляться на каменистых стремнинах жизни.
    
               Зрелая доктрина любви
     
     Не может не бросаться в глаза, что с момента знакомства до официального оформления брака Альберта Швейцера и Елены Бреслау прошли долгих девять лет. Уникально и то, что решение создать семью основательно увязывалось с намерением отправиться с особой миссией в Тропическую Африку. Дух миссии вошел в их отношения сразу, оставаясь незримым связующим спутником в течение всей жизни.
     У них было поразительно много общего. Он сел за орган, когда еще не доставал до педалей; она с восторгом музицировала на клавишных инструментах, училась в Страсбургской консерватории. Природа с детства приковывала его внимание, он любил ходить в школу один, чтобы приятели не мешали любоваться красотами природы, мощью величественных дубов и ломким рельефом горных вершин, казавшихся сказочными великанами. Поступки людей часто казались ему диссонирующими с деятельностью Природы. Елена также взрослела там, где природа не стесняется выразиться дивными формами, и это оставило отпечаток в ее восприятии мира. Его привлекали размышления над глобальными вопросами бытия, часто он был поглощен этим анализом настолько глубоко, что окружающее переставало для него существовать. Биографы семьи Швейцеров говорят, что дочь профессора Бреслау была чрезвычайно близка к отцу; он брал ее с собой в Италию, где девушка настойчиво изучала живопись. Позже склонная к самостоятельности девушка некоторое время работала в Англии гувернанткой, а также до встречи с будущим мужем успела потрудиться в сиротском приюте, активно участвовала в сборе денег для сирот – весьма важный факт, отражающий ее попытки быть социально значимой. Она выросла разносторонне развитой и самобытной в оценках происходящего; повзрослев, неизменно входила в сообщество прогрессивных молодых людей, искренне озабоченных будущим современного человека. Порой она казалась в своей деятельности такой же одержимой, как и сам Швейцер. Оба – и Альберт, и Елена – были крайне неприхотливы в быту, глубоко духовны и имели железные, непоколебимые убеждения. И оба, кажется, имели сходный темперамент и были склонны больше полагаться на душевные эмоции, нежели на влечение и страсти.
     Они познакомились после его проповеди в церкви, которую она посещала как прихожанка. И хотя разговор завязался как будто деловой, нет сомнения, что первоисточником внимания стала обоюдная физическая привлекательность. За ней каждый пытался обнаружить искомую и необходимую для продолжения отношений глубину.
     И для обоих увиденное друг в друге оказалось потрясающе приятным сюрпризом. Чтобы продолжить отношения, она вызвалась помочь отредактировать его рукопись; он с радостью согласился. Обоим импонировали взаимная чуткость и убежденность в необходимости жить активно, они быстро выяснили, что являются друг для друга интересными и достойными собеседниками. Последнее, наверное, в большей степени, чем все остальное, позволило растянуть на столь долгий срок путь от знакомства до свадьбы. С самого начала в их отношениях присутствовала уверенность, что многие формальные вещи, и в том числе такие, как оформление брака, ничего не значат по сравнению с глубиной восприятия друг друга. С первых минут знакомства они очень тонко чувствовали друг друга, и это единое, похожее на магнитное, поле делало их уверенными друг в друге.
     При этом достаточно любопытным выглядит доктрина личностной закрытости Швейцера, которая, несомненно, была перенесена и на семью. «Знать друг друга не значит знать друг о друге все; это значит – относиться друг к другу с симпатией и доверием, верить друг другу. Человек не должен вторгаться в чужую личность», – считал Швейцер. Эту пикантную убежденность, довольно неординарную личностную особенность, он вынес из детства, когда с удивлением обнаружил, что многие его внутренние побуждения резко контрастируют с устремлениями сверстников. Его столкновения с разрушительными влечениями в окружающих, уверенное непринятие раздражителей деструктивного и наряду с этим опасения быть не понятым, неверно истолкованным в микросоциуме – все это было перенесено во взрослую жизнь и закрепилось там. Но и Елене закрытость была близка; ее трогательная скромность и отказ от публичности дополняли образ доктора Швейцера каким-то смиренно-истовым, чисто женским служением его благу и, значит, благу их общего дела. Роль Елены окутана каким-то ореолом особой чувствительности и непритязательности; образ жены порой кажется дистиллированным, очищенным от бытовых ощущений и претензий. Но в действительности в сознательном выборе роли усердной помощницы мужа и проявляется платиновый блеск ее натуры, неоценимая готовность быть рядом, если только для этого есть силы. И хотя сам Швейцер в биографии достаточно редко говорит о жене, чаще упоминает о ней в тех случаях, когда повествует об ухудшении ее здоровья и в этой связи невозможности продолжать миссию вместе с ним. Семью он всегда рассматривал, как и собственно жизнь, исключительно сквозь призму миссии.
     Были ли у них интимные отношения до брака? Ведь столь продолжительный период общения в виде крепкой дружбы хотя и соответствовал духу времени и общему стилю их отношений, все-таки кажется несколько противоестественным. Почти три года они были помолвлены, после пяти лет знакомства. Альберт Швейцер вступил в брак, когда ему было уже тридцать семь лет. Позволила ли их общая консервативность перейти к более близкой форме отношений между мужчиной и женщиной до брака? Если да, то это означает только одно: кредит доверия каждого оставался безграничным, они никогда не сомневались друг в друге. И пусть они повесили амбарный замок на двери в свой интимный мир, едва уловимые оговорки говорят и о романтике в душах влюбленных, и о чувственности в отношениях.
     Когда однажды, через сорок лет после официального оформления отношений, они находились в Америке, он вдруг вспомнил их упоительный вальс в то время, когда они только начинали узнавать друг друга. Недаром Борис Носик в биографии весьма уместно проводит аналогию между Швейцером и Бахом, о котором тот писал книгу: когда-то композитор был уличен в том, что музицировал в церкви с «посторонней девицей». Биограф уверен, что Елена, как и невеста Баха, ходила на органные репетиции Швейцера. И все же кажется, что их общая сексуальность либо претерпевала сознательное подавление, либо находилась в каком-то преобразованном состоянии, их интимный мир представляется тщательно высушенным фруктом. Или, во всяком случае, телесная форма отношений отходила на второй план, позади идеи совершенствования человека, которой оба были навек преданы как форме самовыражения личности. Так или иначе, сексуальные отношения не были ни преградой, ни проблемой; все, что необходимо было выяснить, о чем нужно было договориться, произошло до свадьбы. Потому что если даже у них не было интимной близости, то само по себе это также есть утверждение определенного принципа, скрепленного годами, как самой ценной печатью. Ее ожидание до свадьбы, как и его стайерская подготовка к браку, по сути, являются рефлексией серьезного отношения к самой жизни, которую они принимали друг в друге, а возможно, и тщательной проверкой готовности к двойной миссии, которая обещала стать не менее сложной, чем у первооткрывателя необитаемой земли. Периоды расставаний, преимущественно связанные со слабым здоровьем Елены, проходили у них гладко – Альберт Швейцер был слишком увлечен идеей, он имел слишком жесткие суждения о нравственности, чтобы думать о чем-нибудь еще.
     Знаковым выглядит и создание этой семьей уникальной защитной оболочки от надвигающейся волны всеобщего хаоса. Кажется, они совершенно ясно ощущали, что им выпало жить в геноцидный век, в трагическое, по выражению Альберта Эйнштейна, столетие, спасение от которого могло осуществиться только сознательным отмежеванием от цивилизации. Кстати, сам Эйнштейн пребывал в уверенности, что выбор практической миссии в географически удаленном от цивилизации тропическом Габоне является ответом одиночки на расширение пространства хаоса, «нравственно окаменевших и бездушных традиций цивилизации». Наверное, нет смысла гадать, почему известный в Европе ученый-философ, отменный знаток музыки и органов, концертные выступления которого неизменно собирали полные залы, признанный писатель и автор разошедшихся книг о Бахе, вдруг круто изменил свою жизнь. Его форма самовыражения предусматривала активную деятельность, которая призвана была подтвердить рассуждения. Только комплексная, многосторонняя задача, почти невыполнимая для кого-нибудь другого, могла сделать из него отважного человека мира, он был в этом убежден. Он всегда рассматривал свою личность шире принятых рамок и именно потому казался непонятным, совершенно удивительным, даже чудаковатым для общества современников. В этом контексте небезынтересен семейный срез: Елена не только с воодушевлением приняла миссию, но и горела ею не меньше мужа. Однажды Швейцер пригласил в гости жену священника, вместе с которым она трудилась в африканском Ламбарене – месте, избранном будущим доктором для своей священной миссии. Целью этого визита, как оказалось, было детально узнать обо всех трудностях, подстерегающих незадачливого европейца в джунглях Африки. Именно после обстоятельного откровенного рассказа Альберт и Елена объявили гостье о своей помолвке и решении ехать в этот забытый Богом уголок земного шара. Тут проявляется яркая индивидуальность семьи: они должны были визуально проиграть в себе все те ужасающие картины бедствий в стране, которую они выбрали в качестве второй родины. Будущие муж и жена полагали, что если они задолго до переезда в Габон будут знать все  и осознанно повторят слово «да», миссия будет иметь больше шансов на успех. Есть еще один штрих к их общему портрету, свидетельствующий о ранней и весьма глубокой проработке вопроса, давно принятом решении. Если он давно учился искусству врачевания, то и она, ранее мечтавшая стать учительницей, готовилась теперь стать медсестрой. Решение вынашивалось вместе, оно было не раз детально обсуждено, как и все в этом мире. Они приняли сердцем далекую точку в неведомой Африке гораздо серьезнее, чем считали близкие и не посвященное в детали окружение.
     Слабое здоровье и тяжелые последствия неудачного падения во время катания на лыжах неумолимо гнали Елену назад, в континентальную Европу. Порой, находясь в Ламбарене, Швейцер ради передышки своей подруги позволял себе отвлечься от работы и выехать на побережье. И все же в какой-то момент стало ясно, что жена не может находиться с ним постоянно. Это был серьезный вызов миссии, и оба понимали, что для Швейцера, который в тридцатилетием возрасте сел за студенческую скамью для того, чтобы освоить совершенно новую трудную профессию, и добрый десяток лет готовился бросить публичный вызов цивилизации, важнее всего осуществить задуманное. И они пошли на небывалый компромисс: жить вместе ровно столько, сколько позволяют физические силы Елены, использовать любую возможность для того, чтобы после вынужденной разлуки снова оказаться вдвоем. И надо отдать должное их решению, потому что в биографии Швейцера едва ли можно отыскать вояж, совершенный без любимой. Они прошли рука об руку длинный путь: и удручающую драму военного плена с его лагерем для интернированных, и восхитительные мгновения повсеместного признания, хотя искры славы никогда не ослепляли ни его, ни ее. Просто они очень хорошо уяснили, для чего они живут и куда лежит их общий путь на земле. Пожалуй, ничто так не характеризует глубину отношений, как бытовые мелочи. Биографы приводят такую, казалось бы несущественную, деталь из жизни необычной семьи: тазики в Ламбарене были помечены инициалами обоих супругов. С самого начала миссии в Африке и до последних дней своей долгой плодотворной жизни этот архитектор нового жизненного стиля считал Ламбарене двойной миссией, Елена была неотъемлемой частью его памятника гуманизму.
     Ей досталась нелегкая судьба. Действительно, надо быть необычной женщиной, чтобы прожить жизнь с человеком, который за всю жизнь посмотрел, «вероятно, шесть» кинофильмов, предпочел комфортному обитанию в Европе девственные, наполненные опасностями и болезнями влажные джунгли Центральной Африки, сменил роль успешного ученого на тяжкий труд врача. Но нельзя не заметить и другого: Елена выступала исключительно в роли помощницы и никогда не намеревалась осуществлять параллельную миссию. С самого начала она выбрала функцию поддержки, женскую подчиненную роль, которая была ей близка, несмотря на самостоятельность и попытки личной самореализации до замужества. С первых дней знакомства она помогала Швейцеру разбираться с рукописями, улучшала его стиль и осуществляла корректуру книг. Потом, в Ламбарене, насколько позволяли силы, она выступала в роли медсестры, ассистента, но не намеревалась быть таким же врачом, как и ее муж. Если неутомимый доктор строил новые палаты, его жена взваливала на себя бесчисленные хозяйственные хлопоты и подготовку медицинских инструментов. Для нее гораздо важнее было способствовать раскрытию талантов мужа, стимулировать его утверждение, нежели двигаться путем собственной реализации. Если в семейном здании, возведенном на фундаменте однородного понимания механизма существования и развития успешного брака, Альберт Швейцер выполнял функцию крепких стен, поддерживающих строение, то Елена создала просторные окна и надежную крышу; они дополняли друг друга в том самом простом, утвержденном веками библейском варианте, который предлагает самая почитаемая в мире книга. И эти роли были добровольными, они были сформированы в мировоззрении Альберта и Елены задолго до брака; их приятие именно такой формы распределения полоролевых и социальных функций, кстати отвечающей традиции времени, определялось внутренними побуждениями и не несло никаких противоречий или психологических осложнений. Само собой разумеющимся результатом явилось и рождение дочери, посильная забота о внуках – все в их жизни несло печать природной естественности, любви и благочестия.
     «Вероятно, она не стояла на первом месте в его жизни. Первой была больница. Потом были еще теология, музыка, философия», – говорит Борис Носик о восприятии Альбертом Швейцером жены. Вполне возможно, что именно так все и было. Но ее энергетика и шарм ненавязчиво присутствовали во всех его проектах, что говорит о любви и привязанности не меньше, чем непрестанные объятия и поцелуи. В этом контексте безусловную смысловую нагрузку несет момент замены дочерью умершей матери: Рена была с отцом в его последние дни, словно перенимая из рук старца то великое дело, которое отец и мать начали полстолетия тому. Союз Альберта и Елены не был привычной формой заурядного брака, поэтому подходить к нему с традиционными категориями вряд ли логично. Зато в общем образе семьи явственно проступает, что обширному разуму Швейцера, охватывающему проблемы мирового уровня, никогда не были чужды те милые интимные детали, которые дают близким людям ощущение равновесия и умиротворенности. При всей широте диапазона взглядов целеустремленного и непреклонного в отношении жизни-миссии Швейцера его брак с Еленой Бреслау можно, не кривя душой, назвать гармоничным объединением мужчины и женщины. И вовсе не случайно прах Елены был перевезен в Ламбарене, а сам Швейцер распорядился похоронить себя рядом с женой, «просто и немедленно», как и все, что он делал в своей жизни.
    
               «Тринадцатый апостол Христа»
     
     В словах праведника из Ламбарене, вынесенных в эпиграф, отражена вся его сколь могучая, столь и редкая идеология союза мужчины и женщины. Очень немногие пары могут говорить о двойной миссии – высшем счастье,
     выпавшем на долю объединившихся мужчины и женщины. Совместное служение некоему великому делу и не только одинаковое понимание самих благ, гармонии и любви, но и активная осознанная деятельность по совершенствованию человека, несомненно, удел очень немногих, возможно избранных. Альберту Швейцеру посчастливилось вдвойне: он жаждал миссии сам и встретил на жизненном пути такую же очарованную душу.
     Миссия в Ламбарене за несколько десятилетий расширилась в восприятии человечества настолько, что когда после Второй мировой войны Альберт Швейцер прибыл вместе с Еленой в Соединенные Штаты, он был назван американскими репортерами «тринадцатым апостолом». Еще через несколько лет великого гуманиста XX века нашла Нобелевская премия мира; сам он уже приближался к восьмому десятку и, как изысканно выразился тогда, к «финалу своей жизненной симфонии». Елена снова была с ним; ее выносливость в изнурительной борьбе с собственным разрушающимся здоровьем тоже может считаться частью миссии. Состарившаяся женщина превратилась в усохшее дерево: уже без листьев, но еще не упавшее на землю. Тогда, в Осло, где ее знаменитый муж прочел доклад, Елена, скромная, смиренная и вместе с тем величественная женщина, произнесла ключевые слова, касающиеся ее понимания роли женщины. Вынесенные в эпиграф повествования об этой паре, они очень тонко отражают ее женское естество – делать все, чтобы ее мужчина, ее избранник достиг победы, неминуемо дошел до цели. Именно эту традиционную роль, лишенную отступничества и амбициозного желания выполнять схожую с мужской функцию, лучшие мужчины мира с восторгом воспевали во все времена. Жизнь Елены со Швейцером представляет собой миссию внутри миссии. Оценивая ее, Б. Носик вполне справедливо указывает: «Может быть, ее самоотречение было еще большим, чем его: она была женщина, и она отреклась от себя не только во имя дела, но и во имя мужчины, так, во всяком случае, она представляла себе идеал немецкой женщины». Миссию преданной жены всегда сложнее оценить, чем наполненный достижениями путь целеустремленного мужа. С образом Елены почему-то ассоциируются слова Ивана Ефремова из его «женского» романа «Тайс Афинская», наиболее точно и ясно выражающие идею женской миссии в союзе с мужчиной. Речь идет о том месте в книге, где успешная, постигшая тайны любви-страсти гетера Тайс с изумлением узнает от Праксителя, что у этрусков не было гетер. «Действительно, у них нет гетер! Там все жены – гетеры, вернее, они таковы, как было у нас в древние времена. Гетеры были не нужны, ибо жены являлись истинными подругами мужей».  Каждая женщина сама выбирает свою судьбу, в каждой присутствует свое понимание счастья, но в этой короткой фразе об отношениях в первых счастливых семьях отражена природная философия взаимосвязи мужского и женского, взаимоперетекающее Инь и Ян. Елена Бреслау мыслила именно такими категориями; она являлась истинной подругой Альберта Швейцера. И, как кажется, она была счастлива…
     Насколько мог любить свою семью загадочный для окружающего мира человек, к которому, как к сказочному доктору Айболиту, стекались не только больные люди, но и антилопы, обезьяны, пеликаны? Он демонстрировал по отношению ко всему живому спокойное уважение, источал умиротворение и любовь. И естественно, что это чувство распространялось на жену, дочь, а несколько позже – и на четырех внуков. Но вместе с тем дело для него, как для мужчины, стремящегося к активной самореализации, всегда было на первом месте. Мудрость Елены порой в том и проявлялась, что она отчетливо понимала макроуровень своего мужа, двигавшегося космическим маршрутом кометы с широким, незабываемым для потомков следом. Поэтому иногда сознательно выбирала удаленность от Швейцера, чтобы не мешать ему, не отвлекать постоянными проблемами со здоровьем, по злой шутке Всевышнего обострявшихся именно в душных тропиках Ламбарене. Она приняла его целиком таким, каким он был – и великим, и слишком одержимым, чтобы постоянно оглядываться. Он же старался относиться к жене с неослабевающим чувством признательности, отдавая должное тем жертвам, на которые Елена пошла ради него и их общего дела. Ибо в пространстве его ценностей семье была отведена одна из определяющих, самых почетных ролей. Альберт Швейцер так соизмерял семью и дело: «Делайте все, что в ваших силах. Недостаточно просто существовать. Недостаточно сказать: “Я зарабатываю, чтобы поддерживать семью. Я хорошо выполняю свою работу. Я хороший отец. Я хороший муж. Я добрый прихожанин”. Все это хорошо, но вы должны делать еще нечто… Каждый человек должен собственным путем искать возможность стать еще благороднее и реализовывать свое истинное человеческое достоинство». Разумеется, Швейцер намекал на могущественную идею, подобную его собственной, способную приковать внимание миллионов. Но в данном случае главное не это. Бросается в глаза, что семья не исчезает из общей стратегии, хотя неизменно стоит за делом, как бы в тени идеи. 
     Имело ли место в жизни Альберта Швейцера подавление чуждых семье импульсов? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, стоит вернуться к тем вехам на пути знаменитого миссионера, которые определяли всю его жизненную стратегию и основные черты личности. Он ко всему долго примерялся, словно охотник, не решающийся выбрать дичь для преследования. Его главное решение – выполнить миссию служения Живому – вызревало доброе десятилетие, почти десяток лет отделили и знакомство от женитьбы, при этом дочь Швейцеров родилась, когда они по всем меркам переступили порог почтенного возраста – через семь лет после свадьбы. Кажется, этот человек все слишком тщательно взвешивал, рассчитывал каждый шаг. Можно вспомнить, с каким остервенением он накинулся на расчеты перед первым путешествием в Африку: он все без исключения пропустил через свое тонкое, освященное небывалой верой сознание, как через фантастический фильтр. Он сформировал мир своих истинных ценностей как бы на краю, в удаленности от остального человеческого муравейника, трепетно следя за тем, чтобы всегда держать эту дистанцию. Может показаться удивительным, но именно с удаленной площадки очарование его принципов становилось наиболее ярким, приобретало наиболее притягательную харизму. Любое нелепое внедрение в созданную им необычную систему жизни могло бы не только нарушить нерасторжимую связь Швейцера с глобальной идеей духовного возрождения, но и осквернить ее. Обладая тонким чутьем, Швейцер хорошо понимал суть своей человеческой миссии. Непрерывная позитивная деятельность имела для него такое великое значение, обладала такой могущественной сдерживающей силой, что могла вытеснить из сознания любые другие желания. Поэтому представляется очень маловероятным, чтобы Альберт Швейцер мог отвлечься на что-либо, не имеющее прямого отношения к реализации этой идеи.
     Могли ли существовать подобные деструктивные раздражители в африканском Ламбарене? Вполне, ведь среди помощниц доктора были молодые ассистентки. Но если нам ничего не известно об интимной сфере Швейцера до женитьбы, то, скорее всего, и после нее не могло быть чего-то такого, что воспринималось бы вразрез с его личностью, удивительно цельной и притягательной. Система ценностей Альберта Швейцера стояла несколько выше мирских соблазнов, она была и духовна, и рациональна одновременно. Лишь только проникнув глубоко во внутренний мир этого мыслителя новой эпохи, можно понять, как европеец, искренне поддерживавший полигамию в Африке как рациональный подход к выживанию, но не как тропу к бесчисленным наслаждениям, мог в течение своего жизненного пути оставаться чистым и непогрешимым как ангел. Кажется, стремление воплотить идею о незапятнанном духе имело не только воспитательное, но и самовоспитательное значение. Впрочем, очевидно, что Швейцер жил без намека на внутренние противоречия, исполнял роль без волевых усилий, ведь он находился в полном согласии со своим внутренним «я».
     Альберт и Елена были настолько удалены от материальных ценностей, что для обычного нормального человека казались странными чудаками. Но по сути, они лишь старались уйти из этого мира такими же обнаженными, как и пришли в него. Они пользовались чарующими красотами планеты, словно взяв всю землю в аренду, как берут поле, чтобы возделывать его. И они платили за чудеса Природы честно, стараясь не остаться в долгу. Большинство гонораров за выступления тратились на ту же святую цель – развить инфрастуктуру больницы в африканском Ламбарене. Никакие материальные приобретения, никакие ценности, кроме духовных, не признавались Швейцером, и Елена никогда не сомневалась, что так и должно быть. Он, как мужчина, был более рискованным и отчаянным, она, как женщина, – более предусмотрительной и заботливой. Однажды, через год после венчания, когда они впервые ехали в Африку, Альберт, чтобы подстраховаться, зашил в подкладку пальто золото. Елена уговаривала его не делать этого – из-за того, что могут возникнуть новые риски; уступив мужскому напору, женщина потом старательно оберегала своего избранника и переживала всякий раз даже больше, чем сам хранитель золотых запасов. Но ничто, кроме идей, не имело для них ценности; к быту или, вернее, к его отсутствию они относились как к данности. Альберт Швейцер ездил исключительно третьим классом, отвергал веяния моды и стремление к удобствам вовсе не для придания своему образу особого блеска – это было его сутью, частью его натуры, сосредоточенной только на главном.
     Неукоснительное стремление Швейцера к формированию и исполнению жизненной миссии предопределило его особое, бережное отношение ко всему земному. Причем очевидно, что семья, в миропонимании Швейцера, всегда являлась и до конца дней оставалась незыблемой частью миссии. Не стоит думать, что он был монахом-альтруистом с помутившимся разумом; Альберт Швейцер был крайне социальным и остро чувствовал как восприятие своей фигуры в мировом пространстве, так и внутренние переживания смысла жизни. Его общественно-политическая деятельность, как и Ламбарене, и написанные тома, как и созданная семья – все становилось формой влияния на современный мир. Он видел свою задачу в том, чтобы воздействовать на мир, и в силу небывалой для одного человека активности осуществлял воздействие с таким несокрушимым напором, с таким диапазоном идей, что не заметить этой деятельности, не поддаться его обаянию было невозможно. Семья Швейцеров была частью всей системы отношений с миром, дополнительной плоскостью самовыражения и утверждения апостольских истин, которые они несли в мир. Именно поэтому их семья оказалась такой заметной для всех тех, кто прикасался к жизни и наследию этого уникального мыслителя XX века.
     Любопытным является и выработка Швейцером способа воплощения миссии в жизнь. Не отказываясь от роли прорицателя, он сознательно сделал основным доказательством цепь простых и понятных любому человеку поступков, которые в сумме превысили любую до того существовавшую форму пророчеств. Альберт Швейцер был не первым и не последним миссионером, но именно его идеи, как радиоволны, молниеносно распространялись по земле, забираясь в самые забытые уголки. Это вполне объяснимо: он выступил не только как ученый-практик, но и как замечательный популяризатор собственных проповедей. Началось все с великой загадки, непостижимой тайны, когда весьма известный молодой ученый неожиданно бросил свои изыскания, чтобы посвятить жизнь простому служению добру и милосердию. Но с началом нового пути не закончился прежний: Альберт Швейцер писал философские исследования, издал отдельную книгу об Африке и своей миссии, покорил ленивое человечество непрерывной деятельностью ученого и врача. Но не столько это, сколько несгибаемая вера сделала из него гиганта. «Раньше или позже идея, выдвигаемая мною, завоюет мир, ибо она с неумолимой логикой взывает к интеллекту и к сердцу». Его отрешенный и в чем-то даже отстраненный труд, неугасающая общественно-политическая деятельность не изменили мир и не снизили уровень насилия. Но ему удалось начать процесс расшатывания деструктивных идей, которые прочно засели в головах властителей планеты. И кажется, если мир обретет критическую массу швейцеров, у него появится шанс иметь постоянно срабатывающий предохранитель от вырождения, обновляться подобно самой Природе и найти ясный путь к возрождению. Сам Швейцер в это верил свято и фанатично. А его семейная жизнь, как и все остальные поступки, последовательные и принципиальные, стала ярчайшим подтверждением следования единой цели – служению спасению человека от зла. Символично, что его жена приняла сердцем миссию мужа, сделав уверенный шаг к двойной миссии. Действия Елены с возрастом все больше напоминали попытки не умеющего плавать переплыть быструю реку. Но всякий новый раз, зная, что она не доплывет, Елена уверенно ступала на берег с намерением пройти ту часть пути, которую осилит ее здоровье. И муж хорошо понимал цену тому, что она находится рядом с ним. Свой фундаментальный труд, основную философскую работу жизни – «Культура и этика» – он посвятил Елене: «Моей жене, самому верному моему товарищу». Даже в коротком посвящении сквозит акцентуация духовного единства; но, скорее всего, всякая иная форма объединения для Альберта Швейцера являлась вторичной, возможно даже чуждой. Кажется не случайным основной постулат его проникающей этики: единственно возможный для человека способ придать смысл своей жизни – это поднять свое естественное, почти животное отношение к миру до отношения духовного.
     Они прошли свой духовный путь вместе и были преисполнены счастья в возможности жить особой жизнью, удаленной от всех, но направленной на служение людям. И не сами ли они создали этот восхитительный храм беспробудного счастья, в котором даже смерть не казалась чем-то ужасающим и холодным?! Возможно, благодаря объединению для выполнения миссии им удалось познать и красоту жизни, и умиротворение ухода в царство вечного покоя…
     Поразительно и то, что слава абсолютно не изменила ни Швейцера, ни его жену: и полвека спустя после появления книг и статей о нем доктор трудился так же самозабвенно и самоотреченно. Он был одним из самых сосредоточенных и последовательных людей в этом мире. Может быть, поэтому его век оказался столь долгим и плодотворным.

            Михаил и Раиса Горбачевы
    
         Но все-таки всегда сохранялось, что она мне предана, а я – ей. И лучше всего нам всегда было вдвоем. Даже без детей.
     
     Я потерял самое главное – смысл жизни.
     Михаил Горбачев. Из интервью после смерти жены
    
         Решение ты должен принять сам, а я буду с тобой, что бы ни случилось.
     Раиса Горбачева после заявления ГКЧП и блокирования президента СССР с семьей на даче в Форосе
    
         Лежащая на поверхности деятельность политических лидеров часто камуфлирует их личную жизнь, являя массовой аудитории лишь ее внешнюю, бутафорскую сторону, часто лишенную не только чуткости и глубокой привязанности, но и глубокой смысловой наполненности. Независимо от реальных отношений главы государства с женой, они, как часть биографии лица публичного (это укрепилось в качестве нормы развитой цивилизации), принадлежат нации и поэтому тщательно охраняются, выверяются, корректируются. Для такой могущественной империи, какой являлся СССР, не только семья Генерального секретаря, но жены и дети гораздо меньших политических величин были под неусыпным надзором вечно бодрствующих проницательных глаз специально сформированных для этой функции сдерживающе-карательных органов. Михаил и Раиса Горбачевы без сожаления разрушили эту традицию, образовав некий совершенно новый эпицентр семейного культа целой эпохи, фактически приоткрыв завесу секретности, заботливо созданную для того, чтобы скрывать эту сферу жизни. Но они приковали внимание миллионов не только потому, что раскрылись первыми. В отличие от многих закоснелых личностей монументальной эпохи
     Советов, чета Горбачевых поражает удивительно богатым внутрисемейным миром, зачаровывающей целостностью, трепетной, абсолютно непоказной любовью в течение отведенных судьбой без нескольких дней сорока шести лет.
     Раиса Горбачева оказалась не просто достойной первой леди, но и едва ли не основной участницей побед, которые при пристальном рассмотрении вполне можно было бы назвать совместными. Она выигрышно оттеняла мужа, вместе с тем демонстрировала достаточно броскую индивидуальность и внутреннюю женскую силу. Анализируя и оценивая действия этой женщины, невольно можно прийти к объяснению невероятного, почти мистического движения вверх по карьерной лестнице Михаила Горбачева – за своей спиной он всегда ощущал вездесущую и несгибаемую твердыню, всемогущую волшебницу, незримого и верного друга, ведшего его по жизни, возможно, даже в ущерб своей собственной. Воля к вечной и неустанной борьбе, переменчивое счастье лидерства, скоротечная слава преобразователя, падение в бездну – разве не так выглядит цепь попыток, пусть даже весьма удачных?! Но каждый шаг воспринимается по-особому, если его можно разделить с кем-то близким. Этим двум бесконечно повезло: они испытали вместе все, что может выпасть на долю пытливого гостя этого изменчивого мира.
     Едва ли чьи-нибудь отношения могут претендовать на то, чтобы быть эталоном; слишком разные характеры, слишком неоднозначные условия формирования личностей, слишком непохожие представления о счастье… Но вытолкнутые своей же судьбоносной стратегией на большую сцену жизни на всеобщее обозрение, Горбачевы сыграли ярко, блестяще завершив сюжет. Ничего лишнего, ничего надуманного, ничего вычурно – декоративного… Похоже, именно так может выглядеть любовь с ярко выраженным человеческим лицом. Если внимательно приглядеться к этой паре, может возникнуть устойчивое, как запах цветущей черемухи, ощущение: власть для них на самом деле не была главной целью; целью был процесс. И он составлял если не львиную, то значительную долю их общего счастья.
    
               «Половинки»: найти и сложить
     
     В большинстве случаев семейная жизнь двоих начинается с осознания моделей отношений родителей (даже при их отрицании и создании анти-моделей) и доминирующих в обществе семейных традиций. Но порой на стремление жить в паре у людей, кроме того, может еще сильнее влиять обоюдная жажда достижений – Полярная звезда самых неутомимых путников на каменистой тропе жизни. И довольно часто в таких случаях ее путеводное мерцание не исчезает в течение всего совместного пути, создавая для семьи шанс миссии, посвященной Движению к цели. Главный секрет таких пар заключается даже не в единстве взглядов на вещи, не в неукоснительном следовании правилам ради цели, а в синхронном проявлении ненасытного желания к большему, роковом влечении к исполинскому. Можно спорить, есть ли необходимость положить жизнь на алтарь успеха, вечно исчезающего, как мираж в пустыне, и иллюзорного, как виртуозно показанный фокус. Но нельзя не согласиться с тем, что именно так создается смысл существования. Жизнь окрашивается во множество оттенков, когда ее восприятие разделено на двоих. Это закаляет отношения, позволяет не обращать внимания на скоротечность человеческой борьбы и усиливает экспрессию самой жизни, вкус эмоций, мироощущения. Для каждого человека мироздание открывает свою многоликую тайну. Михаил Горбачев и Раиса Титаренко сумели отыскать ее в таком непростом движении к власти.
     Михаил Горбачев, крестьянский сын из бедной ставропольской деревни, никогда не скрывал, что родовые традиции довлели над ним точно так же, как багряные, обильно пропитанные кровью, символы над всей странной, громадной общностью подавленных людей, с саркастической гордостью называемой советским народом. С ранних лет он двигался в затемненном идеологическом тоннеле вместе с самим обществом, стиснутым тисками господствующей извращенной морали, законам которой все неукоснительно следовали под страхом смерти. Мальчик, для которого все пророчество мира ассоциировалось с единственной в доме газетой «Правда», а все наслаждения концентрировались на порции неожиданно завезенного вместе с кино мороженого, сформировал представление о мире как о весьма жесткой конструкции со своеобразной ролью человека в ней. Понятие «выжить» ассоциировалось с понятием «покориться», а крестьянские корни и суровое время взросления – с непоколебимым и жестоким грузинским идолом, с укрепленным в сознании жутким крестом всеобъемлющей войны. Со страхом язычника, преклоняя колени пред туманным обелиском коммунистических грез, он настойчиво искал выход из глухого пространства, похожего на гигантское бомбоубежище, в котором с удивлением обнаружил себя по мере взросления. Ослепляющие картины эпохи создания колхозов, абсурдный калейдоскоп ссылок неугодных, военные похоронки, дикость оккупации, очумелость гонки за результатами комбайнеров и пьяные песни «ударников» – в этих декорациях присутствовала затаенная агония, протест против жизни, фатальная некрофилия, заглушить которые могли лишь две вещи: спиртное да слепая вера в построение коммунизма. Подросток, который не понаслышке знал, как человек сходит с ума от раздирающего на части голода, а мальчиком спал зимой вместе с теленком, чтобы не замерзнуть, отлично осознавал перспективы безальтернативного труда в колхозе («бежать – не убежишь, не давали крестьянам паспорта»). Ему было за что бороться: шанс вырваться из первобытной дикости своего забитого села не просто маячил, а светил слепящим, как солнце, светом. Получить входной билет в другую жизнь можно было только благодаря вузовскому диплому, какой-нибудь знаковой «интеллигентной» профессии. Вот откуда проистекает, казалось бы, причудливый симбиоз: отменное знание крестьянского дела («на слух мог сразу определить неладное в работе комбайна») и слабо увязывающиеся с комбайном Белинский и постановка «Маскарада» Лермонтова в примитивном драмкружке. Стараясь выделиться любым способом, юный Михаил не брезговал обывательскими козырями («на ходу мог взобраться на комбайн с любой стороны, даже там, где скрежетали режущие аппараты и вращалось мотовило»). Но мотивацию всех этих форм самовыражения в среде следует искать не столько в безнадежной инфантильности, сколько в яростном упорстве. Горбачев с детства был настроен на то, чтобы вырваться, любым способом выскользнуть из заколдованного круга, созданного в советской деревне времен колхозного «расцвета». Его лидерство являлось не более чем защитным иммунитетом от погребения заживо в скудном паралитическом пространстве животной борьбы за существование. Отчаяние и скорбь за близких сквозят в его воспоминаниях детства, где он, будучи уже экс-президентом СССР, не удержался от цитирования книги своей жены, упомянув, что «там [в родной деревне] идет разговор о двадцати рублях: где их взять, при том, что отец работает круглый год». Сам того не подозревая, Горбачев настроил свой мозг на стойкое выживание в условиях нового ледникового периода. И в этой установке самым подкупающим было то, что наряду с лидерством и самовыдвижением важная роль отводилась семье – опорному пункту в борьбе за новую реальность.
     Мать, мужественная до отчаяния и смелая до безрассудства, дала сыну в руки две жизненные нити – животную цепкость и святую веру в себя. Она показала Михаилу пример выживания, вселила в него мысль, что коль он пережил в детстве столь чудовищный хаос, значит, все это не зря, впереди у него великая миссия. Она же убедила сына в том, что учеба – это путь к иной жизни. Отец привил способность к тяжелому труду и оптимистичное отношение к самой жизни; через отца пришло понимание ответственности, уважение к традициям. Несмотря на одиозное время, а может быть, как раз из-за витающей в воздухе опасности объединение мужчины и женщины в семейном союзе являлось чем-то сугубо правильным в жизненном укладе серьезного человека, само собой разумеющимся, неотъемлемой составляющей приторного, с привкусом мертвечины, проживания жизни. Семейная атмосфера душевного покоя наполняла смыслом тупое истязание работой быстро угасающего тела, открывала единственную для истощенного крестьянина возможность наслаждения: видом потомства, призванного убедить, что короткая вспышка жизни и ожесточенная схватка за незатейливое существование предприняты для сохранения на земле своего имени пусть даже на вопиюще короткий период времени. Семья оказывалась единственной зацепкой, и потому отношениями, пусть порой и несколько грубоватыми, дорожили как главной реликвией, как иконой. В книге о себе Горбачев демонстрирует глубокую осведомленность о жизни и становлении дедов – в этой памяти заключен генетический код его миропонимания; и тут же базовой, цементирующей становится мысль о первостепенном значении семейной ячейки в обществе того времени.
     Даже не принимая на веру все исповеди самого Горбачева, стоит признать: он рос напористым и выносливым парнем, не боящимся тяжелой изнурительной работы. Хотя не без потерь: «первые годы частенько носом шла кровь – реакция организма подростка». Кульминационная точка взросления молодого Горбачева – последняя перед поступлением в институт жатва. Как и вся советская «жатва скорби» (словосочетание, с легкой руки исследователя Роберта Конквеста вошедшее в обиходное обозначение труда советского крестьянина), это был момент преломления личности, точка абсолюта, за которой ясное осознание косности, кривости, ущербности всего своего будущего. Но вся эта ломка происходила скрыто и настолько глубоко внутри, что даже отцу, самому близкому по духу человеку, была неведома или, по меньшей мере, непонятна. Снаружи все выглядело красиво: «Мы намолотили с отцом 8 тысяч 888 центнеров. Отец получил орден Ленина, я – орден Трудового Красного Знамени». Была создана стартовая позиция, возможность без потери культового для деревенского сообщества чувства долга двинуться к новому рубежу, совершенно не похожему на доселе преодоленные.
     Несмотря на подкупающие описания самим Горбачевым выбора пути после окончания школы, скорее всего, они сделаны для демонстрации отношения к родным местам. В действительности же и школьная серебряная медаль, и правительственная награда, и трудовой стаж, и настрой Горбачева-старшего на упорную учебу после окончания войны имели только одну направленность – красиво оставить мир погребенных заживо, без видимого бегства присоединить свой вагон к иному локомотиву. Это имеет самое прямое отношение к формированию семьи, потому что и выбор места учебы, и установка отставить до окончания учебы всякие амурные дела – все это звенья длинной цепи задач на подступах к весьма высокой, заранее сформированной цели. Действительно, в то время как одноклассники подавали заявления в институты Ставрополя, Краснодара и Ростова, Михаил Горбачев без лишней скромности нацелился на «самый главный университет» страны. Для достижения рассмотренных в туманной дымке далеких вершин семья изначально должна была быть безупречной, ей отводилось если не центральное, то очень весомое место.
     Подобным образом шла к созданию семьи и будущая первая леди СССР Раиса Титаренко. Возможно, формировать установки ей было несколько легче, потому что образ женщины в советском обществе определялся двумя критериями: хорошая работница (активная участница стройки эпохи – коммунизма) и хорошая жена-мать. Социальная позиция человека в обществе считалась незыблемым приоритетом и самым важным достижением, но советский перекос, в принципе, легко объясним: истинные строители коммунизма не могут быть нравственно уродливы. И даже если мужчина и женщина вместе лопатами перемешивают бетон с почти одинаковой физической нагрузкой, у женщины остается еще одна обязательная функция – показать себя умелой женой и заботливой матерью. Запутав людей между абсурдными целями и догматическими средствами, держа петлю на шее каждого в полузатянутом положении, иллюзионистам с руками на рычагах власти не так-то уж и сложно было добиться «понимания» народа. Но применительно к Рае Титаренко все складывалось не так уж плохо: ее корни терялись где-то на подходах к высоким эшелонам власти; ей подсказали или она сама сумела разобраться в том, что для женщины в современном ей обществе целесообразнее будет заниматься чем-то абстрактно значимым, таким, что узнаваемо издали по яркой вывеске, но понимается далеко не каждым. Социальная значимость и приобщение к сложной сфере деятельности, где существует известный набор граней и оттенков при представлении своего «вклада в коммунистическое строительство» – вот основа выбора, на поверку оказавшимся идеальным для захудалого времени и гиблого места обитания. Но выбор сферы деятельности позволил совершить еще один важный шаг – оставаться всю жизнь женщиной, несмотря на то что советское общество являлось уникальным инкубатором по производству бесполой рабочей силы.
     Мировоззрение Раисы формировалось в не менее сложных, чем у Михаила, внешних условиях. Ее отец, черниговский путеукладчик, встретил свою любовь в алтайском поселке. Ему тогда было двадцать два, а его юной возлюбленной всего шестнадцать: сирота, привыкшая к тяжелому физическому труду землепашца и ткачихи, она сумела освоить лишь начальное образование, что потом жило в ней навязчивым комплексом несоответствия времени и положению мужа. Тайное стремление к приобретению шарма «образованности», естественно без понимания сути применения знаний, она постаралась передать детям. Как часто бывает у необразованных людей, прошедших с детства суровую школу жизни, женщина как бы противопоставляла интеллектуальному лоску небывалую, даже болезненную гордость, передавшуюся детям, особенно старшей Раисе, в виде неуклонного стремления к самодостаточности.
     Потому, наверное, Рая имела с детства завышенные амбиции в получении знаний, что проявилось в окончании школы с золотой медалью и выборе в качестве ориентира философского факультета главного в стране высшего учебного заведения – МГУ (медаль открывала двери в любой университет).
     У девочки с детства формировался мужской характер. С того времени, как ее отца вернули с фронта и поручили ему ему строительство железных дорог, преимущественно оборонного назначения и в кратчайшие сроки, она вкусила вместе с родителями все прелести незамысловатой жизни на колесах. Самый главный для каждой девочки период – с девяти до четырнадцати лет – протекал фактически на военном положении, с бесконечными переездами, жизнью в вагонах-теплушках и бараках, всегда временно. Смена бесчисленного числа школ и коллективов научили Раису быстро приспосабливаться, мгновенно оценивать обстановку и находить основные точки приложения усилий – чтобы максимально развернуто продемонстрировать свои лучшие качества и достижения в тех или иных школьных предметах. Такое положение вещей требовало взрывного напряжения сил, умения постоянно производить впечатление в меняющихся условиях, проявления не только качеств непревзойденного спринтера на жизненном стадионе, но и редкого таланта непринужденно сходиться с людьми, демонстрировать высокую степень общительности и ориентации на экспрессивное, колоритное поведение. Один из одноклассников Раисы вспоминал, что «она была самой красивой в школе и чересчур активной девочкой». Иначе и быть не могло: только так она могла рассчитывать на достижение успеха в кратчайшие сроки, в точности как ее отец при строительстве новых железнодорожных веток. К преодолению внешних сложностей добавлялись внутренние нагрузки – помощь матери, младшие брат и сестра. Из этих неуемных лет выросли упорство и недюжинная душевная сила, развилась способность держать любой удар судьбы. Не зря потом она больше всего любила метели, гуляла в буран, когда природа рвется из привычных стесняющих рамок в безумном самоискушении проявить необычайную, совершенную буйную силу, неподвластную чьему-либо управлению. Раиса выросла с ощущением своей внутренней гармонии и привлекательности, переросших со временем в неподдельное женское очарование. Вместе с тем родились и нетерпимость к конкурентам, желание по-мужски решать проблемы, оттесняя тех, кто мог бы ее затмить. Ей хотелось блистать одной, причем так, чтобы мужской склад ума, как дополнительный мотор, работал в помощь женской харизмы. Потом Горбачев утверждал, что Раиса чувствовала духовную близость с Маргарет Тэтчер, и этим двум женщинам было комфортно общаться. Если это так, то они излучали почти одинаковую силу, но находились на разных полюсах бытия.
     Родительская модель отношений оставалась для Раисы непререкаемой. Отец с матерью жили дружно, безоговорочно поддерживая друг друга. В семье Максима Титаренко присутствовали те же неоспоримые долг и ответственность, что и в семье Сергея Горбачева, – сходство консервативных позиций, замешанных на суровых социалистических принципах, породило схожие взгляды у детей. В то же время ей претила материнская роль – какая-то скорбная, слишком затененная, неказистая. Ко времени студенчества она уже привыкла быть в центре внимания, не только осознавать свою женскую притягательность, но и убедительно пользоваться острым изобретательным умом. Нет, воспитанная по мужскому типу, на роль матери она не может претендовать, не имеет права. Кроме того, ее ощущения раннего взросления были ощущениями скорее мальчика, чем девочки; ей постоянно приходилось решать мужские вопросы, и в том числе тогда, когда ее осознание внутренней силы столкнулось с безнадежной закостенелостью необразованной матери. Став взрослой, Раиса чувствовала себя способной на очень многое, на гораздо большее, чем ее сверстницы, росшие в тепличных условиях больших городов, у которых женственность всегда была тождественна мягкости.
    
               На беговой дорожке Жизни
     
     Итак, долг и ответственность – вот два ключевых убеждения, на которые в самом деле опирались отношения двух породнившихся людей. Каждый из них имел внутри установку – бороться за лучшую форму реальности, найти при этом соратника, единомышленника, с которым можно пройти жизненный путь вместе. Семья осознавалась обоими как универсальная и содержательная форма организации жизненного уклада, с учетом неукоснительного следования моногамным принципам и единственно верному правилу, направленному на укрепление монолита. Семья – это лучшая жизнь, а отказ от принципа правильного семейного строительства – путь на обочину общества. Этот лозунг повсеместно внедрялся в форме общественной морали будущего коммунистического общества, а Михаил и Раиса желали ни много ни мало находиться в группе предводителей этого нового общества. Жажду первенства Михаил получил от матери, Раиса унаследовала от отца. Внутренняя установка каждого предполагала неоспоримое лидерство, поэтому общая семейная установка также подразумевала успех. Следование принципам, среди прочего, обеспечивал еще и страх оказаться среди аутсайдеров. Особенно актуальным он был для Михаила, хорошо осознающего, что для него откат может состоять в возвращении в лоно истерзанного крестьянства с вечной мыслью о недостающих двадцати рублях.
     «Конечно, семья дала важнейший нравственный импульс моему становлению как личности и гражданина», – оценивал в зрелом возрасте Михаил Горбачев роль семьи, из которой он вышел. Поэтому ключевые понятия – долг и ответственность, подкрепленные суровым, как казарменная зуботычина, временем, – ставились во главу угла во всем. С этих понятий у данной пары все началось и ими все закончилось. Консервативная последовательность, смешанная с подчеркнутой деликатностью, соблюдалась во всем, и в интимной близости особенно: «Мы полгода ходили рядом, держась за руку. Потом полтора года уже не только за руку держались. Но все-таки мужем и женой стали после свадьбы».
     Организовали студенческую свадьбу, на которую в течение лета каторжно-полевого труда на комбайне заработал Михаил. Это стало его первым самостоятельным шагом и многообещающим намеком на то, что мужскую функцию «добытчика» он берет на себя. В этом контексте новый костюм для жениха и новое платье для невесты являлись символом самостоятельности и твердых намерений вести семейный лайнер уверенно и торжественно. Для такого «доказательства» состоятельности была еще одна причина. Ведь Раиса родительского благословения выйти замуж, да еще за несостоятельного студента из крестьянской семьи, не спросила. А сообщение о самостоятельном решении молодых людей «в последний момент» могло предубежденно настроить ее родителей против юного зятя. Однако демонстрацией ответственности в сложившейся ситуации Горбачев сумел в конце концов вернуть себе расположение родителей жены. Естественно, и в глазах Раисы он выглядел настоящим героем. Однако будущий генеральный секретарь признавал, что с матерью Раисы «сначала не получалось». Даже такой скупой намек всегда взвешенного и крайне сдержанного Горбачева говорит о том, что он поначалу слабо вписывался в сценарный план семьи Титаренко. А вот сама Раиса сумела разглядеть в нем недюжинный потенциал, который намеревалась осторожно раскрыть.
     Прежде чем говорить о принципах совместной жизни четы Горбачевых, необходимо сделать небольшое отступление, связанное с их встречей. По словам Михаила Горбачева, на момент их знакомства и развития отношений Раиса переживала «драму на личной почве», причем «в отношения вмешались родители». Она пребывала в депрессии и испытывала глубокое разочарование в отношении мужчин. Хотя детали этого душевного кризиса неизвестны, даже из общего характера сообщения можно сделать вывод об исключительно серьезном подходе девушки к амурным вопросам. Похоже, полутонов в сердечных делах для Раисы не существовало, как, кажется, отвергала она и флирт ради флирта. Она рассматривала отношения с молодым человеком сквозь призму потенциального брака, «примеряя» на него роль будущего мужа. Потому и переживания оказались крайне глубокими, для нее была неприемлема и неприятна даже сама мысль о том, что кто-то пытается воспользоваться отношениями с нею лишь как временным развлечением. Точно так же и Михаил Горбачев, не форсируя события, но и не оставляя Раису, показывал ей и окружающим прежде всего серьезность намерений. Но в этом драматическом эпизоде юности интересен еще один момент – отношение к родителям. Если тогда она позволила родителям вмешаться и скорректировать свой жизненный сценарий, несмотря на мятежную, маниакальную самостоятельность, то впоследствии вынесла из этого урок на всю жизнь, а именно: не допускать к принятию решений никого, кроме одного человека – того, с кем она собиралась связать жизнь. Это весьма ценный нюанс для понимания семейного уклада Горбачевых: с момента объединения они без колебаний игнорировали весь остальной мир в любых вопросах, касающихся семьи, и, стало быть, стратегических для жизни решений. Семьи, опирающиеся на собственные решения, спокойно отстраняющиеся от родительской опеки, всегда отличались большей живучестью и равновесием, чем допускающие в планирование своей жизни родню.
     Если первоначально студент Горбачев был очарован внешней привлекательностью своей избранницы, то очень скоро убедился, что ее главные достоинства спрятаны гораздо глубже. Чем больше он узнавал понравившуюся девушку, чем больше поражался обнаруженным несметным богатствам души, среди которых был язвительный и тонкий, словно отточенное лезвие ножа, ум. Но, кажется, более всего Михаил был покорен неукоснительным стремлением Раисы к самореализации. Если у значительной части встреченных на жизненном пути девушек угадывались легковесность, стремление соизмерить все с «главной женской задачей» – удачно выйти замуж и стать пристойной женой и матерью, то Раиса была несоизмеримо выше этих пресных понятий. Твердая платформа убеждений, на которую она сумела взобраться к середине университетского пути, предусматривала конкретные достижения, которые могли бы не столько придать ее образу некий дополнительный блеск, сколько открыть дверь в иной мир, отличный от привычной послевоенной тоски. Он уловил в ней высокие амбиции, и ему, также смотревшему ввысь с тоской бескрылой птицы, они были не только не чужды, но и удивительно близки. Ее внутренние установки и жизненные принципы также изумляли синхронизацией с его мировоззрением и сформированными для себя правилами. Идея объединения усилий на тропе жизни выросла как раз из осознания сходства дальних целей и способов их достижения. Конечно, речь в их долгих беседах, которые становились все откровеннее, не шла, скажем, о высоких должностях во власти или о каких-либо научных знаниях. Они знакомились в первую очередь с мотивациями друг друга, убеждались в обоюдной целеустремленности, трезвости мышления и душевной чистоплотности. Все остальное вытекало из первичных принципов, и не стань Горбачев генеральным секретарем и президентом, он все равно добился бы весомых, признаваемых в обществе результатов своей деятельности. В начале совместного пути важны были не столько точки приложения сил, сколько готовность к усилиям. Это была прелюдия как раз к той могучей концентрации сил мужчины и женщины, которая приводит к неординарным решениям и феерическим результатам.
     Распределение ролей в семье во всех случаях и на всех ступенях движения крайне важно, и Горбачевы очень тонко это чувствовали. Им это распределение удавалось. Не будет преувеличением сказать, что наиболее скользкий, аварийный участок находился, как и у большинства целеустремленных пар, в начале пути, когда высокий удельный вес трудностей и тревог еще затмевает далекие цели обыденными проблемами, необустроенностью быта и перипетиями становления. Михаил и Раиса достойно преодолели этот отрезок, не в последнюю очередь благодаря установившемуся доверию внутри семьи, полной откровенности и сознательной фильтрации тех, кто был вхож в семью. Таких всегда оказывалось очень мало – исключительно приближенные, не раз проверенные, обязательно деликатные люди. Когда, взвалив на плечи комсомольско – партийную ношу, Михаил начал захлебываться работой, Раиса старалась не отставать – «месила грязь» ставропольских поселков для реализации какого-то социологического исследования, которое многим неискушенным дамам показалось бы комичным и глупым занятием. Но эта, казалось бы, ненужная, но отнюдь не легкая работа, скрупулезное корпение над диссертацией и ее защита, а позже написание книг и организация всевозможных фондов и ассоциаций – все это звенья в беспрерывной цепи самоактуализации, направленные на соответствие своему быстро продвигающемуся по служебной лестнице супругу. Михаил Горбачев всю жизнь удивлялся, откуда в сельской девочке родилась такая проникновенность, тонкость души, как он сам говорил, «эта порода»? Все духовное богатство, все ее мироощущения, чистая энергетика и глубокая зачарованность жизнью проистекали из неиссякаемого стремления оставаться самодостаточной при любых внешних обстоятельствах, искать новые формы выражения личности, не допускать замирания, статики в отношениях с миром, всегда, на любом отрезке своей жизни, развиваться. Анализ их совместной жизни наводит на мысль, что именно это не исчезающее, не меркнущее с годами стремление к большему, к экстраординарному Михаил Горбачев ценил в своей супруге больше всего на свете.
     Ее вклад в семейное дело всегда был весомым, но даже при всех трудностях жизни на съемных квартирках и в потертой, грязноватой коммуналке главным вектором оставалось развитие личности. Успевание за мужем обеспечило ей и глубокое уважение с его стороны, и социальную автономность, узнавание не только как «жены Горбачева», но и как самостоятельно развивающегося человека. Благодаря этим усилиям она всегда была в курсе тонкостей аппаратной борьбы супруга, стала не его тенью, а скорее ангелом, наделенным своеобразной, полемической, задорной и очень выразительной логикой. Многие решения, озвученные и реализованные Михаилом Горбачевым, являлись либо плодом ее мозга, либо вынашивались совместно. Она умела учиться непринужденно, на ходу сканируя все разношерстное окружение супруга-партийца, точно оценивая и потенциал, и человеческие качества каждого. В этом прежде всего заключалась ее женская сила общего семейного оружия. Благодаря ей в сверхплотных графиках работы Горбачева находились временные островки для отдыха, моментов расслабления и переключения внимания на другое. Близкое общение с природой, любовь к театру, страсть к всевозможным поездкам и путешествиям – все это усилиями Раисы прижилось в семье с цепкостью растущих на скалах растений.
     Как ни удивительны ее стремление к собственному росту, ее неослабеваемая жажда отыскать свой фарватер, все же следование за мужем оставалось в итоге делом номер один. Действительно, чем бы активно ни занималась Раиса, результаты посвящались продвижению мужа. Очевидно, вековая дань патриархату и покрытые пылью веков славянские традиции вынуждали ее действовать по такому принципу. Если в Европе с ее более динамичными изменениями и могущественными законами сильная и волевая женщина уже могла рассчитывать на самостоятельную роль, на славянских просторах этот путь был если не рискованным, то просто зыбким для продуктивной семейной модели. Потому Раиса Горбачева осознанно и с самого начала избрала для себя образ покладистой жены, тем не менее имеющей скрытое влияние на супруга. Сложно сказать, насколько имело место «взращивание» большого советского политика, но то, что эта женщина приложила руку к появлению на Олимпе партийной номенклатуры нового выразительного лица, бесспорно. Она не желала довольствоваться ролью привлекательной сопровождающей, она всегда жаждала быть чем-то самостоятельным и самобытным. И во всем пыталась сравниться с мужем, не уступать ему в интеллекте. «У нас была большая комната, разделенная стеной. В одной части работал я, в другой – Раиса Максимовна», – вспоминал Горбачев. Может быть, поэтому Михаил Сергеевич всегда советовался с женой, прежде чем решиться на что-то серьезное. В этом он чем-то походил на римского императора Августа, не начинавшего ничего без одобрения своей жены Ливии. Если на Горбачеве и появлялся отпечаток величия, то оставил его не кто иной, как его собственная жена.
     Без лишнего шума Раиса Горбачева работала над докторской диссертацией. Она сумела даже выпустить книгу воспоминаний «Я надеюсь», в которой представила мужа значительным реформатором, разумеется, сквозь призму безупречной личной жизни. А после ее смерти, разбирая бумаги жены, Горбачев обнаружил почти готовые тридцать три главы новой книги. Она знала, как важно зафиксировать в массовом сознании ту или иную частную информацию, которая через годы приобретает статус важного архива видного государственного деятеля. Даже умирая, она создавала ему и своей семье памятник.
     Характерно, что даже при чтении книги Горбачева «Жизнь и реформы» бросается в глаза, что, описывая свою подругу жизни молодой женой или студенткой, Михаил Горбачев неизменно называет ее по имени и отчеству – Раиса Максимовна. С одной стороны тут обнаруживается его зажатость – следствие многолетней политической настороженности, ожидания подвоха отовсюду, что вызвало к жизни суровый официоз во всем, имеющем хоть малейшее отношение к двойным трактовкам. Естественно, личная жизнь политика советской эпохи столь крупного калибра однозначно подлежала ретушированию. Кстати, именно поэтому в своей книге «Жизнь и реформы», выпущенной в 1995 году, он ни словом не обмолвился о проблемах в семье дочери, которая вскоре после свадьбы развелась с мужем. Но с другой стороны, в официальном обозначении жены мелькает и нечто личное, связанное с истинным положением вещей в семье. Действительно, Раиса Максимовна играла гораздо большую роль в становлении политического лидера, нежели просто верная подруга, которая безропотно подчиняется воле судьбы. Переезды, сложный быт, постоянные командировки и выезды, безразмерный рабочий день и вечное ожидание мужа… Подкупает откровение Горбачева относительно ключевого в его карьере момента, когда после смерти Черненко и перед судьбоносными заседаниями Политбюро и Пленума ЦК КПСС он вернулся домой к четырем утра и все время до рассвета провел в серьезном обсуждении положения вещей с женой. Главное в жизни решение освятила и благословила она. Но, кажется, она больше подбадривала своего мужчину, вселяла в него уверенность в окончательной победе, чем он призывал ее к терпению. Кажется, благодаря ей Михаил Горбачев всегда сохранял небывалую осторожность, особую гибкость и мягкую поступательность продвижения к цели, исповедовал отказ от форсированных методов, влекущих за собой большие риски. Лишь после смерти любимой женщины экс-президент обрел раскованность и спокойствие человека, который уже ничего не в силах изменить и в отношении которого уже принципиально ничего не изменится. Его лицо как бы смягчилось и приобрело в глазах миллионов обычный человеческий вид. Он стал проще, начал без оглядки на политику и масс-медиа давать оценки прошедших лет, и в том числе личной жизни. И стал чаще называть ее Рая…
     По поводу роли Раисы Горбачевой существуют самые разные рассказы, которые уже невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. К примеру, в публицистическом исследовании Бориса Новикова «Цирк уехал…» можно отыскать интересный пассаж, связанный со становлением Горбачева, записанный со слов некоего полковника ГРУ ГШ СССР. В частности, осведомленный представитель советской военной разведки утверждал, что Раиса Титаренко «имела родственников в семьях важных особ в столице: в семьях первого зама председателя Госплана СССР Сабурова и первого же зама министра иностранных дел Громыко». «Вместе с рукой и сердцем Раи Миша получил возможность проводить выходные на дачах в Серебряном Бору на реке Москва, куда уже вселялись многочисленные потомки пламенных революционеров», – полагал опытный «гээрушник». В общем-то, нельзя исключать, что высокопоставленные партийцы снабдили молодого человека многочисленными полезными инструкциями в отношении продвижения по карьерной лестнице. Ибо, в самом деле, многие моменты его карьеры вызывают недоуменные вопросы. Отчего так легко удался судьбоносный поворот от работы в прокуратуре (после окончания юридического факультета МГУ) к комсомольско-партийному направлению? Как удалось при довольно острой критике и имевших место конфликтах с руководителями быстро и легко продвигаться к вышестоящим должностям? В свой книге Михаил Горбачев также косвенно упоминает эпизод, из которого следует, что «его вели» по иерархической лестнице строго вверх. Так, при разрешении напряженной ситуации с одним из своих ставропольских руководителей Ефремовым он привел следующий диалог, не нуждающийся в комментариях:
     «– Поедешь в Москву, – с явным неудовольствием ответил он [Ефремов].
     Оказалось, что вопрос о моем выдвижении на пост второго секретаря уже предрешен. Ефремов тут же собрал бюро крайкома, и оно… единодушно высказалось в поддержку моей кандидатуры.
     – Езжай в Москву, – вот и все, что я услышал от него [после бюро крайкома. – В. Б.]. 
     – Куда? К кому? Какие рекомендации?
     – Сам знаешь куда – в орготдел ЦК. Там твоих заступников хватает».
     Несколько позже и пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству Михаил Горбачев получил, перепрыгнув сразу несколько карьерных ступенек иерархической лестницы. В самом деле, почему именно он после внезапной смерти очередного члена ЦК в Кремле оказался бесспорным претендентом на то единственное кресло, для которого Горбачев с его узкой сельскохозяйственной специализацией являлся «проходным», и не была ли тут жена гораздо больше, чем помощницей?! Четкого ответа на этот вопрос нет, но важно, что и тут Раиса дополняла его, придавала целостность его образу. Ведь в партийные времена как раз жена могла ненавязчиво сделать своего бурно растущего спутника карликовым деревцем. Не секрет, что вся партийно-кабинетная жизнь напоминала хитросплетения интриг, перерастающие порой, когда у кого-то сдавали нервы, в сложные баталии с неожиданными развязками, более удивительными и впечатляющими, чем на реальных полях сражений. Также не секрет, что Горбачев, вступив в борьбу за место под теплым партийным солнцем, фактически сел за карточный стол – играть в бесконечную игру в покер, азартную, захватывающую, но и леденящую кровь перспективой полного банкротства. Горбачев играл, никому не доверяя и мало веря в победу логики. При всей своей кажущейся (или выплывающей из его книг) принципиальности и уверенности в отстаивании позиций он заигрывал с властью и никогда глубоко не зарывался, если только не был твердо уверен в могучей поддержке со стороны. Один из многочисленных примеров, доказывающих невероятную гибкость позиций будущего генсека КПСС, он приводит сам. Когда один из преподавателей Ставропольского сельхозинститута издал противоречивую книгу, Горбачев по сигналу из Москвы накинулся на него, как бескомпромиссный бульдог, и враз вместе с «партийными товарищами» раздавил неугодного. Горбачев продемонстрировал тут и напускное отсутствие человечности, и хитроумное сплетение суждений. Уж если что делал, так с душой! Несчастный автор, едва удержавшись в партии, был вынужден уехать в другой город. И это несмотря на признание Горбачевым важности идей, высказанных в работе, и на симпатии его к автору. «По существу, Садыков сформулировал ряд идей, которые стали находить свое решение лишь с началом перестройки. Но до перестройки надо было еще прожить более пятнадцати лет», – без всякого намека на эмоции рассказывал Горбачев. Он научился скрывать свои истинные мысли и быть скользким, словно борец, намазавший тело жиром. Хладнокровию и выдержке этого рьяного партийца мог бы позавидовать и удав. И как кажется, его многосторонние таланты аппаратчика проявились далеко не без участия супруги. С самого начала борьбы она стала не только спасительным клапаном для выпуска накопившегося во время работы пара, но и очень неплохим регулировщиком, указывающим верное направление движения. Взирая на ситуацию со стороны и вместе с тем будучи в курсе событий, хорошо разбираясь в людях, она нередко давала весьма ценные советы. Кроме того, пришло время, когда многие важные решения принимались во время непринужденных встреч семьями. Например, Горбачевы были тесно связаны с Андроповыми. И поэтому неслучайно эти женские, бурлящие внутри, как в котле, переживания вылились в инсульт Раисы Максимовны во время заговора ГКЧП. Этот факт – еще одно подтверждение того, что она всегда находилась рядом с мужем, буквально пропуская через себя его проблемы.
     И все же карьерный рост лишь косвенно связан с отношениями внутри семьи. Несомненно, невидимый пресс всемогущей руки присутствовал во всей партийной жизни
     Горбачева – иначе и быть не могло. Но эта внешняя установка необходимости не иметь никаких проблем в семье тесно увязывалась с внутренним комфортом, с Раисой. Да, все что происходило на людях, являлось игрой, данью необходимости, но был и другой уровень отношений, о котором сам Горбачев рассказал после смерти супруги: «Если сначала была молодая страсть, то потом добавились сотрудничество, дружба, когда мы друг другу могли сказать все. Мы оказались единомышленники во взглядах на жизнь». Если выдавалась свободная минута, они старались не расставаться. Походы на природу, непрерывные поездки по городам (особенно после переезда в Москву на работу в ЦК) и странам – уже в качестве первого лица государства – все это объединяло их внутренний мир, роднило, обогащало, дарило наслаждение общения. Они спешили жить и всегда ценили каждую прожитую минуту. Последнее совместное турне Горбачевы совершили в далекую Австралию – за месяц до того, как у Раисы Максимовны обнаружили неизлечимую болезнь, и за три до окончания ее земного пути. Но, слишком увлеченные жизнью, они не подозревали, что это уже элегия мягкой, задушевной осени перед расставанием навсегда, лирическое подведение итога в преддверии вечного сна…
    
               Любовь, преломленная во времени
     
     Слова Раисы Горбачевой, взятые для эпиграфа, полностью отражают ее внутреннее содержание как подруги и жены. Ее идеология зиждется, прежде всего, на таком основополагающем принципе, как признание традиционной роли женщины – верного друга и помощницы мужчины. Раиса проявила себя в экстремальных условиях, и это подтвердило ее надежность, способность реагировать на события с отвагой воина и гибкостью человека, привыкшего к испытаниям, умеющего брать на себя, возможно, самую сложную функцию – функцию поддержки. Когда реальная опасность угрожала не только жизни мужа и ей самой, но и их дочери, Раиса проявила завидные выдержку и хладнокровие, принявшись искать выход из ситуации вместе с супругом. Этот непростой эпизод в совместной жизни Горбачевых продемонстрировал лучшие качества семьи: внутреннюю силу, выдержку, верность.
     «Мир жен – это зеркальное отражение иерархии руководящих мужей, вдобавок с некоторыми женскими нюансами», – так описывал Горбачев жизнь на советском Олимпе через несколько лет после отставки. Конечно, они не могли быть вне правил; и ему, и Раисе приходилось играть, надевать неприятные маски ради достижения поставленной цели. Но как раз в силу неподдельного единства они казались иными, чужаками, вошедшими в дом без приглашения. Наверное, поэтому Михаил Горбачев с особой гордостью подчеркивал, что его жена по приезде в Москву первым делом восстановила свои научные связи и «сразу же включилась в знакомый ей мир научных дискуссий, симпозиумов, конференций, просто дружеских встреч». Этим он подчеркнул несхожесть Раисы с «кремлевскими женами», которые в большинстве своем оставались просто отвратными сплетницами, прячущимися за спинами высокопоставленных мужей.
     Никогда не были Горбачевы всерьез озабочены и бытовыми проблемами, как и любыми приобретениями материального характера. Материальное всегда затмевали более крупные цели. Они с самого начала вместе стали охотниками за крупной дичью, потому-то и достигли таких головокружительных высот во власти. В начале пути «быт» для послевоенного времени крайне изнуренной Советской страны казался приученным к терпению молодым людям вообще словом неуместным. Для народа, прибитого к земле сталинскими застенками, жизнь сама по себе уже казалась благом, невыдуманным раем. Михаила Горбачева, память которого сохранила такую экзотику, как сон с теленком, чтобы согреться, и Раю Титаренко, знающую шокирующие цивилизованного человека подробности жизни в передвижных теплушках, трудно было напугать темными декорациями советского семейного строительства. Зато детские эпизоды цвета плесени породили у целого поколения утробное желание двигаться к красивой, более яркой жизни, пропуская трудности, как воду сквозь пальцы. Для студенческой пары первого университета страны жить в разных комнатах общежития оказалось вполне приемлемо – никто не мечтал о житейских преференциях тотчас. Но то, что быт первых лет «ставропольского периода» был действительно тяжелым, очевидно. Как не приходится сомневаться и в том, что основной груз лег на женские плечи: в то время, когда Горбачев «ковал» в полях Ставропольского края высокие должности, его жене необходимо было заботиться о том, чтобы едва зажженный очаг не погас. А ведь она могла бы оставаться в Москве – вопрос об аспирантуре был заведомо решен (окончив университет на год раньше Михаила, она уже успела сдать кандидатские экзамены и приступить к написанию диссертации). Теперь же, отложив все научные начинания, бросив уютную столичную жизнь, молодая женщина на несколько лет оказалась в очень незавидном положении. «Коммунистической леди с парижским шиком» она станет много позже, а вот первые два года – в «запущенной» комнатушке в качестве квартирантов у любезных престарелых интеллигентов, естественно, без удобств, с туалетом, водой, дровами и углем на улице; затем еще три года, уже с появившимся в семье пополнением, – в громадной, на девять комнат, коммуналке. Наконец после этих испытаний у Горбачевых появилась отдельная двухкомнатная квартира. Тогда люди жили и гораздо хуже, многие бедствовали. Тест на дискомфорт семья сдала легко, наверное, потому, что впереди маячили очень яркие, манящие огни великой миссии. По словам Горбачева, только когда дочери исполнилось десять лет, они сумели «обустроить двухкомнатную квартиру» (полученную за семь лет до этого) и купить телевизор. Эти бытовые подробности хорошо отражают их общий внутренний мир. Во-первых, забота о быте никогда не заслоняла главного – отношений. А во-вторых, им для полноценной жизни хватало друг друга. Ярким подтверждением душевного единения могла бы послужить ставропольская переписка, когда письма писались друг другу постоянно, даже в ходе недолгих командировок. Общение являлось всем, и оно было желанным; с него все началось, и им все закончилось.
     Их семейное счастье в сущности оказалось искусством возможного. Но если рассмотреть жизнь этой пары под микроскопом, выяснится, что все действия были продуманными актами, воплощением искреннего и настойчивого желания преображать и украшать свою жизнь новыми радостями и ощущениями, вызывать друг у друга сильные эмоции. Может показаться удивительным, но высокая планка целей в значительной степени являлась сберегательным банком для этого брака. Постоянная деятельность, непрерывная забота о карьере не оставляли времени для тех противоречивых мыслей и необузданных желаний, которые порой превращают поле семейного благополучия в минный полигон, на котором кто-то, слишком увлеченный собственными ощущениями, обязательно ошибется. Человек очень часто выступает разрушителем собственного счастья, а неспособность до конца разобраться в себе нередко становится главной преградой на пути к гармонии. Горбачевы избежали этого удела, и не в последнюю очередь в силу сформированного устойчивого стремления к реализации невероятных по масштабу планов. Это заполнило все существующее пространство, заставило сконцентрировать внимание таким образом, что кроме преходящих целей во власти и преобразований существующего мира оставалась лишь семья.
     В свою бытность первой леди великой державы Раиса Горбачева шокировала слишком многих. Хотя некоторые ученые упорно ищут медицинскую причину лейкемии в послевоенных испытаниях на Семипалатинском полигоне, не исключено, что именно неприязнь большого количества людей на энергетическом уровне и вылилась в ее роковую болезнь. Историк Рой Медведев уверен, что активность, непривычная броскость нарядов первой леди вызывала неприязнь и бурные негативные эмоции и по отношению к лидеру государства – все это казалось слишком вопиющим презрением к неписаным правилам для женщин Кремля, введенным еще Сталиным.
     Но в этом проявилась и самодостаточность жены генсека. Ведь даже настойчивое появление на телеэкранах с несколько наивными и вызывающими раздражение «пророчествами» было не более чем желанием показать свое самостоятельное лицо, заявить, что речь идет не о «жене лидера», а о заметном в обществе человеке, имеющим вес не благодаря мужу, а в силу личной неординарности. Обладала ли она выдающимися качествами, позволяющими говорить о себе как о личности, развивающейся независимо и отдельно  от мужа? И да и нет. Нет, потому что, реализовываясь как подруга мужчины, жена и мать, она не имела интеллектуального потенциала, чтобы обращаться к многомиллионной аудитории с действительно уникальными идеями. Таких идей в ее арсенале, в принципе, не было. Кроме, впрочем, одной, которую упорно не желали замечать: она выступила на арене почти идеальной, эталонной женой. И в этом, собственно, и заключалось «да» в отношении ее особых личностных качеств, потому что способность адекватно предстать перед камерами, демонстрировать «образ» первой леди, по сути, уже являлась неординарной.
     Она представляла контраст не только с блеклыми тенями всех предшествующих кремлевских хозяек времен социализма, но и в сравнении с «раскованными» женщинами Запада. Она заставила обратить на себя внимание как на женщину, пусть и жену, но способную стоять в стороне, слишком заметно излучая яркий свет. Вот почему ей никогда не прощали этот вызов, ведь такое поведение являлось настоящей пощечиной принятому и утвержденному в обществе «трафарету» советской женщины. На Раису обратили внимание, и в этом состоял ее успех как состоявшейся личности, несмотря на злобный сарказм и ругань, потоки которой достались ей в награду, как и всякому новатору, ломающему правила. Может быть, поэтому Михаил Горбачев никогда не скрывал своего восхищения живущей рядом женщиной. Через семь лет после смерти Раисы Михаил Горбачев сказал о своей жене: «Колоссальная сила духа, сложнейший внутренний мир, Вселенная. Может, оттого Раиса и не стала заурядно-привычной, как это нередко бывает у супругов. Откуда в ней, выросшей в тайге, в вагончиках, в простой среде строителей дорог, вечно кочующих, как цыгане, такой аристократизм? Откуда эта сдержанная гордость, захватившая меня с самых первых встреч?» В этих эмоционально окрашенных словах содержится крайне важная деталь: Раиса не стала заурядно-привычной в силу особой духовности, в силу доминирования в представлениях обоих супругов духовной составляющей. Что такое быт и секс или даже формальные карьерные достижения в сравнении с великим и вечным – любовью, смертью, предназначением? Сила этой семьи родилась из одинакового представления о главных составляющих бытия, а еще – из единодушного осознания своей готовности к миссии и принятия этой миссии.
     «Трудно сказать, как бы сложилась его судьба, если бы он не женился на Раисе» – эти слова из книги Валерия Болдина, помощника президента Горбачева, часто цитируют те, кто пишет об этой паре. «Отношение к внешнему миру и характер его жены сыграли решающую роль в его судьбе и, я уверен, в существенной степени отразились на судьбе партии и всей страны», – утверждает Болдин. Поговаривали, что Раиса Максимовна обожала быть в центре внимания и становилась настоящей тигрицей, если кто-нибудь из женщин намеревался привлечь к себе внимание в ущерб ей, первой леди. Что в силу банальной ревности она оттеснила Валентину Терешкову, первую женщину-космонавта, с которой традиционно встречались разнокалиберные гости великой страны. Стоит ли ее осуждать за это? Необходимо признать, что она была и оставалась прежде всего женщиной, не претендуя на переход в мужскую плоскость. Ее мудрость проявилась и в том, что свою недюжинную силу и неоспоримый талант она направляла на «усиление» мужских качеств своего спутника жизни, с которым разделила все. Таким образом, вместе они составляли нечто новое, доселе невиданное, несвойственное своей среде, вызывающее неподдельный интерес у современников и потомков. Поэтому, наверное, именно этой во многом блистательной паре суждено было прорвать многолетнюю изоляцию законсервированного в своих мнимых ценностях СССР и, что еще более изумляет, наладить личные неформальные отношения со многими западными лидерами. «В отличие от Булганина и Хрущева, первых советских руководителей, посетивших Великобританию тридцать три года назад, президент Горбачев и госпожа Горбачева были приняты королевой не за чашкой чая, а за завтраком из трех блюд и встречены такой церемонией приветствия, по которой лишь самый искушенный знаток протокола смог бы определить, что она чуть-чуть не достигает полномасштабного государственного визита», – писала «Таймс», и в этой подаче вояжа советского лидера сквозит признание неординарности и новизны в облике тогда еще необычных и несколько загадочных гостей.
     Специалисты отмечают, что после отставки с поста Президента СССР Михаил Горбачев написал шесть книг, кивая при этом на его незаменимого помощника и советника – жену, стоически взявшую на себя почти всю черновую работу: проверку документов, выписки из архивов, литературное «причесывание» рукописей и многое другое. Она и тут правильно оценила ситуацию: слушать будут и должны  его, а значит, ее долг – максимально помочь запечатлеть на скрижалях истории его роль, а в конечном итоге – и роль семьи. Время показало, что она не ошиблась.
     Небезынтересно, что большинство думающих людей адекватно оценивают и профессиональную деятельность Михаила Горбачева. По сути, она логично связана со всеми остальными сферами его жизни и прежде всего – с семейной жизнью, в которой все отмечают его предельную честность и чистоплотность. Выходец из крестьянских низов, имеющий укоренившееся в подсознании уважительное отношение не только к отцу-матери, но и к более глубоким родовым традициям, самой земле и природе, он не мог даже на закате жизни режима относиться к окружающему миру исключительно как эксплуататор. Ответственный в браке, перед родителями и детьми, он ощущал определенную ответственность и перед страной, руководства которой добился в нелегкой борьбе за власть. Доза ответственности определялась и ограничивалась инстинктом самосохранения с двух противоположных полюсов. На одном полюсе его сдерживала та партийная номенклатура, из которой он вырос и от которой боялся оторваться слишком далеко из-за необходимости поддержки. На другом – не меньшие опасения зайти слишком далеко, настолько далеко, чтобы не быть смятым снизу, непонятыми и непредсказуемыми массами, не знающими, как распорядиться внезапной свободой и демократией. Отсюда и осознанное вовлечение в работу жены, которую он считал универсальным и самым преданным соратником, способным просчитать самые главные риски, относящиеся как к семье и здоровью, так и ко всему вообще. Именно поэтому отношение большинства неравнодушных и думающих наблюдателей к Горбачеву может быть лучше всего выражено словами его современника Виталия Вульфа: «Это человек, у которого были искренние мечтания, порой утопические, о том, что можно перестроить страну. Для меня Горбачев – символ перемен и честных помыслов в политической деятельности». Действительно, истинное, человеческое лицо Горбачева ярче всего проступило после тяжелого ухода из власти: он показал себя собранным, неподвластным «лишним» эмоциям и, главное, очень деятельным человеком.
     
* * *
     
Горбачев всегда был энергичным и крайне сосредоточенным. Со смертью Раисы он потерял самую близкую душу, но сумел не изменить своим принципам. Без стеснения работал, не считая труд зазорным для экс-президента, чем расположил к себе даже многих скептиков-консерваторов, стонущих в ностальгии по тоталитарному садомазохистскому Советскому Союзу. К примеру, за счет рекламы пиццы сумел выкупить помещение для фонда собственного имени и приобрести необходимое оборудование для его работы. Любопытно, но и через десятилетие после отставки он оставался одним из самых дорогостоящих лекторов на планете. Гонорары за выступление этого политика, которого в мире многие считают одним из самых выдающихся представителей своего времени, составляли более ста тысяч долларов за лекцию и ответы на вопросы.

            Мстислав Ростропович и Галина Вишневская
    
         Мы неслись навстречу друг другу, и уже никакие силы не могли нас удержать. Будучи в свои двадцать восемь лет умудренной жизненным опытом женщиной, я всем сердцем почувствовала его молодой безудержный порыв, и все мои чувства, так долго бродившие во мне, не находя выхода, – уж коли я дала им волю, – понеслись ему навстречу.
     Галина Вишневская
    
         Ее духовной силе я обязан тем, что мы уехали из СССР, когда во мне уже не оставалось сил для борьбы и я начал медленно угасать.
     Мстислав Ростропович
    
         Мстислав Ростропович и Галина Вишневская – культовая пара советского периода. Их союз называли «самой знаменитой музыкальной семьей», и справедливо: благодаря сплетению обстоятельств и собственной решимости они оставили множество невыводимых отпечатков на бесконечной ленте истории. Своей практически повсеместной известностью они обязаны в первую очередь непримиримому духу и особому чувству независимости, толкавших их к рискованной общественно-политической деятельности, к борьбе против гнусного режима, беспощадные жернова которого с безмолвной мрачностью демона перемалывали кости их поколения. Выжив среди прогрессирующей болезни духа, они были обречены превратиться в один из самых ослепительных символов культурной элиты эпохи, и взаимная любовь вела их обоих по жизни, как путеводная звезда, вечное мерцание которой не позволяло сбиться с курса.
     Острый рвотный рефлекс как синдром избыточного чувства достоинства у каждого из них был слишком силен, и, может быть, в этом причина долгих поисков каждым из них своей половинки. Но человек имеет право на любовь, имеет шанс корректировать свой сценарий жизни, особенно если внешние силы в виде войны, разрухи, демонстративного шабаша вокруг влияют на развивающийся ум с необычайной силой и если противодействие, как и понимание истинных ценностей, происходит не сразу. Впрочем, этим, возможно, и сильна история жизни исключительно одаренного музыканта и отнюдь не библейской, однако чрезвычайно чувственной и преданной женщины, великой певицы с редким голосом, цепкой волей к жизни и несгибаемым упорством. Особая привлекательность повести о любви именитого виолончелиста и неповторимой оперной певицы в том, что их союз был союзом равноправных, равносильных, состоявшихся личностей, устремленных в деятельную и насыщенную жизнь, содержательность которой обеспечивали сами. В высшей степени демонстративные, артистичные и склонные к авантюрам, они непрерывно в течение многих лет приковывали внимание миллионов своими действиями и кажущимися на первый взгляд непредсказуемыми порывами эмоций. На самом деле то были импульсы спланированных атак на коллективный разум человечества, попытка достучаться до черствеющей души цивилизации, призыв к духовности и заклинание не поддаваться все более ожесточенным атакам демонов, плодящихся во вселенной с неимоверной скоростью. В итоге они стали неистощимыми апологетами любви, к которой сами также пришли не сразу, не просто, но с ликованием ищущего, сквозь озарение и обретение глубокой веры.
    
               Выходцы из советского подземелья
     
     Мятежность духа и страсть к самобытному, независимому и сугубо индивидуальному творчеству в равной степени были присущи и Ростроповичу, и Вишневской. Каждый из них прошел свой тернистый путь становления к личности, и в целом успех их брака основывался на одобрении мужчиной модели семьи своих родителей и яростном отвержении женщиной кощунственного стиля взаимоотношений собственных отца и матери. Для выбора каждого из них существовал свой набор аргументов и свое критическое число предпосылок. Сходным для двоих всегда оставались редкая чистоплотность отношений как особо охраняемая норма нравственности, честность в общении как единственно возможная данность. Наконец, неукоснительное стремление каждого к развитию собственной личности на фоне искренней вовлеченности в интимные переживания друг друга оставались постоянным стимулом поддержания интереса к совместной жизни и сформированным общим ценностям. Они относились друг к другу как к золотому запасу, помещенному в банк: его нужно беречь до самого последнего момента, но использовать как исключительное преимущество, броню.
     Формирование шкалы ценностей Ростроповича чрезвычайно тесно связано с ориентацией на отцовскую судьбу. В этом был свой резон, ибо Леопольд Ростропович был блистательным мастером игры на виолончели. Он фактически преподнес сыну уникальную по сути идею – сценарий жизни музыканта, чем-то повторив судьбу своего зальцбургского тезки, сделавшего из сына раннее «музыкальное чудо». Довольно весомым шагом отца будущего советского виртуоза с точки зрения понимания его психического восприятия «потрясений и переворотов» стал поспешный отъезд семьи из искалеченного революцией Петрограда, – ему была чужда как борьба масс за самоопределение, так и борьба групп интеллектуалов-фанатиков за власть. Музыка несла особую волну самодостаточности, она растворяла обязательность участия в борьбе, как бы уводя в иную плоскость бытия; хотя музыка не избавляла от жизненных принципов. Это было то неотъемлемое и бесконечно ценное, помимо самой музыки, что удалось Ростроповичу-старшему вложить в голову взрослеющего сына. И конечно, связь отца и сына была скреплена дурманящим воображение даром мальчика: он, повторяя биографические вехи далекого Моцарца, с четырех лет справлялся со сложнейшими клавишными мелодиями.
     Талант и интеллигентность юного Мстислава, казалось бы, подкреплялись генным набором матери Софьи Федотовой, удачливой пианистки из Оренбурга, с которой неказистый на вид музыкант Леопольд Ростропович навечно связал свою судьбу. В своих мемуарах Галина Вишневская назвала Леопольда Ростроповича (которого никогда не видела) «слабовольным», и в этом мимолетном замечании, которое отвечало, вероятно, мнению, сформированному в процессе общения с мужем и свекровью, заложен немаловажный нюанс: признавая за отцом право формировать его профессиональный сценарий, в области закалки психики приоритет всецело принадлежал матери. Мать дала ему веру в будущие достижения, с ее помощью в нем родилось устойчивое чувство уверенного в себе мужчины, мать надежно загрунтовала доставшуюся мальчику от отца едва проглядываемую в минуты отчаяния слабинку воли.
     Родившись в семье профессиональных музыкантов вслед за сестрой Вероникой, он был просто обречен слышать каждый день прекрасную музыку, жить и расти с ней, развиваться под ее колдовским влиянием. Остальные грани жизни для мальчика неизменно оставались на втором плане. Как уже говорилось, и отец, и мать Мстислава являлись профессиональными музыкантами, причем мать окончила Московскую консерваторию. Показательным шагом родителей явился переезд в Москву – Леопольд Ростропович прекрасно понимал, что на реальное музыкальное будущее детям можно рассчитывать лишь в условиях столицы, находясь в эпицентре музыкальной среды, учась у лучших мастеров. Уже через небольшой промежуток времени Мстислав сполна оценил правильность поступка отца: музыкальная школа Гнесиных стала первой вехой в его становлении и первым местом, где его оценили как талантливого виолончелиста. Этот вовсе не рядовой эпизод отпечатался в сознании юного дарования как фотоснимок: отец дал ему исключительный урок, своим поступком продемонстрировав, что нет ничего важнее интересов семьи.
     Не прошло и года с момента поступления Мстислава в Гнесинку, как он с сестрой уже играл в Колонном зале, умиляя высокопоставленных чиновников страны Советов. Конечно, успехи подстегивали самолюбие юноши, подталкивали к еще большей усидчивости. Прямым следствием его волевых усилий стал прием в училище при Московской консерватории.
     С приходом войны страну затянул непроницаемый сумрак. Спасаясь от надвигающейся волны смерти, семья Ростроповича перебралась в Оренбург. В это время произошло одно из ключевых в жизни Мстислава событий, перевернувшее его представление о действительности. Смерть отца, сердце которого не выдержало нагрузки безжалостной борьбы за выживание, все перетасовала в некогда беззаботной жизни юноши. В один миг он вырос, внутренне преобразился и без колебаний занял место главы семьи – отсюда, из этой ранней утраты, выросло его неизменное чувство долга перед семьей, сугубо мужская ответственность за все происходящее внутри маленького мирка «основной социальной ячейки». Этот принцип он перенес потом на свою семью и прошел с ним по жизни до конца. Тогда же, в военные годы, он зарабатывал виртуозной, но мало кому нужной игрой на скудный паек для семьи. Гиблое время заставило безропотно заниматься и другими делами – мастерить лампы-коптилки и рамки для фотографий. Семья выжила, он окреп и закалился и выполнил последнюю волю отца, память о котором хранил в себе, повторяя как заклинание: консерватория. Глубокая вера отца в его музыкальный успех передалась молодому Ростроповичу, став продолжением его собственной уверенности и стремления к росту; он вел себя на сцене непринужденно, как будто быть мастером ему предписано свыше. Но все же поле самореализации как-то тесно переплелось с семьей; он всегда оставался эмоционально вовлеченным в жизнь матери и сестры, информационно-энергетический обмен осуществлялся даже тогда, когда он уже вырос, стал самостоятельным и признанным музыкантом.
     В двадцать лет Мстислав Ростропович стал первым на конкурсе Всемирного фестиваля молодежи, а такие авторитетные светила в музыкальном мире, как Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович, приняли его в свой круг общения как человека редкого таланта и выдающихся способностей. Но и в этот период он по-прежнему жил в коммуналке с матерью и сестрой, сосредоточившись на достижениях. Вадим Эрлихман считает, что молодой Ростропович, «как и его отец, был влюбчив, но бешеная гастрольная гонка – до 200 концертов в год! – не оставляла времени для личной жизни». Справедливым и аргументированным кажется его замечание о поиске Ростроповичем духовно близкого человека, именно в таком подходе сформировалась семья Леопольда Ростроповича и Софьи Федотовой. Тем не менее, Мстислав Ростропович некоторое время «неумело, по-юношески» ухаживал за Майей Плисецкой, увивался за известной в то время певицей Зарой Долухановой. Возможно, были и другие увлечения, не выросшие до фатальной страсти или роковой любви. Истинную духовную близость он почувствовал, лишь встретив Галину Вишневскую – поражавшую не столько броской, где-то даже ослепляющей красотой, сколько исключительной славянской женственностью и одухотворенностью.
     Между тем характер и мировоззрение Галины родились из внутренней драмы покинутого ребенка, ощущений «подкидыша», которые она испытывала в течение многих лет взросления. Родители, которые с первых дней жизни стали чужими, сформировали в ней тяжелый комплекс человека, лишенного любви и ласки. Это несносное болезненное чувство отложило неизгладимый отпечаток на формирование мотиваций на протяжении значительной части взрослой жизни – за ее кажущейся увлеченностью всегда стояли отстраненно-равнодушные тени отца и матери, толкавшие на поиск подлинной любви.
     В детском восприятии Галины остались «отпечатки» красоты матери, ее «стройные ноги», «поразительно красивые руки». Хотя она восхищалась матерью «как бы со стороны», должно быть, через призму материнской красоты девочке передалось ощущение и собственной физической привлекательности. Образ отца в ее сознании фиксировался как силуэт безнадежного пьяницы, психически неуравновешенного, часто приходящего в состояние бешенства, к тому же человека беспринципного и нечистоплотного в отношениях с окружающим миром. В воспоминаниях Галина Вишневская пестрыми мазками дала картину родительской нелюбви, полной семейной разобщенности и равнодушия к ней. Озлобленные непредсказуемыми поворотами жизни, мало востребованные социумом, родители Вишневской практически отвергли своего ребенка, который не был желанным. Не умея создать сценарий собственной жизни, не желая даже учиться этому, они не задумываясь, резким движением перечеркнули и сценарий жизни собственной дочери. Крах человеческих чувств не сделал из нее черствое чудовище лишь потому, что многогранный, широкий диапазон проявлений жизни вынес ее, словно в пику ужасным родителям, на далекий берег, где обитали доброта, душевная красота и человечность. Действительно, с раннего детства Галине пришлось с близкого расстояния наблюдать две полярные формы человеческого: мерзкую, гадкую, низведенную до откровенного скотства и возвышенную, исполненную чуткости, любви к ближнему. Ее становление во многом напоминает детство и юность Горького, выросшего до самородка среди человеческого сора и гнуса благодаря встреченным людям и книгам.
     Жизненные принципы девочки формировались по двум взаимоотрицающим моделям: осознанием привлекательности духовного облика бабушки и растущей волной протеста против родителей – холодной, отчужденной матери и циничного, жуткого отца. Бабушка, простая крестьянка с большим сердцем, с ее неизменной добротой, жизненной мудростью и человеколюбием, как-то ненавязчиво и не особо требовательно, исключительно опираясь на собственный пример, внушила девочке, что доброе лучше злого. Существование впроголодь, беспросветная нищета времен строительства социализма, безумный калейдоскоп пьянства и лицемерия – все это не смогло испортить девочку, тянувшуюся даже к эху, к отголоскам прекрасного, как дикий виноград тянется к едва видимым выступам и выпуклостям, чтобы расти вверх. Жизнь тоже делала подсказки; живя, как определила Галина, «нараспашку» в коммунальных системах советского гетто, можно было многому научиться. На ее глазах повсеместная и смертоносная эпидемия алкоголизма наповал сбивала с ног и неотступно доканывала внешне нормальных и образованных людей. Люди, оказывавшиеся жадными и подлыми, умирали жуткой смертью в страшных муках, словно уже при жизни действовал принцип расплаты: одни в Рай, другие – в Ад. Хотя Раем часто была лишь обычная смерть, без дикой агонии отлетающей души.
     Влияла на формирование характера Галины и третья сила – неподдающиеся обстоятельствам литературные герои. Хорошие книги с характерными образами часто заполняют пустоту в душах юных одиночек, делая их впечатлительными, тонкими и восприимчивыми натурами и деля на неисправимых мечтателей и вечных приверженцев активных действий. У покинутой девочки были все основания сделать ставку на деятельное движение. Настойчивость, безудержная отвага, неслыханная дерзость вскоре станут ее отличительными качествами. Пушкинская Татьяна с ее истовым поиском любви стала для Галины не просто любимым персонажем, а пожалуй, даже жизненным прототипом. Девочка росла такой отрешенной и увлеченной собственными кипящими эмоциями, что, кажется, витала высоко в облаках, не соприкасаясь с грязной реальностью и не замечая отвратительного фарса внизу. Казалось, ангелы нашептывали ей принципы жизни. Даже первое объяснение в любви она написала стихами – пушкинской строфой. И не исключено, что носящуюся по волнам жизни, уже взрослую Галину спасли от повторения материнского сценария провозглашенные устами ее любимых книжных героев лозунги, прославлявшие традиционную праведную роль женщины в семье и обществе.
     Пение стало неожиданной точкой приложения сил: Галина помнила отменные голоса матери и отца и с усердием и какой-то отрешенностью часто пела сама. Окружающие всегда поощряли ее, ловко задевая детское самолюбие. Первая премия за исполнение песен в первом классе – три метра ситца – оставила в глубинах души важную зацепку: такая специфическая деятельность может приносить одновременно моральное удовлетворение и средства для жизни и, не исключено, даже может стать делом жизни. Но тогда, в детстве, пение играло и совсем другую роль, гораздо более важную для того момента, потому что о будущем, конечно, никто всерьез не размышлял. Пение являлось одной из самых ярких составляющих воображаемого мира, в котором Галина пряталась. Этот мир, хоть и иллюзорный, был в десятки, в сотни раз привлекательнее существующего, и для ребенка это было важнее всего, поскольку стало спасительным лекарством для подраненной души. «Я любила пение и тот мир, который я чувствовала в себе и который создавала. Тот живой мир, который жил в моем воображении, который не мог быть фальшивым, ибо был нематериален и к нему нельзя было прикоснуться», – пожалуй, эти слова, сказанные спустя годы, объясняют многое в создании многоцветной картины мира в детстве и предопределения выбора.
     Но, конечно, главным потрясением юности стала для Галины Вишневской блокада Ленинграда, которая бросила ее, четырнадцатилетнюю, в опасный и абсурдный мир взрослых, столкнув лицом к лицу с ужасами смерти, продемонстрировав постепенное, издевательское умирание плоти, процесс опускания, одеревенения душ и притупления чувств. Царство смерти, хаоса и человеческого падения заволокло ее сознание пеленой шока, который тоже может быть замедленным, расползающимся, как вязкий кисель, но проникающим во все поры восприятия действительности. Невольное наблюдение за распадом общества и угасанием человека как хрупкой частички Природы сделали ее очень чувствительной к оценке человеческой сути, приблизили к пониманию истинных ценностей, резко отделив омерзительное в человеке от вечной тяги к чуду. Человеческая порядочность вдруг стала определяющим критерием. Близость смерти отдалила ее от родителей и их модели отношений; война и блокада стали последней каплей, вызвавшей в душе гигантскую волну отчуждения. Более нейтральными остались чувства к матери, «кукушке без гнезда», которая «задолго до войны уехала с новым мужем на Дальний Восток». Через тринадцать лет, когда мать возвратилась в Ленинград умирать молодой от рака матки – вполне логичного завершения своей уродливой жизни, – дочь простила ее и отпустила с миром: добро к тому времени уже слишком глубоко проникло в ее сознание. Гораздо большую рану оставил отец. Это была мрачная суетливая тень у врат ее сознания. Он, казалось, напоминал о себе лишь для того, чтобы дочь не забывала о грязи в душах людей. Ибо он был худшим из людей, прикасавшихся к ее душе, и ни одно воспоминание об отце не имеет даже легкого оттенка теплоты, даже толики надежды на прощение…
     Отпечаток родительской нелюбви долго оставался клеймом на душе Галины, это бремя выливалось в, казалось бы, легковесную погоню за манящими миражами. В юности девушка пыталась залечить рану, обрести утерянную материнскую ласку и ободрение отца. Сначала, еще семнадцатилетней девушкой, она бросилась в объятия молодого моряка: «в конце концов, мое одиночество привело меня к замужеству». Но при всей вопиющей неготовности мыслить и анализировать ситуацию самостоятельно Галина неожиданно проявила совершенно удивительную для столь юного возраста волю к независимости – она рассталась с первым мужем навсегда уже через два месяца совместной жизни. Решительность стала основной ее чертой, компенсируя инфантильность установок и неспособность осуществлять выбор партнера с учетом последующего развития событий и личностного роста. Последний в ее жизни выбор сыграл, пожалуй, самую важную роль, так как стремление к развитию, росту обусловило переворот и в создании собственной семейной модели.
     В то время как первая попытка создать семью являлась результатом мимолетного порыва эмоций, второе замужество в гораздо большей степени опиралось на доводы разума. Отвержение родительского формата отношений к моменту первого брака ничем, кроме книжных впечатлений, не могло быть заменено. Бабушка посеяла в душе девушки восхитительные зерна «правильного человека», не только с точки зрения общества, но и с учетом традиционной нравственной системы; но она ничего не поведала об успешном создании семейных уз, оставив это на попечение ослабленной сиротством интуиции. Все же показательным для этого периода жизни Галины было то, что она не искала амурных развлечений, а осознанно шла на построение семьи – серьезной ячейки в социальном пространстве, которая бы стала свидетельством ее взросления и состоятельности как социального элемента. Так же как и в будущей профессиональной деятельности, девушка жаждала быть кем-то, не желала мириться с пребыванием на обочине жизни, куда ее решительно вытолкнули несуразные родители.
     Итак, союз со зрелым и солидным директором театра, в котором будущая певица заняла определенное место, ознаменовал «обретение того, чего у нее не было: дома и семьи». Во втором браке чувственность восемнадцатилетней Галины оказалась отброшена не столько за ненадобностью, сколько вследствие невозможности ее здорового проявления: мало ощущая волнение любви, она слишком остро чувствовала социальную тревожность и свое шаткое положение в советской мясорубке, которая мало-помалу становилась ей ненавистной. Ее муж, Марк Рубин, был на двадцать два года старше, и в объятия устроенного в жизни мужчины ее, еще духовно не созревшую, неискушенную девочку, толкало колющее, чисто женское желание очага. Но, лишенная любви в детстве, Галина не сообщает о возникновении пылких чувств – истинной страсти, кажется, между ними не было. Вакуум любви и ее заменитель в виде отцовской заботы и покровительства сразу стали самым узким местом нового брака, заложив под него бомбу замедленного действия. Кроме «дома и семьи», она, правда, получила определенные надежды на будущее: «у нас была общая работа, общие творческие интересы, мы не расставались ни на один день». Случается, что такие семьи живут долго и спокойно, но для этого нужны определенные предпосылки: высокое социальное положение мужчины, его умение сохранять собственные духовные и физические кондиции, а также известная духовная недоразвитость женщины при отсутствии у нее стремления к личностному росту. Ни одной из этих предпосылок во внешне стабильной семье Марка Рубина и Галины Вишневской не существовало. В действительности Марк оставался маленьким и блеклым человеком с полным отсутствием амбиций и неодолимой тягой к фейерверкам, к тому же мало понимавшим стремление жены достичь чего-либо помимо внешнего благополучия. У самой же Галины, навсегда уязвленной отчуждением родителей, был гигантский запас желания любить и быть любимой. Безудержный поиск и жажда блистать для многих, обрести любовь и поклонение всего мира – вот что могло стать компенсацией несложившегося детства.
    
               В вихре неземной любви
     
     Галина Вишневская, активно жертвуя всем, отдаваясь
     искусству, сделала ставку на развитие; ее же гражданский муж стоял на месте. Она по-прежнему желала стать кем-то, блистать для многих, возможно для всего мира; он же оставался обескураживающе удовлетворенным своей мещанской стабильностью. Через десять лет после начала совместного путешествия по жизни Марк казался ей не просто далеким, он был из другой жизни, невыносимо бесцветной, без запахов и остроты, совершенно пресной и неприемлемой, схожей с обликом строившихся в то время хрущевок. Но самое главное, она отчетливо осознала, что Марк всегда был слишком далеко, а она не могла найти себя, прийти к собственному «я». И дело тут вовсе не в появлении на горизонте Ростроповича, проблема была глубже и серьезнее: в совместной жизни с Марком не было обоюдного духовного роста, не было и вовлечения его в ее жизнь, а ее – в его. Они проживали жизнь по-разному, словно шли параллельными тропами. Но еще хуже и фатальнее для их союза было то, что ее тропа вела вверх, а его – неизменно оставалась на одном уровне. Он безнадежно отстал и не хотел понимать этого; он упустил ее взлет, не социальный, ведущий на шикарные приемы с первыми лицами государства, а духовный. Он пропустил ее порыв, не принял участия в ее развитии, без сопротивления отпустил от сердца, и она легко выскользнула, словно птичка, впервые ощутившая силу своих окрепших крыльев, взмыла в небо, а он остался на земле…
     Надежда обрести с Марком вечно ускользающую от нее любовь не оправдалась. Марк был достойным заменителем отца, которого у нее, по сути, никогда не было, и, наверное, поэтому они были вместе так долго. «Он всегда ко мне прекрасно относился, я от него никогда не слышала грубого слова, он был добрым, хорошим человеком, и мне было страшно больно наносить ему такой удар», – писала знаменитая певица спустя много лет. Но пристальный взгляд на этот странный союз двух совершенно разных людей говорил: их отношения были обречены с самого начала. И не только потому, что Марк упорно не хотел понимать утробного и кажущегося ему нелепым зова жены – достичь каких-то неведомых высот. Не осознал всех тех сумрачных потрясений ее детства, которые настойчиво толкали Галину на путь демонстративного самовыражения. Он не проникся ее устремлениями и при этом не имел собственных. Но главное – он позволил ей переживать тяжелую внутреннюю боль в одиночестве, когда умер их сын или когда она как одержимая искала себя, металась словно птица, охваченная жаждой свободы. Ну и, конечно, их угасающее и без того слабое чувство постепенно превратило семейные отношения в обыденность. На фоне ее роста и встреч с новыми, порой незаурядными и привлекательными мужчинами, при ее увлеченности жизнью, такое существование становилось невыносимым, и разрыв был делом времени. Кстати, полное отсутствие желания у Вишневской родить второго ребенка от этого мужчины, пожалуй, является наиболее показательным свидетельством отношения к нему. Но он и этого не сумел заметить или мирился с ее решительным и в чем-то несносным характером, надеясь на время, которое играло против него.
     И вот Ростропович, ворвавшись в жизнь Галины Вишневской ураганным порывом, выхватил ее из привычной размеренной рутины, поставил точку на заурядной семейной жизни, вселил уверенность в новую, совершенно иную, бурлящую, как поток, реальность. Он сразу повел себя так, что стало ясно: на карту поставлено все, абсолютно все. Его отчаянные, на первый взгляд мальчишеские, порывы, постоянные подношения цветов, артистичное швыряние под ноги любимой пальто (чтобы она не становилась в грязь), блеск рыцарского поведения, может быть, даже вместе с шокирующими признаниями, – всего этого у нее доселе не было, и это пробудило ее чувственность и стало предвестником любви. Воздушность и сказочность происходящего околдовали увлекающуюся Вишневскую. Ростропович, как воин в сверкающих доспехах, пробудил ее, словно царевну, оторвал от вечного сна, впустил в мертвое пространство тишины волнующую и прекрасную жизнь. Но в этом присутствовала и жесткая постановка вопроса – он хотел немедленно вовлечь ее в свою семью (представить матери и сестре, чтобы Галина не успела опомниться), у него абсолютно отсутствовали сомнения в правильности таких поступков, касающихся их общего будущего. Все это придало намерениям влюбленного музыканта серьезность и достоверность. Но главное, что она ощутила всем своим существом его колоссальную ответственность перед ней – то, на чем зиждется любой успешный брак.
     Если первый брак Галины Вишневской был скорее актом отчаяния и намерением излечиться от патологического одиночества, второй – стремлением обрести четкую опору и спокойствие в образе придуманного отца-мужа, то третий – с Мстиславом Ростроповичем – впервые явился следствием любви и единства душ, объединенных одной мелодией. Но и этот брак был бы с легкостью разрушен Галиной Вишневской, если бы вдруг ее коленопреклонный рыцарь не оказался сильной личностью с крепчайшим духовным стержнем внутри. В сущности, оба к моменту встречи были еще незрелыми искателями, несмотря на достигнутое уже признание в искусстве. Мстислав Ростропович это осознавал, а Вишневская – скрывала, возможно даже от себя самой. Сначала он увидел в ней просто ошеломляюще красивую женщину; то было время расцвета ее женственности, она уже блистала на правительственных приемах, а в кулуарах Большого театра даже ходила шутка, что «весной на Вишневскую тянет». Она увидела в порывистом, импульсивном и в чем-то одержимом молодом человеке подкупающие и причудливые замашки ухажера-аристократа, дворянина, человека редкой артистичности, которая была ей так близка. И если бы не одухотворенность и неугасимое стремление к саморазвитию, которые жили в них, эта связь так и осталась бы яркой вспышкой короткого увлечения в памяти каждого. Но именно неожиданное проявление завораживающей духовности предохранило этот союз и спасло его от разрушения, оно, при известной склонности Вишневской к флирту (следствием все того же ненасытного поиска любви, вынесенного из болезненного детства), стало преградой любым «антисемейным» настроениям.
     Нельзя не отметить еще одну черту этого союза, которая, не исключено, имела фундаментальное значение. Речь идет о психотипах родителей Мстислава Ростроповича и его неосознанном стремлении подобрать себе психотип, соответствующий материнскому или максимально схожий с ним. Так, мать музыканта, по словам Галины Вишневской, «была сильна духом и семейством своим распоряжалась, как адмирал на флагманском корабле». Сама Галина, закаленная своей брошенностью, отчуждением родителей, блокадой в Ленинграде, послевоенной разрухой, всегда умела находить парадоксальные решения из безвыходных ситуаций. Она, в отличие от опекаемого мамой и сестрой младшего ребенка Славы, самостоятельно прошла более сложный, совершенно самостоятельный жизненный путь и была явно более сильной личностью, чем ее романтический избранник. Мстислав чувствовал ее внутренний запал, ее неисчерпаемые запасы силы и энергии и стремился к ней, увлекаемый не только страстью к красивой, роскошной женщине. Робкого мальчика, живущего в глубинах его естества, тянуло к ее материнской нежности, теплу ее всеобъемлющей натуры. У самой Вишневской, наоборот, сил было достаточно для двоих, но ее детские переживания с ущемленным желанием чувствовать любовь отца и любить самой стремились обрести нечто такое, что было бы антиподом ненавистного отца и в то же время вызывало бы любовные сотрясения души, способные залечить детскую рану. Любовь, уверения в том, что это чувство искреннее, возвышенное и, главное, не принесет мук отчуждения, которые дал ей отец, гнали Галину в объятия Ростроповича. Этот мужчина был не похож на отца всем, но особенно умением дарить любовь, и это в итоге явилось ключевым моментом при принятии решения и, само собой разумеется, основой дальнейшей жизни с ним. Кстати, пресловутая способность Галины Вишневской резко и немедленно разрывать отношения с мужчинами, с которыми она пыталась создать семью, также свидетельствует о силе ее женской натуры. И еще – об устойчивом желании, несмотря на ранние незрелые решения, испытать семейное счастье, которое втайне влечет каждого.
     Взаимодействие, взаимный межличностный обмен на уровне эмоций, общее мировосприятие и духовное понимание окружающего, видимо, является важной особенностью союза Ростроповича и Вишневской. Каждому из них, вполне уверенно чувствующих себя в своей профессиональной сфере, не хватало интимного, душевного и чисто человеческого общения. Их признание уже состоялось, каждый прошел тернистый путь самореализации и духовного роста, не только преодолев притяжение обыденности, но и оставив далеко позади ближайшее окружение. И все же они находились в какой-то эмоциональной пустыне, окутанные пеленой одиночества, лишенные духовной гармонии. В их жизнях, которых уже коснулись лучи славы, почти не было душевной теплоты и любви, отсутствовала страсть. Потому их встреча произошла как бы за пределами плоскости искусства, которому каждый оставался безмерно предан; их душевное единение, переросшее в эмоциональный взрыв, произошло совсем на другой планете. В результате осуществилось сцепление, как в шестереночном механизме, тех частей личности каждого, которые отвечают за беспредельно тонкое, глубоко человеческое, упрятанное в душе. И уж только потом, много позже, они узнали иную, профессиональную сторону жизни друг друга, изумившись собственной славе не только в микросоциуме, но и во всей стране. Вот как об этом говорила Вишневская: «Не видя никогда друг друга на сцене, мы не создали никаких иллюзий в отношении друг друга. Наоборот, человеческое общение, не прикрытое блестящей театральной мишурой, выявило самые естественные и искренние стороны как его, так и моей натуры. Сюрпризом оказалось то, что он – большой музыкант, а я – хорошая певица». О чем идет речь? Не о том ли, что произошла встреча двух психологически зрелых личностей, потенциально способных любить и подсознательно стремящихся к любви. Каждому из них нужно было заполнить пустующее пространство в душе, и потому встреча произвела эффект молнии: вспыхнув, высветила, озарила все человеческое и земное, которого им до сих пор недоставало, заставив решительно устремиться навстречу друг другу.
     Их профессиональная деятельность впоследствии только укрепила межличностные отношения, но никогда не ставилась выше семьи. Она лишь заняла место одной из форм общения, наполнив семью чувством завершенности и какой-то царственной харизмы, излучаемой во внешний мир. Те, кому казалось, что музыка и самовыражение Ростроповича и Вишневской в искусстве являются основой их союза, глубоко заблуждались. Музыка стала дополняющим штрихом и представила возможность находиться вместе, отдаваясь одному, понимаемому каждым делу. Объяснение этому феномену дала сама Вишневская: «Искусство наше существовало рядом, отдельно, и если нам случалось встречаться в нем – здесь было все далеко не так гладко, как в семейной жизни: слишком нетерпимы и индивидуальны оказались мы каждый в своем деле, и хорошо, что в первые годы нашей супружеской жизни мы редко выступали вместе». К словам певицы, пожалуй, следовало бы добавить, что обе личности, жаждущие саморазвития почти так же, как и любви, не только не препятствовали взлету друг друга, но и стимулировали его, ведь успехи одного лишь усиливали интерес к другому. Вместо ревности тут присутствовало искреннее восхищение, порожденное, конечно, уверенностью в себе и высокой собственной самооценкой, осознанием значения самореализации личности в жизни каждого и в жизни общей. Никто никого не сдерживал, предлагая лишь заботу, доверие, сопереживание, бережное отношение к внутреннему миру. Естественно, это было совсем иное явление, нежели безропотное молчаливое наблюдение Марка за ростом жены; тут присутствовало совпадение образов: сначала на психологическом, эмоциональном уровне, затем с восторгом обнаруженное соответствие в плоскости самореализации. Каждый из них оставался самодостаточной, сильной и насыщенной энергией натурой. И то, что две глубокие личности наладили меж собой энергетический обмен и поделились духовной силой, породило могучий союз, неординарное для советского режима явление, отдавшееся гулким эхом в коридорах его монументальных строений.
     Отношение у этой семьи к быту похоже на восприятие материального римским философом Сенекой Младшим: не брезговать роскошью, пользоваться благами, но сохранять воспитанную военным детством способность все с легкостью оставить. В один момент Ростропович и Вишневская, не задумываясь, пожертвовали ради духовного роста всеми приобретенными благами. Каждый из них был испытан на прочность военным временем, но не только поэтому они могли непринужденно перестроиться, отбросив слезные вздохи по утраченному уюту. Обывательское слюнтяйство было одинаково чуждо обоим, так как вместе они изначально были настроены на духовные ценности. И поскольку сама семья отнесена в этой системе к главным источникам духовной энергии, ее интересы защищались столь же ожесточенно, как если бы велась борьба за саму жизнь. Если человеку есть для ЧЕГО жить, он может вынести любое КАК, утверждал в свое время Фридрих Ницше. Этой паре было для чего жить, они не расплескали любовь и, объединившись, умножили оптимистическую веру в себя.
     Неудивительно, что уже через несколько лет после выезда из СССР они имели собственные квартиры в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Лозанне и даже в финском городке Лаппенранта. А за коллекцию предметов русского искусства, которую после смерти Мстислава Ростроповича Галина Вишневская решила продать на аукционе, российский миллиардер выложил около $ 72 млн. Но они никогда не переоценивали значение мягких диванов и венецианских зеркал; дети войны, они имели истинную шкалу ценностей в шатком мире преходящего, но при этом умело использовали материальные символы для показа стоимости своего искусства в привычном понимании обывателя.
    
               Миссия в музыке или миссия посредством музыки
     
     В них обоих присутствовала порода – прямое следствие их мировосприятия, нечто незримое, но наделенное энергетической составляющей, формирующее изолированность от внешнего мира даже при близком соприкосновении. Вместе они старались достойно выполнять свою миссию, будто намереваясь благодаря искусству приуменьшить долю абсурдности в трагикомическом движении человеческого общества. Их насыщенная эмоциями совместная жизнь в искусстве являлась проявлением высочайшего сопереживания, реализацией идеи равного взаимодействия и взаимного дополнения. Вклад и функции каждого почти невозможно разделить. Хотя каждый старательно брал на себя выполнение традиционных функций пола, в их семье умели сообща преодолевать любые трудности, у них было сходное отношение к рационализму и утилитарным ценностям. И все же самой выразительной чертой союза, отчетливо проступающей на размытом фоне советских семей, был сплав самобытных, совершенно неординарных характеров каждого – то, благодаря чему их семья так выделялась в своей среде и так запомнилась их современникам. Мстислав Ростропович остро чувствовал и не мог не использовать политический момент, и так было на протяжении всей жизни. Он всегда словно проверял, можно ли бесконечно проводить пальцем по отточенному лезвию без опасных последствий: то сам организовал знакомство с замкнутым и нелюдимым Солженицыным, то пригласил опального, но набирающего силу писателя пожить у них на даче, то отправлял телеграммы Брежневу, то, наконец, бросив все, в возрасте шестидесяти четырех лет рванул в Россию – защищать осажденный Белый дом и демократические ценности. Эти действия носили общественно-политический характер и придавали семье особый блеск, ибо они предполагали соучастие в жизни планеты; Ростропович, подобно дежурному врачу «скорой помощи», находился в постоянной готовности помочь окружающим.
     И все-таки, даже при бросающейся в глаза активности мужа, именно Галина Вишневская оставалась в семье тем основополагающим и формообразующим элементом, который отвечает за ее выживание и здоровье. Ярче всего эта проникающая суть ее уникального характера проявилась, когда семья очутилась в творческой блокаде. В то время, когда неуемный талант Ростроповича начал растворяться в невыразимых муках невостребованности, ее воля включилась в поиск оптимального решения, как вступает в действие система самонаведения ищущей цель ракеты. «Знаю, что случилось бы, останься мы тогда в Москве. Ростроповича не было бы вообще – это точно. Он бы либо спился, либо покончил с собой, и я потеряла бы мужа, семью», – утверждала певица через много лет после драматических событий изгнания. Именно она создала парадигму выживания семьи в меняющемся мире, почти навязав ее угнетенному действительностью мужу. К тому же она обладала еще одним феноменальным качеством, сформировавшимся в детстве как результат ответа искореженной психики на разрушительное воздействие со стороны близких людей. Она научилась решительно вытеснять из души все отравляющее радость бытия. Сначала она вытеснила родителей, которые бросили ее на произвол судьбы. Причем отца, черным вороном наблюдавшего за способностью дочери выживать, она «вычеркнула из своей жизни раз и навсегда». То же с первым и вторым мужьями, которые встали на ее пути самореализации. То же случилось с друзьями, оставшимися по другую сторону баррикад. То же стало и с родиной. «…У меня не было никакой тоски по березкам, матрешкам и резным оконцам. Никакой. Я знала, что никогда не увижу своей родины. И приняла это как данность, жесткую, несправедливую, но неизбежность». В этих словах певицы, относимых к любому враждебному пространству для своей личности и своей семьи, содержится точный рецепт стойкости и выживания, способности философски оценивать настоящее и уверенно двигаться в будущее.
     Немаловажным представляется и признание супругов в том, что сперва вместе работать на сцене им было нелегко. Яркая индивидуальность каждого и внимание к собственному таланту, свойственные истинным артистам, приводили к тому, что в какие-то моменты один заслонял другого. Но эти признания тем и ценны, что отражают подлинную природу их взаимоотношений, развитие стратегии в выстраиваемом браке. Жизнь семьи течет вместе или даже параллельно жизням каждого из ее архитекторов; семья – это организм, который может болеть или переживать очередной кризис, быть в поиске нового. То, что с течением времени они научились прекрасно работать вдвоем на сцене, говорит о понимании нового измерения семьи – точки приложения сил двоих с целью создать и во что бы то ни стало удержать в течение длительного времени состояние упоительной гармонии всего семейного организма. Что же касается непосредственно сцены, Ростропович и Вишневская очень скоро осознали, что ослепительная вспышка света, вдруг выхватывающая одного и создающая контрастную тень для другого, является не чем иным, как их устаревшим представлением о себе. Время сделало их единым существом, это был совершенный облик семьи, воспринимающийся аудиторией даже тогда, когда на сцене выступал только один из двоих. Они навечно склеили образы волшебным клеем своей любви, сделав общими метафизические переживания, превратив жизнь в удивительную, неповторимую сказку для двоих. «Я преклоняюсь перед успехами, перед гениальностью своего мужа. Он чтит меня как певицу. У нас разные жанры, поэтому и речи не может быть о какой-то зависти друг к другу», – вот как изменились их ощущения друг друга после сосредоточенной внутрисемейной работы. Апогея это объединение душ достигло тогда, когда они начали выступать почти без репетиций, понимая друг друга с полуслова и полувзгляда, распознавая полутона и мимолетные жесты. «Интересно, существует ли еще такой ансамбль, когда партнеры никогда по-настоящему не репетируют?» – спрашивала Галина Вишневская в воспоминаниях. «В сущности, наши концерты – это человеческое общение, которого мы были лишены в жизни, месяцами живя врозь, занимаясь каждый своим делом, и которого так недоставало мне», – признавалась женщина, подтверждая тем самым свой внутренний настрой на создание крепкой семьи. Но такая форма совместной жизни на первом этапе семейного союза принесла двойную пользу: создала прецедент постепенного, поступательного притирания (чего порой не хватает некоторым семьям) и поддержала остроту взаимоотношений, потому что после ожидания встреч муж и жена становились еще более желанны друг для друга.
     Подобно многим другим знаменитым творческим союзам, семья Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, несмотря на кажущуюся открытость, была вещью в себе, замкнутой, автономно функционирующей системой. Даже когда однажды время возвестило о критической минуте во взаимоотношениях и из-за мимолетного увлечения жены совершенно выбитый из колеи Ростропович просил совета у друзей, то было лишь внешнее проявление отчаяния. И разве может кто-то в такой ситуации дать совет?! Ростропович знал это лучше других, поэтому решение принял сам, сумев подавить в себе отчаяние и пойти на мучительный компромисс. Ведь в нем жило убеждение: даже сформировать семью – это труд, но усилия, направленные на сохранение отношений, – гораздо более тонкие, порой на грани возможного, часто нелогичные и драматичные. И у Ростроповича, и у Вишневской в критические мгновения автоматически срабатывала позитивная установка на брак, устойчивое желание сохранить и развить то, что дается человеку слишком редко, – любовь и понимание другого ради спасения своей души. Он не ошибся, потому что по прошествии времени уже Вишневская не раз играла роль настоящей хранительницы очага, хотя никогда не позволяла себе грубо вмешиваться в действия порой чрезмерно общительного, динамичного и неосторожного Ростроповича. Круг людей, вхожих в эту семью, был строго ограничен; вероятно, супруги обладали каким-то интуитивным, только им присущим чутьем относительно порядочности и надежности, не допуская внутрь семейной раковины никого чужого. Если общение с Дмитрием Шостаковичем, Александром Солженицыным или Андреем Сахаровым всегда было желанным, то отношения с такими людьми, как министр культуры Екатерина Фурцева или другие высокопоставленные партийные особы, носило полуофициальный, полудемонстративный характер. Это была хитроумная дань необходимости и возможность страховки от несчастных случаев периода советских потрясений. Закрытость семейного пространства для чужих стало основной причиной опасений Вишневской по поводу появления мужа в Большом театре в качестве дирижера, потому что когда Ростропович все же начал дирижировать (он проработал в Большом театре три года), их личные отношения, которые Вишневская «старательно прятала», «открылись для любопытствующих наблюдений и пересудов». Однако Ростропович сумел прийти к пониманию необходимости «задраить» люки семейного корабля и научился это делать так же мастерски, как и его жена. Со временем эта семья оказалась отделенной от всего мира неприступной прослойкой пустоты, окутывавшей ее естественным защитным слоем. К сожалению, некоторых людей, например Николая Булганина, было трудно, скорее даже невозможно заставить подчиниться этому правилу. Однако применение чиновником запрещенных приемов, типа вызова для правительственных посиделок с водкой, очень скоро сделали общение односторонним процессом.
     Буфер между собой и остальным миром, за который не допускался никто, позволял Ростроповичу и Вишневской в самые ответственные и двусмысленные моменты сосредотачивать внимание друг на друге, принимая правильные решения для коррекции семейного курса. Конечно, ключевой момент их жизни связан с их травлей советской кликой. В этот момент главным в их жизни оказалось умение предугадать личностную катастрофу и с решимостью действовать, разрывая все связи и не считаясь ни с чем. Показательно, что решение выехать из страны касалось исключительно их семьи, включая детей, но исключая других родственников. Не менее важным нюансом является и то, что хотя разрушительные тенденции касались преимущественно Ростроповича, инициатива принятия спасительных решений принадлежала Вишневской. Тут, как ни в каком другом поступке, прослеживается их ответственность за судьбы друг друга и воля активно влиять на сценарий жизни семьи. Со стороны жена увидела то, что было недоступно взгляду непосвященного в интимные тайны, а увидев, со всей медицинской откровенностью сказала то, что не мог бы сказать никто из людей, менее близких мастеру.
     В момент, когда преданные вассалы советских идолов начали блокировать выступления Ростроповича, случилось маленькое чудо: им не удалось сорвать его участие в концерте американского симфонического оркестра во главе с Сейджи Озавой. Но то, что оказалось вырванным из удручающего контекста гонений маленьким отрывком счастья для Ростроповича, стало тошнотворным прозрением для Вишневской: «По тому, какими благодарными глазами он [Ростропович] смотрел на Озаву, который был лишь в начале своей карьеры, как был признателен каждому артисту за то, что благодаря им он играет в великолепном зале, я вдруг с ужасом увидела, что у Ростроповича в самой глубине четко наметилась будущая губительная трещина, что он очень скоро может полететь вниз». Эти ощущения жены и подруги менее всего нуждаются в сопроводительных комментариях. Только такая отважная и бескомпромиссная женщина, какой была Галина Вишневская, могла стремительно ринуться на помощь дорогому человеку. Так бросаются спасать утопающего, не раздумывая, руководствуясь первым, самым сильным душевным порывом. Она не только сумела открыть глаза мужу («…ты теряешь свое качество великого артиста, который должен быть над толпой, а не с нею, ты теряешь высоту духа»), но и предложить триумфальное и, может быть, единственно возможное решение выхода из тупика.
     Великая любовь всегда наделяет партнеров еще и колдовскими способностями к предвидению, нахождению таких божественных форм самореализации, которые способны очаровать мир, перевернуть его представление о способности человека, возвеличить его. Ростропович и Вишневская умудрились не только пробиться сквозь частокол застывших догм, но и прославить свой неординарный союз, сделать свою семью легендой самой противоречивой эпохи. Оказавшись в Лондоне без гроша, выдавленные, выплеснутые из советской емкости, как ненужные остатки жидкости из стакана, они не только не сломались, но продемонстрировали эффект работы плотно сжатой стальной пружины. Уже через год после вынужденной эмиграции Мстислав Ростропович возглавил Вашингтонский симфонический оркестр и превратил его в совершенный музыкальный организм, давая не менее двухсот сезонных концертов и поражая почитателей искусства своей поистине грандиозной работоспособностью.
     Удивляла всех и Галина. «Мы были выброшены без копейки денег. У Славы виолончель, у меня голос… Надо было строить жизнь заново… Мне было сорок семь лет, за плечами тридцать лет карьеры. Мы свалились на Запад как снег на голову», – вспоминала Галина Вишневская. Но любовь и жизнь в семейной команде помогли преодолеть все трудности. Уже через три года после выезда из СССР она была признана лучшей певицей мира. Нельзя обойти вниманием и книгу Галины Вишневской, изданную как «история жизни» и посвященную мужу и дочерям. Как во всякой книге воспоминаний, ситуации и их развитие доработаны, «выровнены», гиперболизированы в нужных местах. Каждая книга о себе предназначается прежде всего для коррекции восприятия собственного образа, и в этом смысле вновь создаваемый, повторно воспроизводимый образ артистки и певицы оказался тщательно вписанным в другой образ, самозабвенно поддерживаемый в течение всей жизни, – в образ мужа, любимого мужчины, друга. Книга, несмотря на приземленные суждения о сути власти, вышла живым, эмоциональным и во многом неповторимым памятником не столько самой Галине, сколько славной семье, сумевшей пройти трудный, но изумительно красивый, с отблеском романтики и пышного цветения личности жизненный путь.
     Муж для нее всегда значил больше, чем она сама, ибо искренняя славянская жертвенность присутствовала в ней от рождения, была развита бабушкой и подкреплена принятыми в ходе жизни строгими принципами. Но так же верно и то, что игра с традиционно распределенными ролями в ее жизни получилась лишь с адекватным ее уровню мужчиной, которого она распознала далеко не сразу. Несмотря на внешнюю мягкость, Мстислав Ростропович выявился достаточно сильным типом, непримиримым борцом с фальшью и фарсом. В этом его облик очень похож на наиболее ярких представителей активной интеллигенции советского периода: Андрея Сахарова и Иосифа Бродского. «Он всегда, казалось, держал экзамен перед вечностью», – так написало о нем одно из популярных изданий. И действительно, Мстислава Ростроповича отличала небывалая активность, его натура будто горела, жаждала действий. В музыке, в искусстве, в общественно-политической жизни планеты. Он ко всему считал себя причастным, и это качество стало одним из важных факторов узнаваемости необычайной пары в мире. Но если он старался осуществить исторически значимые действия, то она, как ловкий фотограф, сумела запечатлеть эти поступки, довести их до понимания широкой аудитории.
     Для стандартно мыслящего общества они, верно, казались индивидуалистами, эгоцентричной семьей, сосредоточенной на собственном благе. И вряд ли этой платформе противоречили общественно-политические всплески, наподобие участия Мстислава Ростроповича в защите Белого дома в России или организации благотворительного концерта в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении и множества других акций доброй воли, исполненных от души. Просто все в их жизни просматривалось сквозь плотную призму семьи, семья оставалась первой величиной, а все остальное измерялось как категории смежные, весомые, но не дотягивающие до ценности семьи. Потому семье, этой первой и последней священной реликвии, посвящались эпатажные трюки: золотая свадьба в «Метрополе», шумные празднества в честь замужества дочерей. Семья была нитью, связывающей их с миром, все остальное – обрамлением, декорацией, которые могут сменяться, листаться, как главы интересной книги, но нить всегда остается.
     В их жизни было немало событий, вызывавших смятение, сковывавших движение, отравляющих пространство. Кажется, борись они каждый поодиночке, пущенные в них стрелы могли бы оказаться смертельными. Для двоих, объединенных в крепкий монолит, низменная, животная сущность недругов, верноподданных прислужников режима и просто завистников из препятствия превращалась в трамплин, основу для нового, еще более ошеломляющего взлета, для сокрушительной победы и утверждения в целом мире.

            Марк и Белла Шагал
    
         И я понял: это моя жена… Мои глаза, моя душа.
     Долгие годы ее любовь освещала все, что я делал.
     Марк Шагал
    
         Ты закружил меня в вихре красок. И вдруг оторвал от земли и сам оттолкнулся ногой, как будто тебе стало тесно в маленькой комнатушке. Вытянулся, поднялся и поплыл под потолком. Вот запрокинул голову и повернул к себе мою. Вот коснулся губами моего уха и шепчешь…
     Я слушаю музыку твоего голоса, густого и нежного. Она звучит и в твоем взоре, и вот мы оба, в унисон, медленно воспаряем в разукрашенной комнате, взлетаем вверх. Нам хочется на волю, сквозь оконные стекла.
     Белла Шагал. «Горящие огни»
    
         Судьба отмерила Марку Шагалу невероятно долгую и в целом счастливую жизнь. Может быть, потому что он родился практически бездыханным и с самых первых секунд своего пребывания в этом мире так настойчиво боролся за жизнь, что неожиданно приобрел совершенно немыслимый иммунитет к смерти, который и берег его почти столетие. А может быть, благодаря непостижимой сосредоточенности, отстраненности от всего мира при непрестанном поиске высшего смысла, большей красоты и идеальной содержательности. Он называл свое искусство «состоянием души», «психопластикой», искренне верил в него, убивая в себе злость за несправедливое отношение к своему творчеству, за неприятие его формы самовыражения. Семейная жизнь живописца стала проекцией никогда не покидающей его внутренней сосредоточенности, в большинстве случаев свойственной ищущим творческим натурам. Для Беллы жизнь с Шагалом стала сопровождением невероятно длинной цепи превращений, после которых, как после долгой химической реакции, из чудесной клубящейся дымки родился легендарный мастер. На ментальном уровне она стала тем непроницаемым кольцом энергии, которое обеспечило его душевную тишину для пробуждения и претворения в жизнь творческих решений. Она всегда стремилась не оставаться на месте, двигаться вместе со спутником. С этим связаны и ее писательские пробы, пробужденная жажда самореализации и движения – до последнего вздоха.
     Марк Шагал прожил с Беллой двадцать девять лет – пожалуй, самых важных лет становления и тяжелого движения к признанию, окропленных потом, кровью и слезами, временем полного изменения внешней среды обитания, поломанной сначала большевиками, а затем фашистами. Это были годы отрешенного творчества и страстной любви, проникновенной, нерасторжимой и всепоглощающей любви, одновременно духовной и страстной, в которой хотелось тонуть им обоим. И они тонули… А потом Белла ушла в вечность, оставив на память написанные незадолго до смерти трогательные, как детский плач, «Горящие огни» – свидетельство ее тонкой, проникнутой религиозной духовностью и стремящейся к развитию души.
     Прошло горькое время тоски и творческого бессилия, пролетел бесплодный год депрессии, наконец, вернувшись во Францию через восемь лет после смерти Беллы, он связал себя новыми брачными узами и прожил со своей второй избранницей Валентиной Бродской еще тридцать три года – с шестидесяти пяти до девяносто восьми, в течение которых вторая жена играла роль скорее заботливой матери, тихого, ненавязчивого собеседника и советчика. Это была уже не столько любовь, сколько крепкая дружба и тесная душевная привязанность. И это была уже другая жизнь, вернее, ее вторая серия, достойная и красивая старость, данная Шагалу в награду за роль вечного труженика, отринувшего внешние блага ради поиска духовных истин в художественном измерении. И следуя по стопам народной мудрости, утверждающей, что первая жена дана Богом, попробуем познать наиболее ценные штрихи к семейному портрету Марка и Беллы – двух трепещущих сердец, словно избранных Провидением для доказательства возможности великой и священной любви.
    
               Исконно еврейский брак
     
     Отношения Марка и Беллы Шагал во многом базируются на культурно-религиозной традиции еврейского народа. Союзы у евреев вообще отличаются монолитностью и крепостью; если представить, что обычный брак напоминает связанные цементом твердые тела, то брак евреев уже сам по себе скреплен неразрывным клеем глубокой традиции, фантастической сцепкой, тайный состав которой замешан на незыблемых вековых правилах, коллективной установке народа. Конечно, в среде евреев далеко не все браки счастливы, но внешне успешны практически все. Хотя только наивному или неосведомленному человеку показался бы гармоничным союз, скажем, Зигмунда и Марты Фрейд, но даже такие семьи благочинны, наполнены пчелиным гулом потомства и осмысленного терпеливого служения своей изящной немеркнущей культуре. Даже крайне редко случающиеся разрывы, как в жизни двух выдающихся психоаналитиков Эриха Фромма и Карен Хорни, происходят без сопровождающей обычные разводы психической ломки и жестокого душевного стресса, основанного на осознанном причинении боли друг другу.
     Действительно, принципы и духовные символы еврейского народа грозным частоколом ограждают от любых низменных порывов, глубоко укоренившаяся склонность к холодному расчету в большинстве случаев обуздывает нетерпение страсти, не позволяя грубо выпячивать стремление к удовлетворению тайных желаний. Часто из глубин еврейских традиций являются свету неординарные союзы – страстные, утопающие в безбрежной любви и нежном аромате, как цветник, залитый теплым летним ливнем; союзы, самодостаточные, обитающие в собственном закрытом от всех мире, питающиеся собственным соком сладострастия и безоговорочного уважения. К таким, кстати, относится совместная жизнь Марка и Беллы Шагал – несмотря на разные истоки, очень похожих по духовной содержательности, жизненным принципам и психологическим установкам.
     Инго Вальтер и Райнер Метцгер, авторы короткого и очень живого описания жизни художника, окрестили его «экзотическим созданием», человеком, который самым естественным образом «играл роль аутсайдера и эксцентрика от живописи». Уже в этих многозначительных характеристиках угадывается нелегкий путь, долгий серпантин в обход принятых и утвержденных догм, сопровождающийся сложными перипетиями отнюдь не бескровной борьбы, столкновением с кознями законодателей культурного фундамента общества, а то и просто с непониманием и отторжением на каком-то бессознательном, интуитивном уровне.
     Рожденный вторым, но оказавшийся старшим (после смерти брата Давида в детском возрасте от туберкулеза) в почти нищей еврейской семье, Марк столкнулся с удручающей перспективой борьбы за существование, жизнью без намека на спокойствие и счастье, бытием ради куска хлеба. Больше всего из своего тревожного детства он запомнил мозолистые руки отца и его фатальную угрюмость. В обозначении Шагалом образа родителя трогательными словами «как и он, я был молчалив» кроется печальная неосознанная готовность втянуться в тяжелое ярмо, безропотно подставить свое неокрепшее плечо раздирающей его лямке, и так двигаться навстречу неотвратимой гостье – смерти. Но в этих словах и неприятие роли несчастного отца – грузчика, таскающего за гроши бочки с селедкой. Этот человек, который «за тридцать два года не пошел дальше рабочего», который всегда оставался «утомленным» и «озабоченным», стал главным эпицентром психического возбуждения подрастающего Марка. Ранняя психическая напряженность и физическая слабость (он так и не преодолел свою хилость после младенческой борьбы за выживание) вкупе с необычайной энергичностью матери сделали его задумчивым, мечтательно-озабоченным и немного романтичным. «Я посмотрел на свои руки. Они были слишком нежными… Мне надо было найти себе такое занятие, которое бы не закрывало от меня небо и звезды и позволило бы мне понять смысл моей жизни». Таким образом, сын не принял жизненных рамок отца, которые отражали животную борьбу за выживание, оставаясь слишком тягостным бременем для его психики. Но частично принял его семейный уклад, потому что воочию убедился, какой великой силой обладает женственное и материнское, которое помогало нести несчастному отцу его судьбу-крест. Пример родителей казался светлым лишь частично, потому что отец, давший жизнь девяти детям, для Марка являл собою пример тяглового вола, трудящегося с единственной целью – не дать умереть потомству. О собственной самореализации не могло быть и речи. По всей видимости, тут следует искать первопричину отказа Марка Шагала от традиционно большого потомства. В его подкорке навечно засели жгучие слезы детства, когда он со страхом и тоской думал о своем будущем.
     Помог юноше изменить отношение к жизни не кто иной, как его дед. Именно благодаря деду, легко перешагивавшему через границы общепринятых норм, Шагал сумел освободиться от сковывавших его пут – системы условностей своего народа. Родовые связи у еврейского народа можно отнести к одной из форм управления подрастающим поколением. Поэтому местонахождение Шагала на координатной сетке между изнуренным, вызывающим жалость и скорбь отцом и легким на нестандартные решения, часто увиливающим от своей роли дедом кажется логичным и непротиворечивым. Но старик, который своим тунеядством загнал в гроб молодую жену («полжизни он провел на печке, четверть – в синагоге, а остальное – в мясной лавке»), показал путь, отличный от медленного самоубийства отца. И это тайное и скрытое стремление деда противоречить стандартам, действовать вопреки предопределенности открыли Шагалу путь к цепи собственных нарушений: безоговорочного отделения себя от семьи и ее прямолинейных традиций, ужалившего окружающих твердого решения заняться творчеством, наконец, отделения своего стиля в живописи от всех возможных направлений и школ. Лишь традицию семейных уз он принял без ропота и сомнений; она была внушена ему столь значительным числом людей, преподнесена с таким безусловным авторитетом, что он стремился повторить модель еврейского брака, защищая и отстаивая его в душе, как первую реликвию. Но и тут его особенно впечатлительная душа приняла идею семьи в сердце – совсем не так, как у многих преуспевающих прагматиков этого плодотворного народа. «Искусство – это прекрасно, – убеждал его как-то хитроумный фотограф, – посмотри на меня – я отлично устроен: хорошая квартира, мебель, клиенты, жена, положение». Семья в традиционном представлении еврея-обывателя была частью успешности, поэтому ею стоило дорожить. Для молодого же Шагала семья стала частью принципов, возможностью оставаться самим собой, вести откровенный разговор на любую тему. В этом коренное отличие его представлений от представлений большей части еврейского народа.
     Нелюдимый, он мало общался со сверстниками, чаще проводя время в раздумьях над своим будущим. Суровая жизнь с мальчишеских лет сделала его тоскующим философом. В душе он был поэтом, долго сочинял стихи, ведя продолжительный ипохондрический поиск себя. Сложно предугадывать, куда завела бы его судьба, не будь у него столь ловкой и неунывающей матери. Именно она сумела устроить сынишку в городскую гимназию после окончания начальной еврейской школы. На подкуп учителя ушло пятьдесят рублей – сумма баснословная для бедной семьи рабочего из селедочной лавки. Материнская решительность вырвала мальчика из спячки, переместила на новую плоскость бытия и дала возможность соприкоснуться с другой, совершенно новой и пахнущей перспективами реальностью. Он понял, что может вырваться из своего затхлого мирка, убежать от вечной, уродливой нищеты и безнадежного существования ради куска хлеба. Учился он преимущественно плохо, но старался, памятуя об огромной жертве, которую принесла мать для него.
     Каждый последующий шаг давался Марку с боем, причем нелегким. То, что его сверстникам доставалось без труда, казалось само собой разумеющимся, этот еврейский мальчик добывал в сражении. Но таким образом он закалялся. Он был крайне наблюдателен, ничто не ускользало от его взора, все могло пригодиться для выживания в мире, который, как он обнаружил, отвернулся от него. Окружающие просто жили, он же каждую минуту раздумывал, как вырваться из заколдованного и безжалостного круга, сдавливавшего грудь прессом зависимости от материального мира. Земное притяжение казалось ему слишком сильным и непомерно суровым. В истерзанной юношеской душе вызрело обостренное чувство свободы: Марк решил, что будет заниматься только тем, что наполнено воздухом свободы, дарит радостное ощущение бескрайности полей, необъятности космоса и безумное скольжение полета. С детства он научился жить между небом и землей, и его отношение к семейной жизни стало проекцией этого воздушного мироощущения, оно же передалось и его избраннице. Вернее, непостижимым образом совпало с ее лирическим и почти всегда одиноким пониманием окружающего мира. В этом не так уж много странного, тут присутствует отражение общей для двоих покорности традициям, перенесенной в плоскость индивидуального, личного, сугубо интимного. Но для нее – покорности женской, абсолютной; для него же, слишком много думавшего и страдавшего, – покорности как способа оттолкнуться и начать новый, уже собственный поиск.
     Себе он казался одиноким деревцем на скале, растущим на вечном отшибе, терзаемым холодными грозами и порывами ураганного ветра. Сначала ранняя тоска выплескивалась настойчивой игрой на скрипке, терпеливым пением в синагоге и воинственными строфами стихов, наполненных, тем не менее, трогательными слезами юности и отражением сказочных, несбыточных желаний. Юный Шагал искал себя самозабвенно, не в пример своим сверстникам. В то время, когда для окружающих мальчиков жизнь еще была веселой беззаботной игрой, в его чувствительном до болезненности воображении уже маячил вопрос жизни и смерти. Наконец он обрел рисование, начав с копирования и постижения искусства точных линий. Но не зря ведь он изумлял всех невероятной наблюдательностью – плодом долгих раздумий. В конце концов в семнадцать лет благодаря исключительно собственной настойчивости он оказался в мастерской Иегуды Пэна, дружившего с Ильей Репиным и отменно знавшим живопись как академическое ремесло. К искусству Шагалу еще надо было подобраться. Марк Шагал признавался позже, что прямолинейный путь изначально претил ему; скорее всего, к моменту серьезных занятий живописью разрыв между воображением и действительностью был уже слишком велик. Его необычный до странности вкус и его особое миропонимание долго созревали, и это важно учесть, так как именно эти глубокие, как старческие морщины, штрихи в портрете Шагала сыграли главную роль и в его становлении как художника, и в построении здания семейной жизни. Он научился слушать собственный голос, звуки которого прорывались из глубин естества и нарастали, переходя в оглушительный, навязчивый гул, неумолимое требование двигаться дальше, чтобы «не зарасти мхом».
     Двадцать семь рублей со снисходительной резкостью брошенные отцом под стол, чтобы он униженно собрал их (и так лучше осознал важность сделанного шага), стали кульминационной точкой взаимоотношений с семьей. Приняв этот первый и последний взнос отца в его становление, Марк окончательно оторвался от семьи, как оперившийся птенец, навсегда оставляющий свое гнездо. Но он взмыл над землей, ибо отсюда начинается его долгая и крепкая дружба с облаками, жизнь на небесах с редким посещением земной действительности. Бросив деньги под стол, как и прежде, когда давал на обучение, отец намеревался подчеркнуть свою значимость и уколоть сына-отщепенца, научившегося смотреть сквозь действительность куда-то вдаль. Марк простил это несчастному нереализованному родителю, еще больше укрепившись в мысли, что его путь будет совсем иным. Он ринулся в Петербург, намереваясь покорить могущественную столицу изящных искусств. Но земное притяжение неумолимо тянуло его в бездну принадлежности к бесхитростному и злому миру. Лишь свойственная еврейскому народу изворотливость и умение приспосабливаться позволили ему зацепиться в российской столице искусств. Сначала ученик в мастерской вывесок, зарабатывающий право на проживание в городе в качестве ремесленника, затем лакей в семье адвоката, наконец стипендиат в художественной школе Званцевой – тут двадцатилетний молодой человек демонстрировал удивительную целеустремленность, настойчивость и последовательность. Сзади стеной невидимых ощетинившихся копий его подпирала перспектива возврата в селедочную лавку, с тем чтобы таскать бочки, и погребения заживо в зловонных парах нищеты. Это навязчивое ощущение заставляло его бороться и искать другой путь, хотя часто его не жаловали там, куда он упорно пытался проникнуть. Знаменитый в то время Лев Бакст едко заметил юному Шагалу: «У вас есть талант, но вы небрежны и на неверной дороге». В интерпретации Юрия Безелянского «эстету Баксту трудно было принять провинциала Шагала, далекого от представителей “Мира искусства” с их маньеризмом и эстетизмом». Но сам-то Шагал знал, что он на верном пути, хотя бы потому, что любая дорога, которая вела из селедочной лавки в другой мир, была правильной.
     В то время формирующемуся Шагалу было мало дела до девушек, в автобиографии он признавал себя «в амурной практике полным невеждой». Нет, его, конечно, волновали формы взрослеющих девиц. Однажды, по собственному признанию, он предложил помощь девочке, если только она обнажит для него ножку. Но это не было похоже на страсть к противоположному полу, а главное, слишком отвлекающими, слишком могущественными были раздирающие его на части мысли о будущем: каждый день взросления он вспоминал, что если ничего не предпримет, его ждет тяжелая изнурительная работа. В позднем мужском созревании присутствовала своя особая прелесть: рисуя обнаженное женское тело (например, в этот период была написана «Сидящая красная обнаженная»), он переживал сублимацию, переход сексуальной энергии в ментальную силу, что отвращало его от грубых раздражителей. Себя он подает робким, едва решающимся ответить на поцелуй Анюты, первой в его жизни девушки. И хотя позже Марк «целовался напропалую», не лишен был и чисто мужских желаний, «непреодолимых, как прихоть беременной женщины», первый опыт не обжег его плотским цинизмом низменных побуждений. Он всегда оставался сначала тихим романтиком, поэтом, жаждущим душевных ощущений, а уж затем, во вторую очередь, влюбчивым пареньком с воображением светского донжуана. У одной из своих пассий Марк Шагал как-то встретил главную любовь своей жизни…
     Белла Розенфельд родилась в том же самом тихом белорусском Витебске, только на другом берегу Западной Двины, в семье состоятельного владельца ювелирных магазинов. Семейными канонами предопределялись скромность, целомудренность и следование жесткой системе незыблемых правил своего народа. Книги, романтическая поэзия и неукоснительная иерархия сопровождали ее безоблачное детство. Оно было безмятежно и спокойно, как застывшая гладь моря. В отличие от сурового уклада Марка, Белла, будучи почти самой младшей в семье, испытывала стабильные ощущения защищенности и предсказуемости. Тревоги касались разве что ее девичьих переживаний, через которые проходят все барышни из хороших семей. Покорная и смотревшая на мир преимущественно глазами книжных героев, она не только контролировала свои желания, но и досконально знала их. Это обитание красивой птички в невидимой клетке сформировало и ее трогательную одухотворенность, мгновенно замеченную пытливой душой Марка, разворошившую ее и затмившую в ней все остальное, даже свет солнца. Он не ожидал, что чувственная девушка и прелестный ангел способны слиться в одном человеческом облике, и, потрясенный открытием, навеки влюбился. Белла, эта юная неприкаянная душа, также была сражена сладкой и трепетной стрелой Амура, она увидела в молодом Шагале двуликого героя – едва сдерживающегося и этим пленяющего мужчину-фавна и руководящего им, не допускающего непристойностей творца. Интуиция, базировавшаяся на почерпнутых из книжного шкафа знаниях, подсказывала ей, что этому парню можно доверять. Он же в процессе развития их отношений сумел доказать, что является именно тем, за кого себя выдавал, в том числе совершив знаковый поступок: в течение нескольких лет знакомства он удерживался от добрачной интимной связи с девушкой. В сущности, это была первая значимая встреча в жизни Беллы, первая эмоциональная встряска в пресной жизни тихой девочки, которая, по ее же словам, «сидела на подоконнике, глотала книгу за книгой, людей чуралась, как чертей, даже от братьев с их насмешками отгораживалась занавеской». Но эта застенчивая девочка уже хорошо разбиралась в истинных ценностях, в серьезности намерений, в своих смутных и чужих настойчивых желаниях. Она родилась в такой семье, в таком окружении, что была обречена пройти путь «хорошей девочки», пользуясь семейным достатком, покровительством старших братьев, обласканная со всех сторон и приученная к заботе о своей персоне, достававшейся ей по праву младшего ребенка. Такие установки, полученные в детстве, не разрушают даже социальные катаклизмы.
     Святость молитв и святость книг – две догмы, которые сформировали ее характер. Перед ними она благоговела; каждая книжная полка в шкафу была для нее подлинным «святилищем», да и сам шкаф был одушевленным созданием: «занятый своими книгами, шкаф замер в немой неподвижности, никак не отзываясь на бурлящую в доме жизнь». И еще: «Книги просыпаются под моим взглядом». Это была непростая девочка, ей требовалась особая духовность, такая, которую она даже боялась искать. И вот пришел молодой мужчина и, как воин-завоеватель, разрушил привычный порядок вещей, став неожиданным покровителем счастья и его неустанным искателем. Ей было над чем задуматься, ведь он, кажется, мгновенно оценил обстановку. Белла поражала изначальной глубиной, вынесенной из тиши замкнутого духовного и книжно-романтического мира. Но внутри нее дремала настоящая страсть, уже слегка пробужденная книжными историями о любви. Марк, настроенный на волну поиска, все постигал на ходу: не только через ощущения, рожденные книгами, но и прикасаясь к ярким, обжигающим светилам: Баксту, Дягилеву, Малевичу, Матиссу.
     «Так моя жизнь влилась в русло жизни другого», – находим мы слова Беллы Шагал в ее книге «Горящие огни» о ее собственном восприятии первой встречи с Марком.
     В этих словах заложено важное правило изначального принятия своей роли в семье. Эта роль сформирована религиозными и семейными традициями, вековой еврейской культурой и собственным книжно-романтическим пониманием союза мужчины и женщины. Белла была до мозга костей «хорошей девочкой», но уже и женщиной, готовой наперекор недовольству родителей бесконечно доверять и безропотно следовать за избранником – по предложенному им пути.
    
               Библейская любовь. Бунтарь и «хорошая девочка»
     
     На самом деле все было не так просто. Прошло почти шесть долгих лет, прежде чем судьбоносная для двоих встреча увенчалась бракосочетанием. И тут опять прослеживается роль всемогущих устоев и традиций. К тому моменту, когда состоятельная родня Беллы однозначно высказалась против ее брака с «оборванцем» с другого берега Двины, Марк Шагал уже слишком много испытал в своей жизни, чтобы отказываться от борьбы. Его путь к себе был сложен, в каждом новом эпизоде содержались новые испытания, которые научили его терпеть. Пять рублей, брошенные отцом под стол и предназначенные для похода с матерью в художественную мастерскую Иегуды Пэна, надолго запомнились искателю счастья. Из-за непроглядной бедности он писал на старых холстах, но сделал этот факт своим неожиданным и неоспоримым оружием, «характерным для эстетики кубизма». Он отчаянно учился у всех встреченных на пути, не желая примкнуть к какому-либо течению. Иначе и не могло быть: изворотливость, приспособляемость его народа должна была покрыть пробелы формального университетского образования. Все, что он разбрызгивал яркими цветами на полотнах, было овеществленными переживаниями детства, преломленными религиозными еврейскими истоками и восставшими символами, передающими напряжение. Он боялся растворить свой особый взгляд на вещи, ему надо было сохранить единственно свой, шагаловский стиль. Забегая вперед, надо сказать, что ему это удалось. Можно не принимать, критиковать, резко отвергать картины Шагала, но их нельзя не узнавать! Это было то главное, к чему он стремился. И это стремление напрямую связано со всеми остальными гранями его беспокойной и вместе с тем умиротворенной жизни. Это также связано и с Беллой. В картине-подношении «Моей нареченной», написанной за несколько лет до их свадьбы, содержится вся сложная палитра его взглядов: от бурной сексуальности до напряженности, от печной накаленности его духовного пространства до леденящей невозмутимости по отношению ко всему миру. Кажется, его избранница очень хорошо распознавала дурман своего остроносого Люцифера, прирученного зверя с обостренным нюхом и особым, очень насыщенным миром желаний.
     В то время за спиной у Шагала была крутая тропа поисков себя в Петербурге и Париже – творческая стезя оставалась главным делом жизни, семья должна была укрепить духовные силы, придать поиску нечто земное и осязаемое, наполняющее пониманием дыхания жизни через дыхание близкого человека. Но его полотна мало кому нравились. Если осторожный Пэн мямлил, не решаясь ответить прямо, то родственники, и даже мать, периодически говорившая сыну о его таланте, твердили о необходимости искать другой путь. Сам же Шагал, только сливаясь со своей работой, осознавал: это единственный способ выплеснуть свою перевернутую с ног на голову индивидуальность, возможность запечатлеть те волнующие переживания детства, которые или покрылись бы болезненной плесенью, или стали бы причиной убийственной болезни, превратись он в такого же рабочего вола, как отец. Его неистовой фиолетовый цвет, напряженная и трепещущая душа, навсегда пораженная в детстве забиванием и разделыванием коровы, его первые потрясения рождением и умиранием, неожиданным осознанием различных состояний души – от безнадежного ползанья червем до возбужденного парения в невидимых глубинах пространства – все это теперь вырывалось наружу с кончика кисти. Кричащая тональность и вечная тревожность его картин вырастали из наполненных страхом детских ощущений. Он медленно восходил от мертворожденного ребенка до трясущегося от страха и неуверенности, заикающегося мальчика, готового на все – стать певцом в синагоге, скрипачом, поэтом, только бы не остаться в лоне семейного несчастья. Все, что давалось Шагалу, он берег и ценил так, как может ценить калека чудодейственное лекарство, возвращающее его к обычной жизни; то, что все причисляли к обыденному, в его глазах было опоясано сакральным ореолом, светилось лучезарным светом. Так было и с Беллой, встреча с которой ослепила его умиротворяющим покоем. Ласковая и нежная, она передавала ему свое спокойствие, заменяя мать. И в отличие от необразованных, замшелых, пропитанных селедочными парами родственников, Белла являлась кладезем живых знаний, которых порой так недоставало ему для движения вперед. Она была умна, притягательна и преданна: ее учили быть такой, с единственной оговоркой – не для такого сумасброда, каким казался Марк Шагал ее размеренно живущим родственникам, крепкими канатами привязанным к меркантильному достатку и прибылям.
     Но он уже стал бунтарем, отшельником, воюющим художником. Ему нужна была любовь, чтобы построить отстраненные отношения с миром. Белла же была человеком, с которым можно было замкнуться в собственном пространстве, сделать его самодостаточным и закрытым, независимым от восприятия изысканным обществом и напыщенными критиками его работ. Белла, с ее окрыляющей духовностью, воздушной религиозностью и чисто женской стойкостью, оказалась способной заполнить все пустующее пространство вокруг него. Она жила его жизнью, не растворяя в ней свою яркую индивидуальность. Они понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. Прежде всего потому, что искренне стремились это сделать, обходя с помощью компромиссов и улыбок остроту углов всегда ненадежного быта.
     Белла также была очарована любовью. «Она по утрам и вечерам таскала мне в мастерскую теплые домашние пироги, жареную рыбу, кипяченое молоко, куски тканей для драпировок и даже дощечки, служившие мне палитрой», – так описывал Шагал место любимой в его жизни. Тут есть немаловажный нюанс: любя и желая заполнить собою его пространство, она никогда не заслоняла мольберта, понимая, что для мужчины главным остается самореализация, работа, творческий поиск. С ранних лет она продемонстрировала удивительную мудрость, свойственную только проникновенным женским натурам. Он же посвящал ей бесчисленные полотна и стихи, надрывно сообщая творениями, что она ему бесконечно дорога, подчеркивая, как он ценит, что она, всегда покорная решениям семьи, однажды ради него пошла ей наперекор, рассеяла грезы родителей и родственников о зяте «из хорошей семьи». Его чувство мужа, мужчины, привитое традицией, усилилось индивидуальным, очень эмоциональным восприятием любви. Он был как будто потрясен собственным счастьем, глубиной отношений, возникшей из детской романтичности каждого, усиленной тайным поиском юности, а затем рождением дочери, и из долгой совместной борьбой с законодателями мод в искусстве, упорно не желающими принимать Шагала-живописца. Похоже, его автобиографическая «Моя жизнь», столь ранняя для любой творческой натуры, имела лишь одну, сугубо информативную цель: доступно объяснить свое экстравагантное творчество, адаптировать образы для понимания. Но и тут в каждом жизненном эпизоде Шагала просматривается его безмерная благодарность жене, ставшей неотделимой частью его самого. «Стоило только открыть окно, и она здесь, и с ней лазурь, любовь, цветы… С тех давних пор и по сей день она, одетая в белое или в черное, парит на моих картинах, озаряет мой путь в искусстве», – описывал он свое отношение к жене. Разве можно было после таких слов усомниться в избраннике, не следовать за ним безропотно на край света?
     Их можно было бы причислить к однолюбам по натуре. Но эта натура не взялась из ниоткуда. Сама по себе жизнь Марка и Беллы кажется отражением духовности всего их народа, того лучшего, что евреи пронесли сквозь века, и ключевым штрихом тут, конечно, оказалась непоколебимая вера. Вера в исключительность, в способность прикоснуться к великому и сокровенному, стать на миг частью божественного – в этом заложена знаменитая и одновременно очень простая формула их успешности. Эта формула в преломлении одной семьи оказалась усиленной индивидуальностью каждого из них: он был поглощен поиском истины и борьбой за свое становление; она отдалась его воле, но сумела вовремя извлечь собственные внутренние силы для очень понятной и возвышенной миссии.
     Мужчина и женщина плыли на воздушном шаре над миром, и шар тот был наполнен горячим воздухом веры, самопознания, вечной молитвы и религиозностью, стремящейся к искуплению. Он искал свою живопись, «не такую, как у других», она вселяла в него уверенность в несомненном успехе поиска. Важно, что ей оказалась близка формула ценностей своего мужа: Шагал, боготворя любые, и в том числе материализованные выражения духовного, не привязывался к территории, месту, быту, идеологическим концепциям. Ценность имело лишь то, что вызывало трепет в душе, что заставляло содрогаться от щемящего ощущения в сердце, душевного восприятия происходящего. И сознательно отошедшая с мужем от своей семьи Белла сумела дополнить и расширить взгляды мужа, усилить его самоактуализацию новыми знаниями. Знания образованной Беллы оказались серьезным подспорьем Марку; он пребывал в поиске, рисуя в автопортретах одержимые, дикие глаза – взор жаждущего высшего познания, на грани инфернального, непостижимого, исходящего из потустороннего мира. Им обоим в который раз повезло, когда выяснилось, что они вместе насквозь пропитаны лирикой, поэтичны до невесомости и при этом последовательны, как планеты, которые движутся по четко обозначенной траектории.
     Как сообщает сам Шагал, Белла мечтала стать актрисой, но стала… идеальной женой. Не только любящей, верной и способной смотреть вдаль и в глубину, но и развивающейся вместе с мужем. В этом решении молодой женщины заложено определенное противоречие: она совершила довольно рискованный поступок, поставив на мужа и отказавшись от профессиональной самореализации. Тут от беспробудного счастья до ужасающей катастрофы один шаг, ибо окажись Марк Шагал неисправимой эгоцентричной личностью, подобно многим выдающимся творцам, она оказалась бы на обочине жизни, лишенная опоры, любви и поддержки. Но она рискнула, а Марк слишком ценил этот шаг, душой понимал его глубину, да и сама Белла досталась ему не без борьбы. Она же сумела, и это, кажется, оказалось сложнее всего, остаться подругой, не превратившись в немой придаток глубинной личности своего мужа. Ее духовный рост был постепенным и неизбежным, как взросление бутона, спокойно переживающего цветение и превращающегося в яркое неземное растение. Как пришло к ней понимание необходимости изменяться? По-видимому, в этом помогли взаимная чуткость и откровенность суждений, ведь опыт борьбы мужа за признание был их совместным опытом, тем более скрепленным новой рожденной жизнью – Идой. Первой и, пожалуй, наиболее важной творческой работой Беллы оказался перевод на французский автобиографической книги мужа «Моя жизнь». А еще через несколько лет она настойчиво и неотступно начала писать свои собственные воспоминания, наполненные трепетной лирикой и твердым желанием запечатлеть и корни еврейской культуры, и свое чрезвычайно нежно – одухотворенное отношение к любимому человеку. «Стиль, в котором написаны «Горящие огни» и «Первая встреча», – это стиль еврейской невесты, изображенной в еврейской литературе», – писал Марк Шагал о своей верной спутнице. Шагал, искавший подлинную глубину искусства, не мог не поддержать усилия жены. Они и тут были вместе: и переведенную автобиографию, и «Горящие огни» художник сопроводил собственными иллюстрациями, главная ценность которых в подчеркнутой и проникновенной близости ко всему, что содержало нить творческого поиска подруги. В этой вечной и неизменной близости двух людей можно без труда разглядеть и поощрение, и благодарность, и бесконечную, кажется даже отрешенную, любовь. Удивительно, но эта пара от первой встречи и до последнего совместно прожитого дня сумела сохранить высокие отношения, замешанные на участии в жизни друг друга, ободрении и уважении. Но в то же время многие биографы Шагала отмечают его удивительную замкнутость и какой-то неистребимый индивидуализм. За исключением редких эпизодов общественной активности во время попыток наладить сотрудничество с ранней Советской властью Марк Шагал практически ни с кем не общался. Жена ему заменяла все, прежде всего потому, что она принимала его целиком. За пределами семьи была зона вечной мерзлоты, омертвелости душ, которые не принимали и не понимали его. Как живописец он долгие годы оставался невоспринимаемым, и это отложилось глубоким рубцом на его взаимоотношениях с окружающим миром. А вот с женой он был абсолютно открыт, он разговаривал с нею на одном языке, и она понимала этот язык, отвечала ему. Скорее всего, он слышал от жены то, что хотел слышать. Но разве в этом маленьком лукавстве любящего человека не содержится тайна счастливого общения двоих людей, отмежевавшихся от всего остального мира? Им двоим оказывалось достаточно друг друга, чтобы не искать еще кого-то; со временем даже родственники отошли на дальний план.
     Рождение дочери отмечено в творчестве Шагала заметным творческим подъемом, серией картин-посвящений. Но они вместе с женой определили для себя: главное в короткой вспышке жизни – самореализация, которой ничто не должно мешать, тем более потомство. И он и она были выходцами из многодетных семей, они осознавали, что в тяжелое время социальных перемен и непримиримой борьбы за творческое признание посвящение себя потомству может оказаться губительным для созданного гармоничного бытия. Возможно, определенную роль в мировосприятии Шагала сыграло осознание того, что его эгоизм все-таки создает гигантскую преграду для расширения семьи. Он откровенно признался, что считает себя «никудышным отцом», что явно проистекает из его собственных отношений с отцом. Его отец не был для него хорошим, правильным родителем, и поэтому он не научил себя быть лучше. Похоже, Марк даже боялся себя-отца, боялся развивать в себе эти ощущения. Может быть, его бессознательно сдерживала часто повторяемая Захаром Шагалом и врезавшаяся в память фраза: «Восемь ртов – и все на мне! Помощи ни от кого не дождешься». Отец Шагала умер нелепой и неожиданной, но глубинно запрограммированной смертью – его, работавшего грузчиком, однажды насмерть задавил грузовик. Марк Шагал всеми силами противился такой судьбе, не желал он душевных мытарств и своим детям. Он хотел сохранить полную творческую свободу, к которой так неустанно стремился с тяжелых детских лет.
     Сексуальная жизнь этой пары пронизана еврейско-религиозным аскетизмом. Будучи неотъемлемой частью семейной жизни, делая ее полноценной, секс, кажется, никогда не превращался в область чувственного наслаждения тела ради самого наслаждения. Хотя глубинные корни этого явления следует искать в общем для обоих поклонении традициям, дело не только в этом. Время возвышенной любви стало временем трепетного, вожделенного ожидания брака, и это было результатом не только воспитания, но и книжно-романтического, самоотреченного, схожего с монашеским самовоспитания. Долгое воздержание подстегивало ощущение величия любви, усиливало экспрессию и эмоции. Для путешествующего Марка сдерживающим фактором выступала необходимость добиться успеха, чтобы, вопреки нищете, соответствовать достаточно богатой невесте; только безоговорочное признание живописца могло позволить молодому человеку презреть меркантильные претензии родственников невесты. Годы формирования в нем мужчины – это волевая сублимация сексуальной энергии, силовое превращение ее в духовную силу художника. Нельзя сказать, что он не испытал на себе действие раздражителей. И «Моя жизнь», и книги Беллы ненароком указывают на присутствие раздражителей – от мастурбации учеников в школе до откровенного рассказа сельской женщины о том, как она приняла насилие милицейского патруля – около двадцати человек, – чтобы сохранить перевозимые мешки с мукой. Эта тема волновала молодого художника, ощутимо тревожила сознание, но происходило это уже тогда, когда личность и принципы были сформированы, когда платоническая любовь уже заняла более высокое место в ценностной ориентации, чем сексуальные приключения. Его чувства походили на коллекцию кристаллов, слившихся в драгоценном камне, обрамленном защитным металлом. В своей книге Шагал сообщает, как повесил в домашней мастерской нарисованную обнаженной Беллу. А мать назвала работу «срамом» и, пристыдив сына, велела убрать. Описанный эпизод является весьма полезным для оценки отношений Марка к сексуальной сфере вообще, потому что центральным мотивом для демонстрации рисунка являлось распирающее грудь, горделивое желание сообщить окружающим, что наготу любимой он способен воспринимать прежде всего как красоту, а уж потом как волнение плоти и чувственное сплетение тел. Хотя, очевидно, что сексуальное желание он также испытывал и не имел намерения скрывать этого, потому что осознанно сумел перешагнуть через него.
    
               Незримый полет одержимых
     
     Надежность любого семейного союза опирается, в первую очередь, на мужское постоянство и женскую привлекательность, связанные безусловным доверием. В чем причина такого, часто несвойственного живописцам, постоянства в любви и откуда у его спутницы неизменная притягательность образа? Стремясь к истине, Марк Шагал, отрешенный и крайне сосредоточенный, тем не менее, был лишен эгоцентризма и вампиризма, свойственного, скажем, Пикассо или Дали. Ему не так легко было вырваться из липкого кокона собственной семьи, и в отличие от поиска хлесткой формы самовыражения, направленной на подчеркнутое доминирование своих образов, первоначальный поиск Шагала имел целью еще и возвратить любовь отца, признание родителями иного, непрямолинейного пути, доказательства, что его чувственная сфера находится выше их материализованных устремлений. Его первый мотив сродни стремлению Леонардо да Винчи, также искавшего сначала любви, но признававшего любовь в качестве великого познания, тогда как Шагал поэтически воспринял любовь как чувственную сферу, как дар одного человека понимать другого и общаться с ним. Наконец, Шагал стал единственным из плеяды признанных мастеров кисти, за кем тянулся такой гипнотический шлейф выставленного напоказ философского еврейского воспитания. Крепкая настойка из корней религии и традиций была и для него, и для Беллы неизменным лечебным напитком, возвращающим в лоно обостренного восприятия единства со своим народом. Если Пикассо, Дали, Ван Гог и даже несокрушимый в своем одиночестве Леонардо поставили любовь на службу изысканных и пикантных, пусть даже и мучительно-прекрасных, как у Леонардо, форм, то Шагал подчинил формы самой любви, воссоздав в живописи визуальную элегию этому прекрасному чувству.
     Видением и восприятием своей миссии в искусстве он, безусловно, отличался от большинства живописцев, хотя многие его полотна вызывают у неискушенного наблюдателя лишь недоумение. Не сама любовь, а ее умиленно-эпическое выражение становится у Шагала более могущественным, нежели формы представления собственных чувств. К неоспоримым же преимуществам Беллы можно смело отнести ее направленную на мужа чувственность и заботу, также во многом являющуюся проекцией отношений, принятых в крепких еврейских семьях. Но и не только. Белла, в отличие от многих женщин, вышедших замуж и тотчас забывших о себе, проявляла ощутимую заботу о своем духовном и физическом очаровании. Чего только стоит ее решение писать, выношенное и осмысленное, являющееся явственным выражением самосовершенствования, желания духовного роста и соответствия супругу. Ее образ всегда оставался плодом собственных устремлений, результатом желания сохранять себя свежей и красивой, такой же библейски чистой, какой она была во время их первой встречи. Они старались друг для друга. Обоюдными усилиями они создали нерасторжимую связь – союз вечно влюбленных, осмысленно преданных, обезоруживающе единых. С течением времени вместе они являли собой единое энергетическое поле любви, сформированное божественными объятиями.
     Марк Шагал всегда старался ввести в свою живопись «душевное беспокойство», «четвертое, духовное измерение», которое «взаимодействует с остальными тремя». Жизнь этого в высшей степени сосредоточенного человека была насквозь пронизана его собственным беспокойством, непреодолимым желанием сообщить миру нечто новое, более приближенное к совершенному, чем все, что было до этого. Белла же – часть этого страстного сообщения; их совместная жизнь в самом деле казалась пребыванием в невесомости, которое он так часто рисовал, парением, чарующим полетом, вещающем зрителям о величии любви как части того сказочного совершенства, которое мастер переносил из своего воображения на холст. Кажется, они и вправду летали. Марк Шагал много раз изображал их полет на полотнах, нацеливаясь на проникновение в вечность, усиливая экспрессию нескончаемой песни любви, печальной и святой, потому что слишком рано она была прервана неумолимой рукой судьбы.
     Из чего, из какой небесной ткани был соткан покров их заоблачных, неземных отношений? Они оба к моменту оформления союза пребывали в каком-то колдовском мире, отделенном от мирского, привычного бытия. Они казались окружающим как бы не от мира сего. Марк в своем кругу был почти изгоем, Белла же в своем мирке жила маленькой блестящей рыбкой в неусыпно охраняемом аквариуме, из которого хотелось выплыть в широкое пространство, но было и боязно, и не совсем понятно, как это сделать. И Шагал, выступив отчаянным рыбаком, выудил ее, чтобы вместе мятежно и даже дерзко для привычного им закостенелого мира парить над пространством в только им двоим понятной невесомости. Они научились ощущать себя «жилистой костистой плотью с пучком белых крыльев», как иронично выразился о себе Шагал в автобиографии.
     Нетрудно заметить, что и «Моя жизнь» Шагала, и книги Беллы пестрят намеками на то, что еврей является иным человеком, более сосредоточенным на религии, более привязанным к пуповине своего этноса и своей культуры, глубже представителей других народов ощущающим ее пресс. В то же время так было не всегда. Взрослея, они все дальше уходили в новую плоскость бытия, созданную для себя как некий остров, куда не было надобности впускать даже родственников. Разглядев в стране Советов «помост бойни», Марк и Белла Шагал успели благодаря близким отношениям с Луначарским ускользнуть из этой гигантской лаборатории зла. Они были тихими мятежниками: сначала осторожно раздвинули существующие в их семьях рамки и представления о мире, затем презрели сформированные в живописи правила, отвергли советскую мораль, наконец, без сомнения разорвали связующую нить с отечеством, родной землей… Позже, когда Европу неумолимо поглотила черная грозовая туча войны, они сумели отыскать тихий уголок для себя в Америке. Они устремлялись туда, где можно было вольно дышать, и в этом была не только философия выживания или философия свободного творчества, в этом проявлялся также принцип защиты семьи, сохранение ее в скорлупе безопасности.
     Итак, главной предрасположенностью к крепким связям внутри семьи стало идолопоклонническое отношение к духовности. Но свободный полет двоих не был бездумным парением без цели; в нем содержалась частная и очень точно выраженная мысль ухода от суетной действительности – найти совершенно новый текст самовыражения, высказаться в стиле приверженности своей культуре, своему цивилизационному пространству, дать потомкам иной, расширенный горизонт реальности. Для Беллы поиск мужа был органичным и полностью внутренним мыслительным процессом, ее психологическая подготовка позволила сразу и точно «расшифровать» Шагала. С самого начала она не испытывала душевного дискомфорта, изначально и до своей последней минуты разговаривая с ним на одном языке. В этом языке никогда не исчезала страсть, жажда познания и любовь. Они были комфортны друг другу, и в этом содержался секрет их самодостаточности по отношению к остальному миру. Как будто они создали для себя необитаемое пространство, обособленное от стремительного движения цивилизации, а затем тихо заселили его, придав только им понятный уют. Жизненный путь родителей показал бесполезность и тщетность ориентации на материальные ценности: родители Шагала всю жизнь боролись, чтобы прокормиться; родители Беллы, скопившие немало ценностей, вмиг потеряли все, ограбленные беспринципными чекистами. Эти уроки Марк и Белла не забыли, ограничив свой мир минимальной привязанностью к материальному, отказавшись от создания традиционной многодетной семьи, остановив поиск на творческом самовыражении, овеянном пламенной любовью друг к другу.
     С ней он не боялся искать, двигаться дальше на ощупь, без губительных для истинного творчества ускорений. С ним она не опасалась оказаться брошенной, как в детстве, когда, окруженная уютом, тем не менее оставалась безнадежно одинокой. Они вытащили друг друга из темных застенков одиночества, и с того времени любовь светила им не хуже самого великого светила. Им не нужно было друзей, и опять этому научила жизнь. «Когда меня бросают, предают старые друзья, я не отчаиваюсь; когда являются новые – не обольщаюсь… Храню спокойствие». Разве подобные откровения нуждаются в иллюстрациях или интерпретациях? «Шагал мало с кем общался – он работал», – говорит Юрий Безелянский о его молодом парижском периоде в книге «За кулисами шедевров». Но такой осталась его поступь на всю жизнь, такого темпа и такой загадочной отстраненности от мира он придерживался всегда. Этот художник испытал и боль социального отторжения, и неприятие его кр^ом живописцев, выработавших клубные правила игры. Поэтому тепло любви, душевность общения с женой заменяли неприступный социум. И тут нельзя не подчеркнуть еще один нюанс: его жизненная философия неприсоединения была наполнена дружелюбием, терпимостью и любовью ко всему окружающему; он с детства научился прощать всех и вся, жить, принимая мир как есть, без зла и ненависти. Это отношение распространялось и на жену, и на все остальное пространство, в котором он обитал, спокойствие ощущалось во всем, к чему он прикасался. Несомненно, в этом также содержалось объяснение семейного счастья, которому он научил себя и жену. И в этом также секрет его уникального долголетия и неожиданная, данная судьбой, возможность прожить две жизни в одной.
     Может ли духовное единство двоих зародиться как бы само по себе, в стремительном потоке времени? Если да, то оно должно быть замешано на единой культуре, на общем понимании ценностей, на одинаковом формировании устремлений. Марку и Белле тут несказанно повезло: они вышли из одного и того же пучка света, в спектре которого центральное место было отведено объединяющей религии, утверждению семьи как первой ценности, уважительном отношении к любви. Женщина способна на великую миссию подруги, когда чувствует себя единственной и всегда любимой; любовь дает ей силы исполнять свою исконную, пожалуй самую главную роль – парящего ангела-хранителя, жрицы любви и очага. Тут между мужчиной и женщиной действует постоянная взаимосвязь: у мужчины тем больше шансов осуществить самую важную и самую весомую миссию, чем более прочной опорой он располагает; искра жизни женщины и ее способность излучать могучий, нетленный свет жизни напрямую зависит от полученной силы любви.
     Еще один немаловажный штрих к портрету счастливой семьи: почти сразу после свадьбы они покинули родительскую обитель, взяв курс на Петербург. Рассудили с топографической точностью: лучше рискованное самостоятельное плавание, чем навязчивая опека состоятельных и, стало быть, требовательных родителей. Крайне сложная самостоятельная жизнь практически без быта, на отсутствие которого стойкая Белла научилась смотреть сквозь пальцы, закалила их обоих. Смена грязных, сумрачных мест обитания, странная работа на чуждую идею, полуголодное существование – все это можно было терпеть, и они терпели, сжав зубы. Но неприязненного отношения к своему искусству Шагал выдержать не мог, как не мог принять бездарных управляющих советской культурой, надменно и с осуждающими пустыми взглядами взиравших на его деятельность. И кстати, именно Белла была первой, кто честно сказал Шагалу, что влияние советского чиновника убийственно для его творчества, она оказалась единственным человеком, подсказавшим путь возвращения к истинному искусству. Обостренное ощущение свободы у Шагала не могло вынести Советов; пять лет понадобилось, чтобы разобраться в холодном нутре большевиков и бежать от родины как от черной чумы.
     Вместе с перемещающимся по миру Шагалом двигалось и расширяющееся кольцо любви, тень признания и славы. Но ему выпало жить в переменчивый век, и вслед за успешными выставками в европейских столицах пришла гитлеровско-геббельсовская инквизиция: его творения были объявлены «дегенеративным искусством» и многие полотна ожидала суровая участь – сожжение. Но самым оглушительным ударом судьбы, невосполнимой и бесконечно горькой потерей, после которой сама жизнь долго оставалась безвкусной, как высушенные водоросли, оказалась утрата Беллы. Ее смерть «при загадочных обстоятельствах» от неясной вирусной инфекции перевернула все его естество. «Тьма сгустилась у меня перед глазами», – написал он в послесловии к выходящей книге жены «Первая встреча». Она была его ангелом, его музой, его вторым «я» – обратной связью с живым миром. До конца жизни Марк Шагал рисовал влюбленных, парящих любовников и взирающих сверху ангелов. «Моя молитва – моя работа», – говорил он проникновенно, и в словах его проскальзывала забота о душе, о миссии. «Расставание всегда трогательнее встречи. Расставание навсегда, как жгучая теплая рана, как чаша с битым стеклом, которую пьют вместе, раздирая горло в кровь…»
     Всю жизнь он был пытливым искателем, часто непонятым, отстаивающим расплывчатые формы и причудливую палитру красок. Но его неослабевающее стремление, переросшее в одержимость, всегда нуждалось в питательной среде общения и любви. «Может быть, мое искусство – искусство безумца, – и моя душа – сверкающая ртуть, которая выплескивается на мои картины». Он, несомненно, был не от мира сего. И поэтому присутствие в его мире Беллы чувствовалось всегда. Он сумел оправиться, не потерять себя, вывернуться и снова выйти победителем. Было окончание работы над выдающейся картиной «Падение ангела», которую он создавал четверть века. Был большой просторный дом с тремя удобными мастерскими на Лазурном берегу во Франции. Была другая жена, тоже любящая и вселяющая надежду. И была слава, немеркнущая и великая. И осталась в сердце неисчезающая, глухая, как пустая комната, тоска, тихая и кроткая печаль по той, с которой прошел самые пыльные лестницы своего подъема, с кем парил в годы, полные страсти и надежд, и чья любовь была чище горного источника и горячее светила… И он всегда помнил, что даже в минуты жутких бедствий, голода и всеобщего отвержения они были счастливы…
     Уже в самом конце жизни мастер написал «Реквием», снова вспоминая о своей великой и единственной любви:
     
             Годы мои, как рассыпанная листва.
       Кто-то раскрашивает мои картины,
       А ты озаряешь их светом.
      
             Улыбка на твоем лице
       Все яснее сияет из-за облака, – и я тороплюсь
       Туда, где ты, задумавшись, меня ожидаешь.

   
            Артур Конан Дойль и Джин Лекки
    
         Они полюбили друг друга сразу же, отчаянно и навеки. Его письма к ней, написанные, когда ему шел семьдесят первый год, звучат так, словно их писал человек, всего лишь месяц назад женившийся.
     Джон Диксон Карр. «Жизнь сэра Артура Конан Дойля»
    
         Что касается самого интимного и, может быть, самого важного аспекта жизни мужчины – его нравственного отношения к женщине, то эпилог к книге доктора Ламонда «Артур Конан Дойль», который моя матушка оставила потомкам, есть сияние чистейшего света, и не одна женщина, прочитавшая эти строки, написанные на тридцатом году брака, не нуждается в моих пояснениях.
     Адриан Конан Дойль. «Истинный Конан Дойль»
    
         На первый взгляд может показаться, что Артуру Конан Дойлю несказанно повезло с женщинами, окружавшими его в течение жизни, и в этом усматривается секрет его семейного счастья. Теснейшая связь с матерью, до самых последних дней знавшей все его секреты, влиявшей на его личную жизнь и, скажем прямо, на некоторые творческие решения. Чуткость и бесконечная преданность сестер. Крепкая и нежная привязанность к первой жене, ее кроткая взаимность, удивительная жизненная стойкость и терпение, неугасающее желание слышать друг друга. Отношение к ней, пожалуй, сопоставимо с любовью и могло бы так называться, если бы не одно обстоятельство, перевернувшее весь его внутренний мир… Если бы не появилась в его жизни та блестящая выразительная женщина, которая однажды роковым образом ворвалась в его мир, затмив своим божественным сиянием все, заслонив любовью весь остальной свет. Так продолжалось до самого последнего вздоха неординарного сочинителя, утверждавшего устами своего бессмертного героя, что в формировании своей жизненной стратегии он «пользуется умом, а не сердцем». Может быть, так оно и было, хотя порой кажется, что совсем наоборот.
     Если пристально приглядеться к семейной модели Конан Дойля, можно разглядеть, прежде всего, величественный образ рыцаря, уверенно держащего охранный щит и над домашним очагом, и над самими отношениями писателя с представительницами прекрасного пола, которые вошли в его жизнь. Инстинкт аристократа, рано привитые повадки рыцаря, собственными усилиями развитый интеллект созидателя – все это «работало» на пользу эмоциональному и душевно теплому служению женщине. Женщине вообще, представительнице прекрасного пола как таковой, создательнице душевного уюта и психологического комфорта. И уж во вторую очередь отношение к женщине искренне переносилось на жену, избранницу, которой он, согласно собственному утверждению, оставался верен при любых обстоятельствах, также по-рыцарски служа ей и пребывая в готовности преклонить перед ней колено.
     Со своей первой женой Луизой Хокинс, от которой писатель имел двоих детей, он прожил почти двадцать один год, до ее смерти от туберкулеза, заботясь лишь об одном – чтобы ненароком не обидеть, нечаянно не уколоть эту стойкую и вместе с тем аскетически покорную женщину. Ее жизнь была катехизисом семейной преданности, каждый день она проживала как последний, стремясь к свету, подобно хрупкому цветку, знающему о своей недолговечности. Их отношения всегда были образцово-нежными, но в них не хватало безудержной страсти, раздувающей пламя любви, подобно мехам в кузнице. Последние тринадцать лет жизни она отчаянно боролась с тяжелой болезнью, но этого не видел никто, даже муж, в силу того что она маскировала свои переживания, артистично представала перед супругом жизнерадостной «половинкой». В течение последних девяти лет их совместной жизни сам Конан Дойль противостоял иной фатальной болезни – сжигающему пламени любви к другой женщине, пробудившей в нем совсем иные, неведомые до того чувства.
     Словно проверяя писателя, судьба вместе со смертью первой жены вручила ему шанс подтвердить способность к несокрушимой любви. И последующие двадцать три года стали доказательством, демонстрацией широты души, чистоты внутренних убеждений и помыслов. Расставанием с любовью, которую он нес в сердце в течение тридцати трех лет, как и общей, итоговой точкой, стала его совершенно безмятежная и, пожалуй, даже счастливая смерть. Это была награда за убеждения, за безупречную честность и порядочность, за безмерный труд. Его женщинам, кажется, не в чем было его упрекнуть; он же был плотно укутан теплой защитной шалью их чарующей любви.
    
               Викторианское воспитание и геральдические символы
     
     Как известно, впечатления детства чаще всего являются самыми сильными и могут влиять на развитие личности в течение всей жизни. Что касается Артура Конан Дойля, появившегося на свет в обедневшей семье ирландских католиков, несказанно гордившихся своими древненорманнскими истоками, символы детства остались для него немеркнущими звездами, мерцавшими нам ним до самого смертного одра. Непрерывные «толкования о великих предках», ощущение потрясающей сосредоточенности своего отца на живописи (идея, доставшаяся по наследству от деда) да зловещий дух нищеты в семье – вот чем было насквозь пропитано пространство обитания старшего из двух мальчиков в этой неординарной семье с незыблемыми принципами. Это то наследство, которое он должен был принять в сердце и, как копье в походе, пронести по жизни. Он с самого детства уяснил, что помощи ждать неоткуда, кроме как от самого себя; он безоговорочно признал родовые принципы в качестве жизненного фундамента и перенял отцовские последовательность и терпение на пути к достижению цели. Это, кажется, оказалось едва ли не единственным отцовским наследством.
     Мать же неизменно играла ключевую роль на протяжении почти всей жизни Конан Дойля, начиная с того времени, когда она познакомила маленького сына с геральдическими символами. Снабдив его детальными объяснениями связи гербов с историей их рода, мать пробудила в нем живой, не ослабевший с годами интерес к древним семейным и родовым ценностям, вписанным золотыми буквами в общую историю. Но еще больше она повлияла на формирование в сыне чувства почтения к древним родовым традициям, в которых законы рыцарства, обладая магической силой воздействия на молодых людей, стали точкой отсчета на ценностной системе координат. И хотя это касалось каждого из детей, Артур как старший в глазах матери являлся основным носителем семейной геральдической эстафеты, которую он обязан был передать своим детям. «Когда к нему в руки попали школьные учебники, сыгравшие весьма второстепенную роль в его образовании, он уже с головой ушел во все хитросплетения своей родословной… Ему был привит незыблемый и неумолимый кодекс древнего рыцарства», – утверждает сын писателя Адриан Конан Дойль в разъяснительном труде «Истинный Конан Дойль», подтверждая, среди прочего, могущественное духовное влияние бабушки в части родовой символики и на его собственное становление. Это довольно важное замечание, поскольку сложившаяся в семье атмосфера подтолкнула Артура к самостоятельному развитию знаний об интересующем предмете, а в итоге и к постижению бесчисленного множества книжных формулировок, которые составили основу его острого аналитического ума. Конечно, дело еще и в том, что Артур оказался старшим мальчиком в большой семье, и это определило отношение к нему матери во всем, что касалось формирования интеллекта и системы ценностей. По разумению матери, этот ребенок должен был стать знаменосцем семьи с развивающимся стягом, победоносно реющим для всех остальных. Мать видела его вожаком этой маленькой, воинственной и вместе с тем сплоченной стаи, каждый член которой мог выбирать свой путь, но всегда знал о существовании ведущего и возможности стать ведомым, хотя бы на время переложив ответственность на его плечи. Впрочем, матери удалось создать семейную настойку редкой крепости, замешанную на очень тесных, нежных отношениях между детьми, которые в течение всей жизни не только состояли в теплой переписке, но и считали своим первым долгом поддерживать друг друга. Сказать, что родительская модель построения семьи, как и семейно-родовые традиции в целом почитались в этой семье – значит ничего не сказать. Семья, род и связанные с этим символы были настоящим культом, которому с благоговением служили сам Артур, его младший брат Иннес и пять сестер. Служили с рвением и верой тех первых христиан, что слышали глас апостолов и были готовы отдать жизнь за верховенство священных принципов. Поэтому не стоит удивляться, например, тому, что младший брат и сестра могли определенное время жить у Артура, магнитом притягивая к себе порой даже больше внимания гостеприимного хозяина, чем его жена. Вполне естественно, копирование семейных традиций становилось для каждого из подрастающих членов семьи верным предвестником правильной закладки новых семейных зданий.
     С той, конечно, оговоркой, что традиции должны подкрепляться собственными приемлемыми для семьи чертами характера, прозорливостью относительно избранника или избранницы, да еще добытыми в борьбе ресурсами. Если традиции вливаются в юные души с молоком матери, то все остальное – дело воспитания, влияния окружения и собственного кропотливого труда.
     Артуру определенно повезло с семейной атмосферой, никак не сдерживавшей его любопытства и детского желания проверить все самому. Любимый сын, являвшийся для матери «божеством ее души», но при этом ничем и никем не сдерживаемый, Артур рано открыл для себя увлекательный мир книги, созданное мастерами слова параллельное бытию виртуальное пространство, где можно было отыскать такие откровения, на которые не решатся самые близкие люди. В то же время самостоятельность будущего создателя детективных лабиринтов развила учеба в школе в отдалении от семьи. Несмотря на отвращение к пресным стилизованным пакетикам знаний, неким сублимированным продуктам человеческого разума, компактно уложенным в спрессованные коробочки-предметы, юноша тщательно подготовился к поступлению в университет; сказалась подпиравшая сзади безысходность в случае отсутствия образования. Диплом же давал перспективу, а знание того, что учеба оплачивается благодаря немыслимой экономии матери, заставляло его отрешенно вгрызаться даже в не особо любимые науки. Молодой человек рассматривал это как тяжелую необходимость, которую требуется осилить волевым порывом, подобно тому как один борец на ковре валит другого, чтобы не оказаться на лопатках самому. Окончание школы потребовало крайнего напряжения сил, и с этого времени он приучил себя концентрироваться на цели всякий раз, когда этого требовали обстоятельства.
     Если ощущение принадлежности к великим норманнам и уверенность в себе рыцаря-победителя прививала мать, то бойцовские качества ковались мужчинами, в частности дедом Артура Джоном Дойлем. «Хотя мой отец был еще мальчиком, когда скончался его дедушка, влияние Джона Дойля было определяющим», – заявлял позже сын писателя. Повествуя о формировании жизненных ценностей своего отца, он особо подчеркивал значение художника, скрывавшегося за загадочным псевдонимом «НВ», «чьи анонимные карикатуры настолько захватили внимание публики, что их появление в книжных лавках или витринах издателей сопровождалось длиннющими очередями». И если викторианское время стало пиком почитания родителей и традиций рода, то докатившееся до Артура Конан Дойля эхо славы деда заметно усилило его неординарные творческие способности. Именно дед привнес в семью такие принципы, как создание закрытого и автономного семейного учреждения при удивительно талантливом и избирательном умении наладить связи с сильными творческими натурами. Адриан Конан Дойль среди добрых знакомых деда писателя называет Байрона и Скотта, а в друзьях его детей ходили Теккерей и Милле. И не только это. Одним из усвоенных принципов, засевших в подсознании Артура, стало внезапное осознание одной хитроумной детали, а именно того, что творческим трудом можно решить сразу две задачи: и преодолеть тягу к материальным благам, и удовлетворить непомерный аппетит честолюбия, присущий мужчинам этого героического семейства. Если хорошенько покопаться в жизни деда, покажется неудивительным, что Конан Дойль-отец смело пополнил ряды художников, а сам Артур относился к этому творчеству с исконно сыновним благоговением, открыв на закате своей жизни выставку полотен своего неутомимого, хотя и опьяненного парами собственных иллюзий родителя. Он счел это делом чести, и шаг, кажущийся странным (ведь отец его не был выдающимся художником), проливает свет на роль родителя. Это страстное почитание дела предков более внятно объясняет причину военного карьеризма в семье Конан Дойля: младший брат писателя Иннес, а также сын Адриан в итоге стали генералами.
     Семья Конан Дойля на любом отрезке его жизни оставалась главной инстанцией во всем, но от нее не исходило скрытого принуждения или откровенного диктата; требование поклоняться всегда относилось только к принципам. Например, незыблемым оставалось на протяжении нескольких поколений отношение к женщине. Забавные истории в связи с этим приводят Джон Диксон Карр и Адриан Конан Дойль. Первый поведал о том, как в купе поезда в Южной Африке во время спора взрослых сыновей писателя Адриан назвал какую-то женщину безобразной и получил от мгновенно вскипевшего от негодования отца жестокую оплеуху. «Запомни, безобразных женщин нет», – орал взбешенный отец, наседая на ошеломленного отпрыска. Во втором случае сам Адриан описал реакцию отца на его непочтительное отношение к служанке, что Конан Дойль считал гораздо большим грехом, чем, к примеру, разбить автомобиль. И как худшую из подлостей этот рыцарь времен расцвета цивилизации рассматривал предательство принципов. Деньги на автомобиль можно заработать, приобрести же однажды попранное чувство чести невозможно. Свою же репутацию он охранял с истинно английской чопорностью и наверняка предпочел бы скорее умереть, чем потерять ее.
     Артур не проявил подлинного интереса к живописи отнюдь не в силу немощи своего интеллекта или из-за отсутствия художественного прозрения; скорее нечеловеческая сосредоточенность отца открыла ему путь к свободному выбору и самостоятельному знакомству с иными способами самовыражения. Ранее, чем он осознал величие создания полотен, друзья-писатели приковали его внимание к литературе. Ничто так не потрясало его в детстве, как бесконечные печатные страницы, с которых чередой сходили к нему великие герои. Книги он боготворил так же, как и семейные ценности, как гербы своего рода, символы культуры, к которой он принадлежал. Биографы писателя сходятся на том, что поворотным моментом в судьбе Конан Дойля стало знакомство с Эдгаром По, совпавшее со временем учебы в Эдинбургском университете. Вторым стимулом для покорения литературных вершин стало знакомство с загадочным и непостижимым доктором Джозефом Беллом, преподававшим в университете. Методы пристального наблюдения и беспристрастного анализа показались молодому человеку не просто оригинальными, а в чем-то даже революционными. Будучи продуктом викторианского воспитания, он осознавал, что должен сам определить свою судьбу. В этой задаче, что определенно было внушено самой картиной жизни в родительском доме, выделялись два основных пункта: создать условия для достатка своей семьи и построить саму семью, способную не только произвести на свет потомство, но и выйти за рамки обыденности. Как сделали его дед и отец…
     Другими словами, Артур Конан Дойль к моменту создания семьи имел очень четкие установки, как это сделать и как именно он будет относиться к своей супруге, матери его детей. Он намеревался создать полноценный слепок семьи своих родителей, стараясь шагнуть дальше и копнуть глубже. Для этого у молодого доктора, выпускника университета были все основания: отсутствие средств, обжигающее честолюбие и непомерная гордость средневекового рыцаря. Все эти качества лучшим образом подтвердились решением (подкрепленным матушкиным благословением) отправиться в нелегкое плавание в качестве корабельного врача, дабы добыть средства и рассеять пелену тумана вокруг своего будущего. Наиболее любопытным штрихом небезопасного морского плавания к берегам Африки являлось то, что решительная мать одобрила рискованное предприятие в тот момент, когда у него появилась девушка; увещевала она и первую возлюбленную Артура, мисс Элмо Уэлден, уверяя, что пару лет ожидания для молодых людей сослужат добрую службу, укрепив чувства. Правда, когда изнуренный «адским климатом» отпрыск уведомил, что намерен зарабатывать средства на жизнь в более цивилизованных местах земного шара, проглотила решение старшего сына молча и безропотно. Судьба предлагала Артуру новые решения главной жизненной проблемы – обеспечения существования, – и он, подобно рыцарю, принимал вызов.
     В двадцать лет он написал первый рассказ, сделав это не ради продвижения какой-то незаурядной идеи, а с довольно рутинной целью испытать судьбу, испробовать себя на другом поприще. Он возненавидел любую форму зависимости, а то, как жестоко с ним обошлись, когда он взялся подработать ассистентом доктора, навсегда запечатлилось в его памяти. К этому добавилась и не слишком большая склонность клиентуры к посещениям молодого врача. Но трудности шли на пользу молодому доктору. Он ожесточался, но не против всего мира, а против лени и безволия, взваливая на свои развитые спортивными упражнениями плечи все больший груз ответственности. Момент истины наступил, когда ему только что исполнилось двадцать четыре: журнал «Корнхилл мэгэзин», наиболее авторитетное в литературном мире издание страны, взялся опубликовать один из рассказов Конан Дойля. Вместе с запахом успеха он почувствовал и сладкий аромат семейного очага и теплого просторного дома, а с ним и долгожданную возможность обретения брачного ложа. Последнее было действительно важным, у повзрослевшего мужчины его вожделение прорывалось в те крайне редкие моменты, когда он позволял себе расслабить мозг алкоголем и поговорить о любви сразу с несколькими девушками в течение одного вечера.
     Но эти неожиданные откровения молодого доктора важны исключительно для понимания его душевного состояния в то трудное время, потому что во всем остальном он выглядел как туго сжатая пружина; его неподкупный, сугубо рациональный, склонный все просчитывать в любой ситуации на три шага вперед ум не оставлял места эмоциям. Как и у его великого героя Холмса, разум у Конан Дойля являлся абсолютом, владеющим всем; сердце с его неизменными желаниями было полностью подчинено принципам. Девушка его времени, выходя замуж, должна была полагаться на супруга, находиться «за мужем» в полном смысле этого слова, что подразумевает и материальную, и социальную зависимость. И потому для благородного джентльмена, образованного и подготовленного к браку, скудость кошелька составляла серьезную преграду и психологическую проблему, преодолеть которые ему хотелось больше всего на свете. В этой неумолимой фрустрации, хитром обмане судьбы кроется разгадка его женитьбы на Луизе Хокинс – девушке непогрешимой и кристально чистой, как горный источник, которую он на самом деле никогда не любил.
    
               Рыцарь и тихая дева. Рыцарь и дерзкая наездница
     
     Уже в одном из первых произведений о Шерлоке Холмсе знаменитый сыщик заявляет о том, что жизнь представляет собой «огромную цепь причин и следствий, природу которой мы можем познать по одному звену». По иронии судьбы в жизни самого Артура Конан Дойля существовало это звено, и имя ему – рыцарство. Это был не просто какой-то идеальный образ мужчины, к которому он стремился, а некое состояние души, неотступное ощущение. Как иной человек обуреваем неистовым, необузданным желанием совершить грех, так и он имел совершенно неподвластное раздражителям стремление к праведности и благородству. В жизни знаменитого писателя, помимо его отношения к семейной жизни, есть немало подтверждений того, что это не был фарс или ловкая, продуманная игра. Это может подтвердить хотя бы неожиданное для окружающих участие в англо-бурской войне, изумляющая стойкость врача, вокруг которого десятками умирали от брюшного тифа люди. Он являл миру образ настоящего джентльмена, до мозга костей проникнутого ощущением внутреннего благородства и ценности человека. Ему было несвойственно малодушие, и он не мог понять, что кто-то иной способен на низменные чувства и слабохарактерность. Из этого вытекает и его непримиримый спор с ироничным обличителем Бернардом Шоу – по поводу поведения пассажиров и экипажа во время столкновения «Титаника» с айсбергом и гибели исполинского корабля. И все, даже непонимание ошеломляющей честности неумолимого в отношении к человеческим слабостям ирландца, было искренне; под маской и латами сражающегося с копьем наперевес рыцаря не было иной маски, там было его лицо. И черты этого лица были схожи с чертами Айвенго, которого он боготворил с детских лет.
     Только понимание рыцарского духа Артура Конан Дойля может позволить понять, как он, обретя любовь к одной женщине, оставался верен другой в течение добрых двенадцати лет, отвергнув искушения и развода, и тем более адюльтера. Это был человек, о котором сын спустя много лет с нескрываемой гордостью написал, что «в нем угадывалась железная воля того, кто не способен ни понять, ни простить малейшего отклонения от кодекса чести, которого он сам придерживался». Постичь систему ценностей писателя необходимо, ибо он именно себе отводил роль капитана на семейном корабле, и его установки всегда оставались незыблемыми для всех членов его семьи. Лишь мать обладала способностью влиять на решения сына, который (биографы не скрывают этого) нередко был несносным, властным и даже злопамятным, с оговоркой – только не в отношении женщин!
     Первая жена Артура Конан Дойля, Луиза Хокинс, была замечательной женщиной во всех отношениях. Но на этой безупречной особе самой жизнью была поставлена тяжелая печать обреченности, фатальная отметина скорби, теряющийся в глубинах ее уютной души рубец страдания. Она выросла в чрезвычайно скромных условиях, жила с матерью и безнадежно больным братом, всегда непритязательная, не страшащаяся бытовых неурядиц, последовательная и в любое время готовая прийти на помощь. Она воспринимала удары судьбы как проявления самой жизни, и в ее поступках неизменно проскальзывало неугасимое милосердие, столь притягательное и ангельское, от нее веяло спокойствием и смирением, и от этого сжималась в беспредельной тоске любая, даже самая черствая душа. Ее постоянное психическое напряжение и необычайная впечатлительность, связанные с вынужденным наблюдением жутких сцен медленно умирающего от менингита брата, сделали ее тонкую чувствительную натуру абсолютно покорной обстоятельствам. Хотя она научилась быть жизнерадостной, в ее душе с самых юных лет поселилась безнадежность… Жизнь сделала ее добрым ангелом, призванным альтруистически раздавать другим предназначавшееся ей счастье. Она не имела образования, которое выпячивала аристократическая среда, она не получила изысканного воспитания, основанного на изящных навыках и манерах. Ей претило кокетство и пронизавшее женскую часть общества жеманство, эта женщина была естественна и натуральна, как выросший в лесу цветок. Этой природной свежестью и неподдельностью, отсутствием масок и декораций, упорной жизненностью Луиза и компенсировала пробелы воспитания и образования, делавшие ее в глазах семьи Конан Дойля чужой. Выйдя замуж за молодого образованного врача, она испытала ощущение инопланетянки, приземлившейся на приветливую, но все же чуждую ей планету.
     Артур Конан Дойль повстречал Луизу во время последнего акта развернувшейся ужасной драмы: ее брат доживал последние дни, а две женщины подле него – она и ее мать – могли лишь тихо плакать от бессилия. Ситуацию усугубляло то, что никто не желал сдавать им жилье из-за тяжелых приступов больного. И начинающий практик просто сжалился над ними, поселив у себя. Но жизнь порой расставляет удивительные ловушки: несчастный юноша умер в один из холодных мартовских дней едва ли не сразу после переезда; а уже в начале августа Артур и Луиза обвенчались.
     Что же произошло и в чем заключалась причина столь поспешного решения? Для начала вспомним, что Артур недавно пережил разрыв со своей возлюбленной, кажется даже, первой женщиной, вызвавшей у него ощущение пылкой влюбленности и чисто мужскую страсть. Он с патетическим вызовом своему незавидному положению обещал жениться на этой «очень бойкой девушке» Элмо Уэлден и искренне желал этого, как только может желать впервые увлекшийся молодой человек. Но оба они обладали сходными взрывными характерами, у обоих были горячие головы, оба были склонны к бурным эмоциональным порывам, не всегда логичным, а в случае с самим Конан Дойлем, не исключено, вызванным слишком уж продолжительным воздержанием. Может быть, их отношения и не были подлинной любовью, но, определенно, оба вожделели друг друга. Однако они поссорились, и так как были оба непомерно гордыми, то разошлись. Когда же возникшую пустоту неожиданно заполнила тихая и неискушенная, но поразительно влекущая обаянием и мягкой женственностью Луиза, которую он ласково называл Туи, Артур с тихой радостью поддался мимолетному порыву. Не любовь, но огненная вспышка влюбленности, подкрепленная первыми успехами практикующего доктора и первыми публикациями сочинителя, открыли путь к алтарю. Девушку же захватила влекущая эйфория его восторга, передавшаяся ей, бешеная деятельность создателя семьи, к чему он одновременно тайно и явно стремился долгие годы. В подсознании двадцатишестилетнего Артура этот акт был делом чести; для безропотно перезревающей, как никем не сорванный плод, двадцатисемилетней Луизы это был и способ изменить жизнь, и форма высвобождения накопившихся за долгие годы тоски, эмоций, невысказанных слов. Не исключено, что еще одна деталь привела Конан Дойля к брачному решению: с Луизой любое развитие событий было приемлемо, ничто не создавало угроз ни при каких обстоятельствах – удивительная непритязательность и предсказуемость этой сущей божьей коровки поглощали все возможные будущие риски. То, что вызывало легкое раздражение у родни, влекло его самого.
     Действительно, Луиза была покладистой, теплой и душевной, как бы созданной для идеальной семьи, к которой она, как и Артур, имела глубокую внутреннюю предрасположенность. Но ее семейная зрелость вытекала из все той же подслеповатой девичьей покорности, безропотной готовности следовать социальным законам, которые регулируют общественные устои, формируют мораль, управляя в большинстве случаев тайным миром мужчины и женщины. Луиза, маленькая отважная Туи, казалась неприкаянной и прозрачной, как тюль на окне, но в своей духовной блеклости и эмоциональной бескровности такой домашней, такой бархатно-мягкой, что предать ее было просто немыслимо, словно она являлась сошедшим на землю божеством. Абсолютно беззащитная, она, сама нуждающаяся в помощи, отчаянно оберегала мужа от всяческих волнений, стараясь создать для него неземной комфорт. Воспитанная «хорошей девочкой», она превратилась в безукоризненную жену и мать, становясь для семьи тем вышколенным телохранителем, который не задумываясь закроет собой того, кого призван защитить от роковой пули.
     Это время совпадает, пожалуй, с самой бурной и разносторонней деятельностью Конан Дойля. Остервенелое постижение истории, бесконечное чтение беллетристики, ни на день не прекращающиеся отчаянные попытки писательской деятельности на фоне набирающей обороты медицинской практики одновременно и истощали его физически, и насыщали душу новыми эмоциями. Когда с публикацией «Этюда в багровых тонах» пришел вполне зримый успех, Артура здорово поддержал его отец: Чарльз Дойл по предложению издателей проиллюстрировал произведение. Вместе с этим первым, почти неосознанным признанием начинающий писатель получил еще один подарок – беременность своей Туи и радость ожидания первенца. Артур Конан Дойль становился добропорядочным семьянином с намеком на будущий сногсшибательный успех. Его возраст приближался к тридцати, он был полон сил и энергии и все еще влюблен в свою жену. Жизнь кружила его в обворожительном танце, готовя новые испытания… Неумолимыми тестами на прочность его рыцарских воззрений стали смертельная болезнь Туи и искристая, нестерпимая, как боль, любовь к другой женщине. На момент роковой встречи ворвавшейся в его жизнь Джин Лекки было двадцать четыре, возраст его самого приближался к отметке тридцать восемь.
     В том-то и дело, что Джин абсолютно не походила на покорную серую мышку Туи. Как и сами Дойли, мисс Лекки принадлежала к древнему роду, правда шотландскому. Она обладала всем тем набором манер и талантов, которых так не хватало Туи и которые привлекательную женщину делают лучезарной, неотразимой и неповторимо выразительной. Джин Лекки, казалось, была рождена для того, чтобы блистать. Она отлично музицировала; у нее было даже такое редкое достоинство, как изумительный голос, который она собиралась оттачивать во Флоренции. И при этом девушка бесстрашно выглядела в седле, могла отважно промчаться на лошади, чтобы продемонстрировать свою разностороннюю исключительность. Наконец, ее родители дали дочери не только обеспеченное положение, но и хрестоматийные религиозные правила, которые при всей живости и темпераментности делали ее весьма скованной в маневре, то есть она была прекрасным, активным и свежим продуктом своего времени и походила на солнечный зайчик, отражающий в своих немыслимых прыжках весь волнующийся дух эпохи. К этому стоит добавить, что Джин как раз отвечала ожиданиям матери писателя, что имело чрезвычайную важность для восприятия ситуации самим Конан Дойлем. Ведь именно ободрение матери лежало в основе его стойкого решения любить и, стиснув зубы, продолжать исполнять роль безупречного семьянина. Чтобы поддержать сформированное глубоко внутри решение любимого сына, матушка, посвященная в дилемму Артура, даже пригласила Джин Лекки с ее братом погостить у нее.
     Очевидно, что Артур Конан Дойль увлекся девушкой и бесповоротно влюбился в нее вовсе не потому, что Джин Лекки оказалась таким царственно красивым экземпляром представительницы изящного пола. Все и проще и сложнее, ведь вопрос любви всегда оставался проблемой восприятия в пространстве своего зеркального отражения. Как и соотношения собственной личности в данный момент с чувством беспредельной, слабо контролируемой тоски по идеальному образу, весьма близкому к материнскому. Со времени женитьбы Конан Дойля прошло почти двенадцать лет, и за этот период его самоидентификация модифицировалась. Во-первых, изменился его социальный статус: если во время женитьбы он был сомневающимся в себе литератором, то к моменту встречи с Джин Лекки – признанным в мире писателем детективного жанра, способным совершить в литературе еще немало переворотов. Но судьба неожиданно послала ему Джин Лекки, а сам Артур Конан Дойль перестал опасаться вызывающе дерзкого внутреннего голоса, пугаться ошеломляющих установок. Он подсознательно искал ее, и неважно, как именно ее звали. Бесконечно преданный своей угасающей и почти безжизненной Туи, находящийся в расцвете физических и творческих сил Конан Дойль вдруг столкнулся с почти полной ее противоположностью. Он увидел бурлящую жизнь, сокрушительную динамичность, невыносимый рокот чувств – то же самое, что было в нем самом. Он не поверил своим чувствам, он включил свой отточенный разум, но отпустить обворожительную Джин уже не смел, ибо знал – это его женщина. Та, рядом с которой ему больше никого не хотелось видеть и кроме которой ему больше никто не был нужен. Если упрямый мозг рыцаря твердил ему, что поступать подло он не имеет права, то сердце уже расписалось в бессилии вытеснить новые влекущие ощущения.
     Развитие отношений в таком извечно фатальном треугольнике не могло быть простым и безболезненным. С одной стороны, больная туберкулезом жена, уже более трех лет отчаянно сопротивляющаяся смертному приговору, двое подрастающих сыновей, новый дом с его первым кабинетом и растущее признание писателя. С другой – начавшаяся двойная жизнь, устроенная с использованием всевозможных уловок. С одной стороны, яростная борьба за жизнь супруги, переезды в предгорья Альп, смена климата и его вполне искренняя поддержка неунывающей, но тихо гаснущей, как догорающая свеча, Туи. С другой – полулегальные, как бы воровские встречи украдкой и мучительные угрызения совести за эту несносную любовь. Джон Диксон Карр в своем исследовании о Конан Дойле выражает уверенность, что «их взаимная склонность не должна была зайти ни на шаг далее». Сам Артур Конан Дойль позже с пафосом заявил, что вступил в борьбу с дьяволом и «победил». Так ли это?! Луиза заболела через восемь лет после свадьбы, еще три с небольшим года прошло, прежде чем Артур Конан Дойль увидел Джин Лекки. Многочисленные биографы писателя единодушно настаивают на исключительно платонической связи возлюбленных. Попробуем допустить такую форму взаимоотношений двух нашедших друг друга людей, ибо и рыцарские принципы Конан Дойля, и религиозность Джин Лекки способствовали этому, и оба образа при детальном рассмотрении вызывают симпатию.
     Есть еще одна психологическая деталь, которую невозможно не принять во внимание. Дело в том, что при постановке диагноза доктор отвел несчастной Туи всего несколько месяцев. Поэтому мог ли сэр Артур, ведя многолетнюю непримиримую борьбу со смертью, благодаря судьбу за отвоеванные годы (от диагноза до смерти Луизы прошло почти тринадцать лет), мысленно с ужасом не спрашивать себя, близко ли развязка? В нем не могло не присутствовать тайное ожидание, хотя он с истинным благородством, ведя борьбу против темных сил своей собственной природы, старался вытеснить эти ненавистные чувства. Кажется, именно с этой целью он отправился с госпиталем на опасную войну с бурами в далекой Южной Африке. С истовым желанием погасить то возгорающееся, то затухающее пламя пожара внутри своего естества Артур Конан Дойль совершил немало подчеркнуто благородных поступков, которых от него никто особо не ожидал. Они были необходимы лично ему, как кислород задыхающемуся больному, чтобы явственно ощутить себя не мелким предателем, а честным человеком, неспособным идти против своей природы. Более того, такие чувства не могла не испытывать и сама Джин Лекки, ведь и ей было известно о неотвратимо приближающемся конце несчастной Луизы.
     Артур Конан Дойль и Джин поженились через десять лет после роковой встречи, и прекрасной Джин было в это время уже тридцать четыре. Если попытаться представить себе ощущения этой женщины, пожалуй, они не покажутся абсолютно безоблачными. Действительно, немалый возраст для женщины, которая ждет возлюбленного, связанного брачными узами и не желающего разводиться с женой из-за ее болезни. Мисс Лекки должна была обладать недюжинной выдержкой и терпением, чтобы не выдать своих опасений и сомнений, иметь не меньший, а даже больший уровень внутреннего благородства, чем у любимого ею мужчины. И все же она была человеком, а не мраморной статуей. Очень сомнительно, чтобы Джин довольствовалась отведенной ей ролью возлюбленной, да еще только на платоническом уровне, если бы не знала о том, что ее соперница может умереть в любой момент. Конечно, она гнала эти мысли подальше, но они прямо были связаны с ее собственной судьбой, поэтому она не могла не испытывать в глубинах своей души тайного желания скорейшей развязки…
     Теперь о самой Луизе. Была ли она повинна в том, что ее жизнь совершила такой крутой поворот? И да и нет. Она была статична, не сумела придать своему образу яркие штрихи развития. Да, и Джин Лекки тоже не представляла собой выдающуюся самодостаточную личность, но то была эпоха, в которой женщина порой просто не могла быть равной мужчине. Но заслуга Джин в ее определенной гибкости, позволившей ей дополнять своего гениального партнера. И тому есть немало подтверждений. Например, после участия писателя в англо-бурской войне и написания книги об этих событиях он спокойно передал все дела, связанные с подготовкой и публикацией издания,
     Джин Лекки, выступившей в роли серьезного партнера и неформального секретаря. Этот случай ясно показывает, что девушка была отнюдь не легкомысленно порхающей птичкой; она представляла собой достаточно многогранный тип сильной и уверенной женщины, способной рассматривать свою роль как миссию. И ревностно исполнять ее. Напротив, Луиза, которую так и хочется назвать бедняжкой, представляла роль женщины сквозь призму жизненной драмы своей матери, всегда одинокой мученицы, ведущей образ жизни не то монахини, не то засушенного цветка из гербария, некогда прекрасного, а теперь высохшего. Для нее самоподавление являлось неотъемлемой чертой личности, и потому ей редко удавалась смена настроений, она часто казалась окружающим однообразной и скучной и никогда – игривой. Любопытное воспоминание о ней их дочери Мэри приводит Джон Диксон Карр: «Туи, седая, сколько себя помнила Мэри [ей в тот момент исполнилось четырнадцать], оставалась милосердным божеством, щедро расточающим улыбки, но не способным принимать участия в играх, разве что в живых картинках». Кажется, это наиболее точная характеристика Луизы, не нуждающаяся в каких-либо комментариях.
     Для стремящегося к развитию и полноценной жизни Конан Дойля Джин становилась естественным продолжением его природных склонностей, тогда как самопожертвование Луизы со временем становилось приторным, от чего першило в горле. Он, впрочем, мог и не признаваться сам себе в таких ощущениях, подавлять ключевое противоречие своей семейной жизни. Но то, чего он подавлять не мог и, очевидно, не желал, – это стремление обрести любовь, на которую он был способен. При этом нет смысла осуждать Туи, которая в своей жизни сделала все, что могла. Жизнь открыла ей маленький светлый коридор из темного подвала детства и юности в виде встречи с доктором Артуром, но воспользоваться этим светом она не сумела; слишком сильно и очевидно было притяжение ужасного периода взросления, слишком нелепой была ее жизнь до замужества. Все, на что оказалась способна эта кроткая и бесконечно добрая душа, – жить безропотно для мужа и детей, стараясь не мешать ему и даже как-то стыдясь своей ужасной болезни и приближающейся смерти. «Она не ощущает телесной боли и беспокойства, относясь ко всему с обычным своим тихим и смиренным равнодушием», – писал Артур Конан Дойль за несколько дней до смерти жены. Он сам был подавлен величием ее жертвы. И если верны идеи о психической основе любой болезни, то туберкулез маленькой и стойкой Туи определенно являлся производной того чудовищного несоответствия между нею и одержимым великаном, который боролся, но не мог жить без согласия с самим собой.
     «Я старался, – цитирует Джон Диксон Карр письмо Конан Дойля матери, – никогда не доставлять Туи ни минуты горечи, отдавать ей все свое внимание, окружать ее заботой. Удалось ли мне это? Думаю, да. Я очень на это надеюсь, Бог свидетель». Артур Конан Дойль писал эти строки после ухода маленькой несчастной Луизы в небытие, когда самого его мучил тяжелый нервный срыв. И опять в самом ходе мыслей этого выдающегося человека проскальзывает сомнение. Он как никто другой осознавал, что сам виновен в том, что из сострадания и преходящей влюбленности взял в жены блеклую и вместе с тем почти святую женщину. Монахиню, мало подходящую светскому льву, жаждущему парадов и фанфар. Он едва ли не с самого начала совместной жизни ощущал, что рядом с ним не его женщина, что его женитьба была навеяна навязчивой возрастной мыслью о семье и с компенсацией размолвки со своей первой любовью. В глубине души он вынужден был признать, что его великолепный, восхищающий миллионы людей аналитический ум однажды дал роковой сбой, передав решение во власть сердечных порывов и инстинктов. И потому он затеял тяжелую игру в благородство с самим собой, пытаясь скрыть от окружающих отношения с другой женщиной. Но если бы не было Джин Лекки, наверняка появилась бы другая женщина, ибо он подсознательно искал ее – отвечающую трафарету, мысленно прикладываемому ко всем представительницам противоположного пола, встречаемым на его пути. И кажется, он переживал, потому что его могучий ум нашептывал возможность такого сценария, как и то, что с психологической точки зрения неизлечимая болезнь Туи неслучайна, словно она должна была уйти, посторониться, чтобы дать дорогу ему, его счастью. Именно этот комплекс украденного счастья и мучил его больше, чем если бы его пытали палачи в средневековой камере; забота же о чести семьи, фамилии и прочих атрибутах благородного человека заставляла его действовать сообразно обстоятельствам, то есть камуфлировать и скрывать истинные чувства от всех, и с некоторых пор даже от матери. Ведь к тому моменту он был уже одним из самых известных писателей в мире и знал, что любая темная точка может превратиться в невыводимое пятно на его репутации, шлейфом тащась не только за ним, но и за его детьми.
    
               Неразлучная пара
     
     Известный американский психоаналитик и приверженец применения приемов нейролингвистического программирования Роберт Дилтс в своей книге «Стратегии гениев» утверждает, что Холмс «умеет за деревьями увидеть весь лес». Принимая во внимание, что за детективом маячит коренастая фигура самого Конан Дойля, стоит уделить внимание его панорамному видению мира, «приведенному в систему здравому смыслу». Писателя, пожалуй, не случайно величали «апостолом здравого смысла», и эта рациональность всегда отражалась на семейных правилах, постоянно присутствовала в стенах того здания, где обитал неутомимый автор изумительных хитросплетений и головоломок.
     Но так было не всегда, он не родился ясновидящим, подобно сыну Бога, и по жизни прошел всего лишь человеком, не защищенным от собственных ошибок и превратностей судьбы. Как всемирная слава писателя, так и прозорливость в отношениях с женщиной пришли к нему не сразу. К моменту женитьбы на Джин Лекки Конан Дойль представлял собой зрелого мужчину, точно знавшего, что ему нужно, совершенно ясно осознававшего, какая семья будет его семьей и какая жена будет его «половинкой». Ему было уже сорок восемь лет, за плечами лежала большая часть жизни, но благодаря усвоенным в детстве принципам за этим апологетом рыцарских правил не тянулась мрачная линия двусмысленных поступков, недостойных превосходного гражданина планеты, триумфатора детективного жанра. К моменту легального объединения с Джин он получил все, что когда-то являлось предметом грез в молодые годы: любящую его и любимую им жену, целую когорту детей (дети от Луизы жили с ним, не внося диссонанс в бесконфликтное пространство), большой просторный дом, почти немыслимые ресурсы и самое главное – повсеместное признание. Из интересного аудитории писателя Артур Конан Дойль вырос до авторитетного общественного деятеля, влиявшего на умы целого поколения. Роскошный быт ничуть не тяготил счастливую семью, они не боялись принимать множество гостей, вероятно, чувствуя себя защищенными от недостойного глаза тем томным тягучим десятилетием, когда они уже любили друг друга, но еще не могли позволить себе быть вместе. Только в бильярдной, протянувшейся на всю ширину просторного жилища, обставленного со вкусом его героя из «Затерянного мира», могло танцевать сразу сто пятьдесят пар! Им казалось, что испытание их любви «медными трубами» уже позади, и, очевидно, так оно и было. И лишь изредка, с годами все реже, медленно стареющий Артур приостанавливался, с мимолетной тоской глядя на изысканную обстановку своего театрализованного представления великого писателя в миру, вспоминая нищенское существование в той своей прежней жизни, которую он, как спортсмен, преодолел на одном дыхании вместе с самоотверженной, нескладной Туи…
     Но жизнь продолжалась, и он включился в борьбу за новые высоты в литературе. К удивлению многих этот солидный, уважаемый всеми господин и маститый исследователь возможностей разума весьма активно занимался своим физическим состоянием. Бокс, крикет, верховая езда с женой – вот далеко не полный перечень средств, с помощью которых он намеревался отодвинуть старость. В пятьдесят четыре года он даже выступал в любительских соревнованиях по боксу, заняв третье место. Артур Конан Дойль отдавал себе отчет, что счастливая пара будет оставаться таковой при условии, что каждый из двоих останется воином и своими напряженными усилиями будет каждый день отвоевывать счастье. Он сражался за то, чтобы их совместная жизнь преждевременно не покрылась плесенью обыденности, и отменная физическая форма мужчины, несомненно, играла в этом далеко не последнюю роль. Жена отвечала ему неизменным вниманием, кстати также поддерживая себя в высоком тонусе. Но краеугольным камнем их отношений оставалась ее искренняя глубокая заинтересованность его деятельностью. Он рассказывал жене обо всем, что пишет и о чем собирается писать, и ее участие в круговороте литературных событий являлось вовсе не вынужденным присутствием сторонника, а оживленным диалогом человека, досконально знающего, о чем идет речь. Как и ожидал Артур Конан Дойль, вместе они составляли самодостаточный союз. Им никто не был нужен.
     Если, отправляясь в путешествие с Туи, скажем, в Египет, он был вынужден брать с собой еще и сестру – на всякий случай, для поддержки болезненной супруги, – то вдвоем с Лекки они не нуждались в ком бы то ни было. Всякий, кто рискнул бы навязаться им в компанию, ощутил бы себя лишним, мешающим их динамичным, порой даже несколько экзальтированным отношениям. Как бы ни была сильна горечь, порожденная уходом Луизы, с Лекки они составляли чудесную пару, которой можно было любоваться на любом отрезке их совместной жизни. Вместе они совершили немало занимательных путешествий, наиболее запоминающимися из которых оказались совместные поездки в Соединенные Штаты Америки, Австралию и Африку. Немаловажным штрихом к портрету семьи может стать упоминание о том, что в двух последних путешествиях его сопровождала не только жена, но и дети.
     Все исследователи об отцовских качествах Артура Конан Дойля говорили не без тревоги: он был не только строг, но порою нелогичен во вспышках нравоучительного гнева. Тем не менее климат в большом доме был достаточно мягким, а дети, хотя и относились к отцу с таким же почтением, как относятся к стихийному бедствию, любили его. По всей видимости, и в отцовской грозности, и в отношении Конан Дойля к политическим событиям повинны все те же принципы. Он потерял старшего сына и младшего брата, которых безмерно любил. Но это нисколько не изменило его породы, не изогнуло твердый стержень внутри его жестко сформированного разума, не разрушило крепости принципов, которую он долгими годами выстраивал в своей голове.
     Артур Конан Дойль неохотно, в основном по настоянию матери, принял рыцарский титул. Общее же отношение к формальным званиям у писателя оставалось амбивалентным. Тем не менее все его принципы никак не мешали прочной духовной связи с женой. Удивительный факт: писатель включился в общественную борьбу за счастливые браки, выступая за реформу бракоразводных законов. Кому, как не ему, прошедшему тернистый путь от хорошей, но все же заурядной семьи, до беспредельно счастливого брака, было знать о подводных течениях и шероховатостях внутри брачных союзов своего времени. В значительной степени к таким шагам его подталкивало чувство ответственности за собственных детей. Когда-то он, старший сын в семействе, беспокоился за судьбы брата и сестер, а теперь, на закате жизни, будущее детей становилось едва ли не основным вопросом его внутрисемейной активности. Но и в этом не было перекосов: когда известному писателю и его жене предложили посетить Америку и Канаду, дети не стали камнем преткновения, хотя их младшей дочери в то время было всего полтора года. Развитие собственных личностей и продвижение семейного брэнда на планетарном уровне казалось супругам гораздо более важным делом, чем ежедневные нравоучения потомству. Фактически они воспитывали детей путем создания определенных контуров семейной модели, предлагая прежде всего собственный пример, полагаясь в оценке больше на свои поступки и достижения, нежели на красивые поучительные слова. Так же они относились и друг к другу, доверяя, поддерживая, защищая.
     Стабильность и ровный характер отношений этих двух людей оказался тем более важным, что и ко времени наивысшего пика всемирной писательской славы Артур Конан Дойль не обрел собственной духовной философии. С таким выводом Джона Диксона Карра нельзя не согласиться, ибо, держа в плену своих произведений весь читающий мир, Конан Дойль оперировал совершенными умозаключениями, безупречным построением сюжетов, сбивающей с ног логикой, но не жизненной концепцией, которую читатель мог бы взять на вооружение. Он не был философом, но шел к этому медленным черепашьим шагом, обнаружив, что в преклонном возрасте стал ярым приверженцем спиритизма. Тут уже Джин продемонстрировала способность оградить мужа от острых языков, не только поддержав его, но и заставив себя поверить в таинство мистических обрядов.
     Те, кто знакомился с жизнью этой замечательной семьи, не мог не отметить эмоциональности отношений мужа и жены, их неиссякаемых чувств друг к другу и желания эти чувства проявлять. Чем сложнее оказывались жизненные штормы для всего окружающего мира, чем яростнее бушевали войны и болезни, тем больше внимания они уделяли друг другу. В напряженные, темные для нации дни они превращались в единую сжатую и настороженную силу, предназначенную для поддержки любви и семьи. Вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что эти люди научились любить друг друга. Являясь в течение всей жизни неутомимым литературным тружеником, Артур Конан Дойль остался в памяти потомков еще и упорным возделывателем нивы любви, которая одарила его несравненным цветением, потоками успокоительного света и могучим действием космической энергии. До последнего дня отца семейства не покидало ощущение пьянящего счастья, и он ушел из этого мира со счастливой детской улыбкой на устах, подобно младенцу, только пришедшему в мир. До последней секунды его руки находились в руках жены и сына, а последние слова были обращены к неутомимой спутнице жизни, которую он, умирающий, ласково назвал лучшей из сиделок…

            Сенека Младший и Паулина Помпея
    
         Удалиться от шумного света и создать вокруг себя, в себе – железное кольцо покоя.
     Сенека
    
         Я указал тебе на то, что могло бы примерить тебя с жизнью, но ты предпочитаешь благородную смерть; не стану завидовать возвышенности твоего деяния. Пусть мы с равным мужеством и равною твердостью расстанемся с жизнью, но в твоем конце больше величия.
     Публий Корнелий Тацит. Последние слова Сенеки, обращенные к жене, которая пожелала умереть вместе с ним
    
         Пожалуй, Сенека и Паулина, как ни одна другая пара в истории, прославили свою жизнь смертью. Их союз, прерванный вынужденным самоубийством философа, был согрет любовью, замешанной на глубоком духовном единении и бесконечной жажде познания своей истинной природы. Их любовь может быть названа лебединой. Связь знаменитого поборника великих истин, могущественного чиновника и красиво стареющего мужчины с молодой женщиной совершенно новой формации в глазах представителей свободолюбивого римского общества была необычной, как будто окруженной ослепляющим светом божественной ауры. Даже по прошествии двух тысяч лет эта пара кажется крайне необычной для усыхающего, погибающего общества их современников. В своей отстраненности от мира она была пронизана каким-то сакральным духом, знаковым свидетельством принадлежности к тонкому и более чуткому миру, непостижимому и скрытому от непосвященных. Словно допущенные к священной тайне любви, эти двое возвышались среди хаоса, будто два полупрозрачных астральных тела, недостижимых и сияющих, и это была только их заслуга. Конечно, так было не всегда, ибо отдельный человек, даже стоящий на верхней ступени иерархической лестницы власти, не может оказаться полностью освобожденным от влияния этой самой власти. «Обладающий чем-то находится во власти того, чем он обладает» – это изречение Ницше как нельзя лучше подходит к жизни античного философа, который много знал о человеческой двойственности. И все же Сенека и его жена, если можно так выразиться, поймали волну, на гребне которой пребывали до смертного часа. Почти три десятка лет вместе, по одной исторической версии, или около шестнадцати лет, по другой, Сенека и Паулина демонстрировали по отношению друг к другу редкую для того времени заботу, нежность, уважение. Это была дружба равных. Они научились не замечать грязи вокруг, игнорируя повсеместные раздражители блуда, пошлости и агрессии в податливой человеческой душе. Каждый из них старался дать партнеру то, чего ему недоставало, оба они сумели дополнить друг друга, и не только их смерть, но и жизнь достойна искреннего восхищения сменяющихся поколений. Перефразируя Якова Буркхарда, можно с полным основанием заявить, что эта семья представляет собой отчетливый пример величия отношений мужчины и женщины, ибо выходит далеко за рамки индивидуального.
    
               Консервативная среда в преломлении нового времени
     
     Противоречивость личности одного из самых именитых философов древности лишь подчеркивает дуалистичность самой человеческой природы, саркастически намекая на сложность безоговорочного следования правилам, в которых содержится несомненная польза для человека, и на чисто земное бессилие решительно отказаться от искусительного яда соблазнов. Пьер Грималь считает Сенеку «цельным образом», тогда как Вил Дюрант усматривал в нем «позерство и непоследовательность». И каждый из крупных исследователей его личности приводит неоспоримые аргументы в защиту своей правоты. Однако правда, как всегда, находится где-то посредине. Будучи апологетом умиротворения и аскетизма во всех сферах жизни, Сенека Младший не сумел избежать вовлечения в большую политику, позволил тирану использовать свои недюжинные дарования и без преувеличения выдающиеся знания человеческой природы. Не смог этот удивительный духовный аскет отказаться от накопительства (хотя и не прилагал к этому особых усилий, а само богатство не имело чрезвычайной ценности в его глазах), и даже уже принятое вегетарианство вскоре отверг, сохранив, правда, умеренность в еде и питье. Некоторые античные авторы приписывают Сенеке и сексуальную невоздержанность, по меньшей мере в молодые годы. Таким образом, Сенека предстает перед нами вовсе как не великий мессия, окутанный божественным светом, а как человек со множеством разнообразных слабостей и даже пороков, который все же осознанно и последовательно боролся с собой, двигаясь по пути нравственного очищения и личностного совершенствования. Своей собственной судьбой – а смерть его, несомненно, стала прямым следствием ранее дозволенных слабостей – Сенека Младший, как никто иной, продемонстрировал свою принадлежность к колеблющемуся роду человеческому. Вечно сомневающемуся, спотыкающемуся о собственные пороки, однако стремящемуся к самосовершенствованию, ищущему покаяния и новых путей развития, созидания – во имя самосохранения и самовыражения. Его жизненный путь – будто сквозь заросли и таежные буреломы, – его противостояние собственным слабостям напоминают усилия другого такого же непримиримого поборника самосовершенствования – Льва Толстого. Оба они лишь в конце жизни пришли к поразительному взаимопониманию с Природой и согласию с внутренним «я». Но Сенеке, в отличие от Толстого, явно удалась еще одна грань жизни – семейная. И именно в этом контексте его незыблемые семейные устои наряду с множеством других психологических изменений стали, с одной стороны, свидетельством духовного роста и нового воплощения личности, а с другой – ярким признаком влияния неординарной женщины на творческую натуру ищущего мужчины. В истории он был падшим ангелом, которого к смертному часу настигло великое озарение, заставившее взмыть ввысь и застыть там мерцающей, никогда не гаснущей звездой. И роль в этой трансформации сознания его спутницы, стоящей в тени истории, гораздо большая, нежели может показаться на первый взгляд.
     Будучи выходцем из сословия римских всадников, которое, являясь мускулами империи, неуклонно стремилось к расширению своего влияния, Сенека Младший с детства почти неосознанно и удивительно легко напитывался всеми достижениями римской культуры, словно росток, купающийся в лучах солнца. Информация, которую он с восторгом познающего мир пришельца черпал от заботливых родителей и приветливого окружения, с первых лет жизни убеждала его в том, что он не просто замечательный, а даже исключительный ребенок. Оранжерейная обстановка в семье благоприятствовала развитию активно действующего интеллекта и вполне устойчивой психики, лишенной как плаксивой сентиментальности и поэтической чувствительности, так и излишнего стремления к жестокости, свойственного мужчинам его времени. Несмотря на переезд с отцом и теткой в Рим еще в раннем возрасте, семья сохранила все свои традиции, и прежде всего в вопросах образования. Великолепное обучение у «грамматика», оставившее немало добрых воспоминаний, мотивированные акценты на лучших произведениях литературы и философию дали обильные всходы. Наконец, сказывалось и влияние родного отца, известного среди современников оратора, прославившегося популярными учебниками по ораторскому искусству и утверждавшего, что красноречие удваивает силы обученного говорить. Этот набор знаний позволил Сенеке Младшему сделать в Вечном городе сногсшибательную карьеру.
     Нельзя не отметить, что Сенека взрослел в то двусмысленное время, когда стремившийся уйти из жизни праведником император Август повел непримиримую борьбу за спасение нравственности. Это был довольно смутный для формирующегося разума час, когда получившие невиданную свободу женщины либо стремились употребить ее тотчас для приобретения власти над мужчинами, либо уходили с головой в мужской мир достижений – науку, юриспруденцию, литературу. Первое если не случалось гораздо чаще, то производило более эффектные сотрясения душного римского воздуха. И суровые решения Августа отправить в изгнание за откровенный и шокирующий разврат сначала свою родную дочь, а затем и родную внучку послужили громкими скандальными свидетельствами лавинообразного падения нравов. Но это также было время усердных попыток непримиримой борьбы за прежние ценности, уже теряющие власть над обществом. С одной стороны, в городе ощущался захватывающий дух вседозволенности, с другой – нравственное воспитание все еще опиралось на героические образы соотечественников, таких как Муций Сцевола или Катон, оставившие по себе величественную память.
     И все же цепная реакция грехопадения при Августе еще не накрыла все общество, и Сенека со своим «периферийным мировоззрением» не только оказался приверженцем популярного в те годы «нравственного» мистика Сотиона, но и демонстрировал впечатляющее стремление к совершенствованию личности. Эти понятия возымели власть над ним, и до конца жизни самоактуализацию и развитие личности Сенека считал главными задачами любого обитателя земли. Несмотря на то что его старший брат Новат, скорее всего под давлением амбициозного родителя, уверенно двинулся на баррикады политических достижений, юный Сенека тогда мало оглядывался на рвущуюся в политику молодежь. Более того, чтобы приобщиться к высоким культурным ценностям, он гораздо чаще своих молодых современников приносил в жертву плотские желания, ставя превыше всего творческие достижения и сознательно, усилием воли нащупывая иные пути самовыражения. Этому способствовало и слабое здоровье непримиримого искателя приключений, толкавшее его на поиск иных способов самовыражения. Историки оставили любопытное упоминание о свойственном Сенеке самоподавлении и волевом воздействии на отчаянно требующее пищи либидо: по вечерам он обязательно припоминал события прошедшего дня, мысленно бичуя себя за поступки, кажущиеся недостойными избранной роли праведника. Вообще, философы оказали на формирование Сенеки гораздо большее влияние, чем отец и старший брат. Известна и его тихая конфронтация с отцом по поводу философии, которую родитель недолюбливал за отвлеченность, отрыв от практической жизни с ее вечной борьбой за власть. Прославленный ритор упорно подталкивал и среднего сына к подобной карьере, среди прочего сделав из него одного из лучших ораторов Рима.
     Очевидно, немаловажным естественным «стимулятором» в формировании неординарного представления о жизни стало резкое ухудшение здоровья этого уже тогда непохожего на большинство сверстников молодого человека, сопровождающееся такой ужасной депрессией, что он даже «подумывал о самоубийстве». Постоянные простуды с высокой температурой вынудили родственников принять компромиссное решение об его отъезде на несколько лет в Египет, несмотря на то что возраст уже позволял ему бороться за место в сенате. Это было тем более обидно отцу, если принять во внимание тот факт, что родная сестра его жены вышла замуж за отпрыска всесильного в те времена префекта гвардии Сеяна. Итак, неоперившийся карьерист, несформировавшийся исследователь, не определивший еще собственного направления в жизни, Сенека чувствовал себя потерянным и лишенным мирских удовольствий; его не покидало тревожное ощущение, что он находится на пыльной обочине жизни. Но именно болезнь сделала Сенеку «вещью в себе», придала духовные силы, заставила произвести глубокую инвентаризацию ценностей и стать чутким к своему внутреннему голосу. Посещение Египта, этой колыбели многих религиозных идей, вкупе с озабоченностью здоровьем, явно оказало свое благотворное влияние на психику молодого искателя своего места под солнцем, закалив его воззрения и прояснив философскую концепцию.
     Следует также сказать несколько слов о заметном разрыве между собственными представлениями молодого Сенеки о жизни и реальным состоянием дел. С одной стороны, обласканный всеобщим вниманием и родительской любовью, он порой казался себе удручающе несчастным и жаждал постоянной материнской заботы, даже в тридцать лет все еще чувствуя себя несамостоятельным великовозрастным ребенком своих светских родителей, имеющих весьма устойчивое положение в обществе и непререкаемый авторитет. С другой – болезнь пусть временно, но отвела его взоры от мирской суеты, стимулировала развитие ироничного отношения к бытию при сохранении известной впечатлительности. Неравнодушный к символам и знакам, он проявил необычную страсть к наблюдению за природой, пытаясь соизмерить могущественную свободу ее явлений со своими исключительно человеческими тревогами. Это время сыграло ключевую роль в формировании его мировоззрения, уже освобожденного от наставлений учителей-философов. Но даже в Египте Сенека находился под тайной опекой могущественной тетки, жены префекта этой провинции Гая Галерия. К слову, именно этой скромной, абсолютно лишенной тщеславия женщине позже Сенека будет обязан возвращению в эпицентр светского общества и вхождению во власть. «Несмотря на легкость египетских нравов, жена его сохранила безупречную репутацию и среди блеска и роскоши южных городов вела уединенную, замкнутую жизнь. Она потеряла своего мужа трагическим образом во время морского путешествия, но ни за что не хотела расстаться с его телом и, несмотря на бурю, подвергаясь опасностям, перевезла любимый прах в Рим, где впоследствии поселилась и сама, и была одной из уважаемых женщин в столице» – так описал сестру матери Сенеки один из его биографов Платон Краснов, и нет никакого сомнения, что этот образ, вместе с обликом бесконечно близкой ему матери, сформировал у будущего титана эпохи его индивидуальное представление о женщине. Именно такую женщину он будет искать для того, чтобы пройти с ней рука об руку земной путь.
     Благодаря проведенной теткой тайной работе в среде влиятельных римских политиков, он снова не испытал никаких трудностей, войдя в эту среду плавно, как горячий нож входит в масло. Таким образом, приобретающий уверенность и политическую привлекательность Сенека в очередной раз столкнулся со слишком заметной ролью женщин в его жизни и становлении, что навсегда отпечаталось в его подсознании. Женщина с ее гибкостью и всеобъемлющим взглядом на окружающий мир в его восприятии становилась не просто подругой, а непременным участником всей жизненной игры, неотъемлемым членом экипажа под названием «семья», способным выполнять такие функции, которые порой неподвластны прямолинейным мужчинам. Нетипичное для мужчин того времени общение с матерью и теткой среди прочего сформировало в тридцатилетием Сенеке желание найти в супруге подобие матери, женщину, которая будет символизировать не столько безудержную страсть, сколько неиссякаемую заботу и одобрение его начинаний. Сильные женщины, находящиеся под эгидой императорской власти, посеяли зерна уверенности в молодом разуме, но для появления на свет философа Сенеки, с усмешкой пророка взирающего и на цезарей, и на рабов, в его жизнь должны были войти и другие женщины. Таким образом, из житницы империи он возвратился в Рим заметно изменившимся и уверенным, осознающим, что ему надо и как достичь этой цели.
     Не вызывает также сомнения, что Сенека интуитивно и даже несколько наивно намеревался копировать брак своих родителей, который служил для него образцом для подражания. Кажется, именно отцовская модель привела его к несколько необычной форме взаимоотношений в семье, когда женщина, как в былые времена расцвета культуры этрусков, была свободной и непринужденной, принимала участие во всех его делах, оставаясь истинной подругой мужчины и на семейном ложе, и при обсуждении судьбоносных решений. Безупречные отношения родителей Сенеки, страстная любовь при очень ощутимой разнице в возрасте (историки говорят о чрезвычайно раннем замужестве его матери Гельвии, которая как минимум на два, а может, и на три десятка лет была моложе Сенеки Старшего), наконец, три успешных сына – впечатляющий результат семейной модели родителей. Существующие упоминания Сенеки о любви своих родителей, и особенно о любви матери к отцу (например, в его работе «Утешение к Гельвии»), также представляются неслучайными. Подсознательно Сенека жаждал таких же глубоких отношений и в своей собственной семье, стремясь повторить такое построение взаимодополняющих ролей. Да и сам он не удержался от отцовской идеи прославить род государственной или иной общественно значимой деятельностью. Уважение родительских традиций, таким образом, оказывается очень хорошим подспорьем для строительства собственного семейного здания. Косвенным подтверждением следования родительским ориентирам могут послужить семьи братьев Сенеки. И у Новата, и у Мелы были замечательные семьи, они переняли у родителей безупречные правила совместной жизни и воспитания потомства.
     Хотя о спутнице жизни Сенеки Младшего Помпее Паулине можно судить преимущественно по различным обрывкам фраз, редким упоминаниям античных авторов и самого философа, она являла собой весьма ярко выраженный и цельный образ сильной женщины с устойчивыми нравственными принципами. Сам Сенека не раз удовлетворенно подчеркивал ее многочисленные добродетели, из которых выделяются сдержанность и почти хрестоматийная, близкая к материнской заботливость. При этом незаурядность Паулины проявлялась уже в том, что наряду с очень небольшим числом представительниц элегантного пола ее охотно принимали в неформальный клуб мужчин-интеллектуалов, ведущих серьезные философские беседы и дискуссии относительно развития общества. Подобно древнегреческой гетере, она обладала блестящим умом и способностью к парадоксальным суждениям, что при утонченной красоте делало ее украшением любого собрания представителей столичной элиты. Согласно большинству исторических справок, девушка приходилась сестрой одному из немногих близких друзей Сенеки, Помпею Паулину, который сначала был командующим римскими легионами в Нижней Германии, а затем ведал продовольственным снабжением Рима. Этот незаурядный человек слыл одним из честнейших людей Вечного города. А его сестру, легендарную спутницу жизни философа, античные авторы рисуют изящной, проницательной аристократкой, продуктом высшего общества Рима, не зараженным смертельным вирусом распада принципов. Она взирала на разлагающееся общество как будто с высоты птичьего полета, сохраняя в душе чистые помыслы и оберегая окружающих ее людей. Она не могла не очаровать этого философствующего литератора, знатока темных сторон человеческой души, набирающего в римском обществе политический вес, приобретающего завидную известность и все более активно участвующего в политической жизни. Но и сама она не могла противиться безудержной энергии его тонкой и непростой натуры. И если он был глубоким мыслителем, харизматичным жрецом интеллекта, то она стала его ангелом – хранителем.
    
               Сила семьи и «интеллектуальный эротизм» Сенеки
     
     Вся жизнь Сенеки Младшего являет собой этапы честной и удивительно откровенной борьбы с собой, с тем упрямым животным, которое упрятано внутри его естества. И эта борьба потому и подкупает, вызывая уважение, что, во-первых, Сенека не стыдится ее, а во-вторых, пусть с минимальным перевесом, но все-таки одерживает победу над своими худшими устремлениями. Усилия воли философа в значительной степени направлены на обозначение совершенных граней взаимоотношений мужчины и женщины, все это он пропускает через себя, как сквозь интеллектуальный фильтр времени. Наблюдая за безмолвным, но необратимым падением института брака, который еще при благочинном Августе слыл непоколебимым, подобным неприступной крепости, Сенека превратился в одного из первых порицателей набирающего в Риме обороты семейного фарисейства и невероятного цинизма. Возможно, несколько неожиданно для современников он начал выступать за такой союз мужчины и женщины, который является плодом истинной любви. Он то с разящей иронией, то с надрывной горечью говорит о женитьбе «с целью родить детей», «чтобы иметь опору в старости или чтобы получить наследников». В то время, когда интимная распущенность женщин становится едва ли не повсеместной, Сенека «неожиданно» восхищается матерью, воспевая ее приверженность старым добрым традициям. «Ты не присоединилась к большинству женщин и избежала величайшего зла нашего века, порочности», – написал благодарный сын в своем произведении-воззвании «К Гельвии». Тут можно усмотреть не только моделирование будущей собственной семьи, но и нескончаемую внутреннюю борьбу, обжигающую и воспламеняющую мыслителя: он жаждет быть лучше, чем есть, но, по-видимому, это ему не всегда удается. Как блуждающий странник, он спотыкается и падает, но тут же поднимается, с надеждой взирая ввысь и не глядя под ноги – из боязни не справиться с собой. В его поведении немало свидетельств стоического вытеснения тайных желаний и тяжелых последствий этой внушительной душевной баталии для смятенного разума. Главное в его борьбе – святая тяга к свету, желание уйти от пороков. Он с гневом набрасывается на женщин, падких на новую моду использовать легкие изысканные ткани для того, чтобы их туники были воздушными и соблазнительными. В этом явно проскальзывает злость на себя самого, с трудом отвергающего витающие в атмосфере все более сильные раздражители сексуальных желаний. Иногда Сенека, наоборот, рисует в своих драмах слишком откровенные эротические сцены, то ли пытаясь обрести большее число поклонников, то ли таким образом сублимируя свои собственные ненасытные ощущения. Он более всего чтит разум, но постоянно борется с плотью, как простой обыватель, жаждущий телесных наслаждений. И напряженное подавление либидо для Сенеки порой очень болезненно. Он ищет нравственную спутницу жизни, но его воображение постоянно беспокоят женщины, склонные к вольностям.
     Забегая вперед, можно сказать, что самым ярким признаком подавления сексуальных импульсов у Сенеки стало тихое поощрение блудливых порывов своего ученика Нерона. Он как будто намеревался продемонстрировать обществу современников, куда может завести разнузданность и невоздержанность одного, потерявшего стыд и страх перед наказанием, человека. Но с другой стороны, не было ли в этом поведении Сенеки проявления симбиоза интеллектуального и сексуального вуайеризма? Не случайно серьезные современные исследователи, такие как, например, Отто Кифер, считают Сенеку, при всей его утонченности и начитанности, «безвольным гедонистом», пользующимся единственным девизом: «Живи и дай жить другим». И все же на деле Сенека всегда оставался гуманистом; если он и не останавливал за руку быстро взрослевшего Нерона, то лишь по одной причине – мудрец слишком хорошо осознавал бесполезность такого противодействия. Зато даже Тацит, которого трудно упрекнуть в излишних симпатиях к Сенеке, отмечал в «Анналах», что префект претория Афраний Бурр и Анней Сенека как наставники юного императора единодушно препятствовали убийствам Нероном своих многочисленных родственников. Несомненно, что эта глубоко укоренившаяся душевная мягкость и способность к высоким чувствам роднит Сенеку со своей супругой, объединяет их и формирует общее для семьи отношение к происходящему. Хотя, конечно, природная гибкость и склонность философствующего чиновника искать компромиссы сослужили ему и плохую службу, например когда по просьбе Нерона Сенека написал письмо о том, что мать императора Агриппина планирует покушение на жизнь сына-императора. Пожалуй, это самое темное и маслянистое, абсолютно невыводимое пятно на его репутации, свидетельствующее прежде всего о том, что вхождение во власть и последующая борьба за нее иногда лишает человека не только присущей ему логики, но и благородства, унаследованного от родителей. Кажется, впоследствии перебродившее сознание Сенеки сумело очиститься, и надо сказать, опять в этой регенерации разума не обошлось без женщины, его верной спутницы, которая, как магический абсорбент, удаляла грязь с его натуры и поддерживала его лучшие чувства. Неслучайно к ее словам мыслитель был поразительно чуток.
     Все изложенное выше вовсе не является попыткой критиковать противоречивую жизнь выдающегося философа, в отношении которого в истории уживаются совершенно полярные мнения. Внутренний мир Сенеки, и особенно проявления его воли к красоте, его стремление к любви, станут гораздо понятнее после представления всего спектра присущих ему качеств. Слабости Сенеки объясняют, какие надежды он возлагал на брак и какую роль в конечном итоге в его борьбе с самим собой сыграло появление в его жизни Паулины. Хотя проанализировать личность самой Паулины более сложно: достоверных данных о ней очень мало. Но усматриваются в союзе вышедшего из провинции мыслителя и дочери именитого римского аристократа очевидные вещи. Во-первых, как было отмечено, Сенека невольно пытался скопировать брак своих родителей, к чему он, очевидно, шел из-за неотвратимой зависимости воззрений. Во-вторых, в лице Паулины он нашел высоконравственную женщину, резко контрастирующую с оголтелой римской молодежью, такой падкой на наслаждения. Более того, кажется, нравственные качества подруги жизни Сенеки оказались столь высокими, что удивительным образом влияли и на него самого, заставляя меньше колебаться при выборе добрых поступков и больше избегать злых. Скиталец по подвалам низменных человеческих ощущений, он стремился к духовности Паулины как к защите, найдя в жене предохранитель от невольного срабатывания собственного несовершенного механизма. История умалчивает о том, были ли такие осечки в жизни Сенеки; важнее, в конце концов, тот факт, что он признавал их возможность, но с Паулиной чувствовал себя сильнее любых обстоятельств. Наконец, Сенека с удовольствием и духовным трепетом обнаружил в своей избраннице множество подтверждений недюжинного женского ума, той смеси остроты характера, многослойного интеллекта и юмора, в котором он сам нуждался. Могучий, но после болезни юности с явной ипохондрической прожилкой интеллект Сенеки должен был «питаться» адекватными собеседниками, непохожими на уставших от разврата и обжорства, глуповатых придворных Клавдия и Нерона. Кажется, даже законодатель мод Рима, неисправимый и утонченный развратник Петроний не мог бы составить Сенеке компанию, когда он желал освободить себя от несносной и все более тяготившей его маски тайного правителя Рима, серого кардинала при Нероне, которому больше всего хотелось навсегда оставить суету власти, предпочтя ей гармонию семейной атмосферы.
     И этот баланс пошатнувшегося душевного равновесия могла восстановить только Паулина, его любимая женщина и лучшая собеседница в том весьма ограниченном кругу избранных отшельников, с которыми мог позволить себе непринужденно общаться этот властитель дум, вынужденный покоряться обстоятельствам.
     Нельзя не заметить, что Сенека Младший являлся демонстративно-рельефной, возможно даже чрезмерно воинственной и эпатажной личностью, отнюдь не лишенной несколько наигранного апломба. Своей колоритной, вызывающей симпатии большой аудитории публичностью он порой не только раздражал многих сильных мира сего, но и явно мешал некоторым амбициозным политикам в их наивном рвении и стремлении к вершинам власти. И если период бесчинств уродливого Тиберия вихрем пронесся мимо него, то слишком изменчивые настроения беспощадного в своем сумасшествии Калигулы и особенно ненависть принцепса ко всем тем, кто был искуснее, привлекательнее и влиятельнее, не могли обойти стороной Сенеку, ставшего модным и авторитетным. Философ, сочинивший великолепное «Утешение к Марцию», вызвал зависть артиста в императорской тоге. Дион Кассий даже описывает историю, когда в отместку за восторженные оценки речи Сенеки в сенате Калигула намеревался расправиться с ним, и только ловкое вмешательство женщин, убедивших изверга в смертельной болезни оратора, позволило тому избежать смерти.
     Но беды Сенеки не закончились с убийством Калигулы. Сменивший его глуповатый Клавдий был внешне мягким, якобы равнодушным ко всему и крайне непоследовательным, тем не менее подверженным непредсказуемым манипуляциям своего виртуозного окружения, состоявшего преимущественно из обогатившихся мерзавцев. Восходящая звезда Сенеки на политическом небосклоне Рима для кого-то оказалась слишком уж болезненным раздражителем, потому-то с ним так хитроумно расправились. Именно при императоре Клавдии свершился ключевой поворот в жизни Сенеки, который только-только разменял пятый десяток. Окрепший, как молодой дуб, независимый, склонный к размышлениям чиновник находился в расцвете сил, с изумляющей легкостью преодолевая крутые ступени карьеры. Он шел по тонкой грани возможного, как бы по лезвию обнаженного для боя меча легионера.
     Избежав гибели при Калигуле, Сенека стал слишком самоуверенным и неосторожным, а его усиливающееся влияние в среде римской элиты тем временем начало затмевать слишком многих. И однажды Сенека, которого многие считали потенциальным лидером условно оппозиционной партии, очутился в эпицентре одного из многочисленных заговоров, ознаменовавшего самую мрачную веху в его судьбе. Неизвестно, насколько правдивым было обвинение в прелюбодеянии с Юлией Ливиллой (сестрой Агриппины и Калигулы, а также соперницей властвующей в то время императрицы Мессалины), но он поплатился за это восемью годами далекой ссылки и полного удручающего одиночества. Скорее всего, это ловко сфабрикованное, отдающее мерзким политическим душком дельце оказалось следствием упорной работы конкурентов. Очень похоже на то, что какой-то прозорливый интриган одним искусным ударом решил уничтожить сразу двух неугодных игроков на арене римской политики – весьма опасную из-за притязаний на власть женщину и на редкость преуспевающего сенатора, зачаровывающего толпу своим ораторским мастерством. К примеру, автор увлекательного повествования о Нероне Игорь Князький прямо указывает на то, что Сенека оказался «жертвой произвола». В возможность этой любовной связи не верит практически ни один современный аналитик, исследовавший темные закоулки римской истории. Юлия Ливилла была подлинной жрицей разврата, никак не меньшей, чем прослывшая нимфоманкой Мессалина. Эта ослепленная свободой и честолюбивыми планами женщина излучала смертельную опасность; недальновидная и слишком увлекающаяся, она раньше жила в кровосмесительной связи с братом Калигулой, а потом вместе с сестрой Агриппиной ходила в любовницах некоего Марка Эмилия Лепида, официального мужа их третьей сестры Друзиллы, участвовавшего в заговоре против Калигулы. Таким образом, профессиональное, хотя и немыслимое, сплетение имен Сенеки и Юлии Ливиллы само по себе создавало устойчивую ассоциацию разврата, тайных интриг и борьбы. Представляется совершенно невероятным, чтобы разбиравшийся в людях Сенека, очень четко ориентировавшийся в политическом пространстве, осознававший опасность даже формальных взаимоотношений с Юлией Ливиллой, наконец исповедующий определенную систему принципов, мог иметь интимную связь с этой женщиной.
     Ее образ противоречил не только его исканиям спутницы жизни, но даже общей жизненной формуле. Хотя абсолютно отрицать возможность такого приключения в жизни возвеличенного судьбой философа тоже невозможно. Наличие множества губительных сигналов, распространявшихся в столице мира подобно неизлечимой эпидемии, сексуальные флюиды и более высокий уровень мужской свободы по отношению к женской гипотетически могли толкнуть в объятия несусветной Юлии даже такого борца за мораль, как Сенека.
     Для того чтобы дать хотя бы приближенную к действительности оценку действиям Сенеки в этот период, необходимо прежде всего разобраться в том, существовал ли его первый брак, была ли у него семья до встречи с Паулиной. На этот счет имеются два полярных мнения. Так, большинство античных авторов, говоря о Сенеке, указывают, что он познакомился «со своей второй женой» в доме Помпея Паулина, и в то время ему было уже за пятьдесят, то есть после ссылки на Корсику. «Однако его ученость, опытность, утонченность манер и вкусов делали его очень приятным в обществе… и он охотно проводил время среди дам», – отмечает Платон Краснов. Он считает не удивительным, что «молодая, умная Паулина могла искренне привязаться к философу, бывшему вдвое старше ее, и выйти за него замуж». При этом в качестве доказательства того факта, что Сенека впервые женился по возвращении из Египта, историк приводит трактат «О гневе», написанный при императоре Клавдии, в котором философ говорит о своей привычке по вечерам в присутствии своей жены беспощадно анализировать прошедший день и давать жесткие оценки своим поступкам. «Жена его жила недолго и еще до ссылки философа на Корсику в 41 году от Р.Х. умерла, оставив после себя сына», – заключает далее исследователь.
     Совсем иного мнения придерживается Вил Дюрант, отмечая, что через два года после избрания Сенеки квестором он «женился на Помпее Паулине, с которой жил в редком согласии до самой смерти». Таким образом, по второй версии, он женился приблизительно в возрасте тридцати шести лет и прожил с Паулиной три десятилетия. При этом осторожный в суждениях и наиболее взвешенный в анализе Пьер Грималь замечает, что в одном из писем до ссылки Сенека упоминает о жене, которая «находится с ним». Это, впрочем, лишь доказывает наличие брака, но никак не подтверждает правдоподобности версии Дюранта, как и иных гипотез. Так или иначе, Сенека прозябал в одиночестве среди безмолвных скал острова Корсика. Хотя также возможно, что жене просто не позволили сопровождать мужа к месту ссылки.
     В любом случае, ни наличие первого брака, ни время женитьбы на Паулине достоверно не доказаны. Поэтому в повествовании об этой паре придется опустить количество прожитых совместно лет, взяв за основу отношение супругов к тем или иным событиям. В связи с этим стоит подчеркнуть, что и ссылка, и обвинения Сенеки в развратных похождениях никак не повлияли на отношение к нему Паулины, независимо от того времени, когда он с ней познакомился. Зная о ее нравственных воззрениях, можно с уверенностью сказать, что женщина не верила в эту связь Сенеки, зато хорошо знала о преступных способах устранения конкурентов в Риме. Она воспринимала мыслителя как цельный образ, как человека, занятого вещами гораздо более весомыми, нежели обывательские пересуды и сплетни. Есть еще один косвенный факт в пользу того, что Сенека в истории с Юлией Ливиллой выступил лишь жертвой и одновременно орудием уничтожения политических конкурентов, а именно: любвеобильная дочь выдающегося полководца Германика через год после изгнания была убита, окончив свою бесславную жизнь в двадцатипятилетием возрасте. А сам Сенека, уже не будучи опасным, после этого был немедленно забыт и оставлен наедине со своими переживаниями.
     В любом случае, во время суровой для тех времен ссылки Сенека прошел через окончательную трансформацию своего сознания, превратив себя в высоконравственного аскета, эдакую мужественную твердыню. Письма-утешения к Гельвии и Марции являются одним из подтверждений этого. Он обращался к лучшим женщинам, которых знал, воспевал их строго последовательное отношение к окружающему миру, восхищался ими как наиболее яркими женскими образами, излучающими свет праведности среди современниц, погрязших в повальном грехе. В этих воззваниях, конечно, присутствует и попытка скрытого убеждения современников (да и потомков) в том, что он находится в ссылке из-за наговора, а не вследствие распущенности.
    
               Могучее обаяние супружеской философии
     
     В какой-то момент Сенека и Паулина сформировали свой уникальный микромир, являющий собой противопоставление римскому обществу с его все более вольными нравами. Это тем более удивительно, что Сенека был не только представителем правящей элиты этого общества, но и символом высшей власти, одним из законодателей самих нравственных устоев. Кажется, тут его философия, как и семейный уклад (семья Сенеки фактически находилась в центре противостояния новой морали), сыграла роль оружия. Он построил свою жизненную стратегию очень дальновидного аналитика, порой, правда, уступающего обстоятельствам: с одной стороны, при его непосредственном участии был взращен дьявол во плоти, с другой – он выступил в глазах современников отрицателем веры во власть.
     Одним из интереснейших качеств Сенеки для людей, взирающих на него сквозь гигантский запыленный пласт времени, являлась его поразительная честность и объективность по отношению к себе. Он всегда знал, что должен нещадно бороться с похотливым и алчным животным, сидящим внутри его естества. Он не скрывал, что вступил с ним в непримиримую борьбу и без заискивания с потомками признавался в своих постыдных капитуляциях. При этом нельзя требовать от философа невозможного – он все-таки был и оставался продуктом своего времени и даже при сильнейшем осознанном желании оторваться от установок общества оказывался не в состоянии это совершить. Двойственная позиция Сенеки проявлялась и в методах его борьбы, которые оказывались похожими на оружие конкурентов. Например, когда он заметил, что Агриппина пытается соблазнить своего сына-императора, чтобы получить возможность влиять на него, Сенека в качестве противоядия использовал другую женщину, вольноотпущенницу Акте, которая убедила Нерона в опасности для его положения слухов о кровосмесительной связи. Однако античные авторы утверждали: сам Сенека в ключевых установках был непоколебим; ни мутная вода противоречивого времени, ни сама власть никогда не пьянили и не ослепляли его. Когда, к примеру, беспринципная Агриппина попыталась ослабить власть Сенеки, по прямому назначению используя присущее ей женское очарование, он мягко, но с неумолимой твердостью отклонил все сексуальные притязания императрицы.
     Период с тридцати двух до сорока трех лет для слегка одичавшего на задворках империи Сенеки стал временем светского становления: он с головой окунулся в опьяняющую действительность столицы, напоминающую кипящий котел злых колдунов. И хотя вначале это была лишь дань сильно постаревшему отцу, новая, насыщенная жизнь все же захватила Сенеку, а поправившееся здоровье открыло дверь в сад чувственных наслаждений. С ликованием он впитывал неведомые ранее ощущения признания, власти, интеллектуального превосходства.
     Если верно, что в этот период Сенека впервые женился, то брачными узами он связал себя во время наступления мрачной для этой социальной ячейки эпохи, когда «большая часть коренных римлян вообще избегала супружества, предпочитая проституток и наложниц череде жен». Являясь непокорным сыном того буйного времени, целеустремленный Сенека, как кажется, сумел устоять перед соблазном испытать подобные чувственные наслаждения. Жизненный уклад философа, его отношение к самой семье и родовым традициям говорят в пользу того, что он отказался пройти сквозь огненное, поглотившее многих горнило порока. Своими поступками философ пытался доказать, что человек способен подняться над животным, забывающимся в своей безудержной страсти. Единственное, чего он не мог избежать, так это своей привычки наблюдать взглядом патологоанатома за падением общества в бездну.
     Чем старше становился философ, тем яснее он представлял, что, согласившись на чиновничью карьеру, совершил чудовищную сделку, в которой всегда бывает только один проигравший – тот, кто начал игру. «Мудрому никто, кроме него самого, не нужен» – так напишет Сенека гораздо позже в письмах к Луциллию. Но кажется, мудрец лукавил, потому что в тиши своей роскошной обители он все больше опирался на Паулину и немногих друзей. С возрастом его любовная концепция еще больше укрепилась: телесную страсть все сильнее затмевала неразрывная дружба, глубокая привязанность к жене и неизменная духовная любовь, замешанная на доскональном знании друг друга. «Нет сомнения, что страсть влюбленных имеет с дружбой нечто общее, ее можно бы даже назвать безрассудной дружбой… Любовь сама по себе, пренебрегая всем остальным, зажигает души вожделением к красоте, не чуждым надежды на ответную нежность» – эти слова, написанные
     Сенекой на склоне жизни, в значительной степени обладают непосредственной интимностью и посвящены его отношениям с женой. Он видел в Паулине, более молодой и не годам мудрой, и поддержку, и страстного, способного к изысканным формулировкам собеседника, и ласковую, «домашнюю», как определили бы в современном мире, женщину. Не домохозяйку, заглядывающую в рот авторитетному мужу, и не похотливую девицу, готовую слиться с могущественным супругом по его первому требованию, а равного игрока во всем, что касалось ежедневного интеллектуально времяпровождения. И Паулина, понимая, чего от нее ожидают, искусно и артистично играла по правилам, но никогда не подыгрывала ни самому философу, ни его окружению. Их отношения даже друзьям казались органично вписывающимися в философию постижения человеческой породы миром переживаний и эмоций, перед которым все плотские страсти Рима, превращавшегося в огромный и грязный лупанарий, бледнели и гасли, как признак несовершенства духа. Он не отказывался от физической любви, но предлагал ее как некое более тонкое, изящное и наполненное смыслом искусство слияния душ и тел, несомненно более глубокое, нежели секс сам по себе. Неслучайно, сообщая о своей философии, Сенека отмечает в сочинениях: «Любители роскоши каждую ночь – как будто она последняя – проводят в мнимых радостях. А та радость, что достается богам и соперникам богов, не прерывается, не иссякает». Он недвусмысленно намекает на то, что ставит себя и свою семью выше тривиального общества современников, относит себя и Паулину к числу очень немногих, допущенных к тайне совершенства отношений и постигших высший смысл любви. В этом, кроме всего прочего, видна и установка невидимого заслона, защиты от посягательств «непосвященных». С годами общение Сенеки с миром стало настолько избирательным, что людей, с которыми он искренне общался, можно было пересчитать по пальцам.
     Нельзя не заметить, что наряду с участием в светских беседах, Паулина демонстрировала по отношению к мужу и чисто женскую, материнскую заботу, которой порой так не хватает мужчинам, прослывшим самодостаточными. В своей интимной жизни они легко могли проделать то, что современные психологи называют «отбрасыванием масок», то есть проявлять естественные чувства, не боясь оказаться непонятыми. Сенека, великий и неприступный мудрец, спрятавшийся за великолепным и радующим глаз фасадом, внутри оставался все-таки незащищенным и обласканным ребенком, ищущим в жене то самое, что в детстве ему доставалось от матери. Хотя в своих произведениях он слишком мало внимания уделяет непосредственно Паулине, порой философа «прорывает», и он без стеснения признает роль жены в поддержании его положительных самоощущений. Она часто выступала в качестве «золотого сечения», соблюдение которого превращает архитектуру в совершенство. В одном из своих писем Сенека с чувством и трогательным ликованием повествует о Паулине: «Я бежал в Номентанское поместье, бежал от города и от начинавшейся у меня лихорадки. Я велел закладывать экипаж, несмотря на увещевания Паулины. Врач сказал, что у меня начинается лихорадка, что это он узнаёт по неправильности моего пульса. Тогда я поспешил уехать, вспомнив, что мой брат Галлион точно так же, захворав в Ахайе лихорадкой, немедленно отплыл оттуда, говоря, что это не его болезнь, но страны. Я сказал это и Паулине, которая заботится о моем здоровье. И я, так как мне известно, что ее благосостояние связано с моим, начинаю заботиться о себе, чтобы заботиться о ней, и хотя мои лета давали бы мне право пренебрегать многим, однако я не пользуюсь этим преимуществом своего возраста, ибо я всегда помню, что в отношении жены я должен быть еще молодым и заботиться о себе. И так как я не могу добиться от нее, чтобы она в своей любви ко мне была благоразумнее, то я сам стал более внимателен к себе. Надо уступать таким побуждениям, и хотя условия таковы, что умереть было бы приятнее, надо стараться жить ради своих близких. Ведь доблестный муж должен жить не пока ему приятно, но до тех пор, пока это нужно. Жалок тот, кто неспособен настолько любить жену или друга, чтобы остаться ради них жить, несмотря на желание смерти… Я полагаю поэтому, что следует заботиться о себе и в старости, если знаешь, что твоя жизнь дорога, приятна и желательна кому-либо. Эти мелкие и несносные заботы заключают, однако, в себе и приятную сторону: ведь утешительно быть столь дорогим для своей жены, что ради этого быть дороже и себе самому. Таким-то образом Паулина заставляет меня бояться и заботиться не только о ней, но и о себе самом». В этом рассказе Сенека выставляет себя несколько инфантильным, но, возможно, в любви он и был таким – неприкаянным баловнем судьбы, как экзотическое растение, требующее больше внимания, чем другие обитатели цветника.
     Наверняка и сам он платил спутнице жизни той же монетой, выступая перед нею то в роли заботливого отца, то в роли терпеливого учителя и собеседника. Паулина избрала очень внятную, исключительно консервативную роль, в духе старых республиканских традиций. Именно нравственные установки этой очень последовательной и вместе с тем самобытной женщины, подкрепленные ее острым, развитым книгами и философскими беседами умом, придавали облику спутницы Сенеки особую привлекательность. Паулина практически полностью посвящала себя мужу, полагая, что функция настоящей жены состоит прежде всего в способности соответствовать ему в личной жизни, защищать его интересы и заботиться о его душевном состоянии. Она развивала свой разум так же цепко, как он боролся со старостью и дряхлением тела. Диета, неизменные прогулки и купания в холодной воде, садовые работы и даже… метание диска – далеко не философский набор средств, с помощью которых стареющий Сенека старался соответствовать своей супруге. С помощью медитации и психологических установок он, с детства крайне болезненный, заставлял себя жить полнокровной жизнью. «Мой разум силен и чуток; он спорит со мной, проклинающим старость; он твердит, что для него старость – это время расцвета», – утверждал философ. Человек, живущий такой борьбой и вечным стремлением к развитию, не мог потерять привлекательность.
     Кажется, что если жизненный девиз Сенеки и отражает его отношение к быту, то не полностью. Создавая зону покоя вокруг себя, философ позаботился о том, чтобы внутри этой четы был уют, а красота радовала глаз. Он стремился создать рай на отдельно взятом небольшом участке земли, хотя хорошо осознавал, что это вряд ли возможно. Тщательно возводимый забор, непроницаемый для чужого глаза, защищал семью Сенеки, создавал сладкую иллюзию запретного пространства для всего остального мира. Но при всей уязвимости эта идея скорлупы или панциря позволяла Сенеке наслаждаться обществом жены и избранных друзей. Принимая богатство от искусительницы – судьбы, Сенека практически не пользовался им. Ведя жизнь аскета, он спал на жестких матрацах, ел более чем умеренно, а пил лишь чистую воду. Его же «выставляемые напоказ пятьсот обеденных столов из кедра и слоновой кости», которые ставили мыслителю в вину злопыхатели, скорее подчеркивали обстановку строгого индивидуального мира размышлений, нежели служили престарелому мудрецу. Роскошной мебелью, возможно, пользовались друзья Сенеки и Паулины, но и они ко времени избиения Нероном аристократии уже слишком глубоко познали жизнь, чтобы не суметь вычленить из нее главное. Когда же подожженный рукой злодея Рим вспыхнул, Сенека после опустошающего пожара добровольно отдал большую часть своего состояния, демонстрируя свою отстраненность от земных благ. После убийства Нероном собственной матери и особенно после смерти не лишенного благородства командира преторианцев Афрания Бурра Сенека очень хорошо осознал, в какой мышеловке он оказался из-за того, что много лет назад принял предложение Агриппины.
    
               «Полное презрение к земным благам»
     
     Сенека, в отличие от недальновидного окружения Нерона, знал, что счастье заканчивается внезапно, как и все в этой жизни. Это знание мира толкало его к уходу из власти, хотя порой создается впечатление, что свою близость к Нерону, особенно после гибели Агриппины, он считал предохранителем от проникновения нежелательных людей внутрь своего мира. Но он не успел уйти вовремя. Он слишком задержался среди людей, считавших себя посланниками богов. Было слишком поздно пытаться безнаказанно начинать реализацию обновленной жизненной концепции, жизни без власти, но с опорой на приобретенные во время властвования блага. Вскормленный его же бесстрастным равнодушием тиран, уже выросший до чудовища с ярко выраженной манией преследования, не собирался отпускать своего бывшего учителя. Уничтожение Сенеки было делом времени, мудрый исследователь человеческой породы хорошо осознавал это. Он отменно подготовился к известию о смертном приговоре. Он сумел психологически смириться с наступающей смертью, распрощаться с жизнью задолго до прихода зловещего посланника Нерона и картинно, с заготовленным и мысленно отрепетированным пламенным сюжетом проиграть сцену своего ухода, превратив ее в часть вечности, в блестящий сюжет для потомков. Тут Сенека был неотразим; он знал, что умирает публично, и ему удалось увековечить себя смертью. Сенека ожидал своего убийцу, словно это он находился в засаде, а не лютый принцепс заготовил в зловещей тиши смертный приговор. Мыслитель вел себя как усталый путник, ожидающий неминуемого прихода ночи; его верная жена, ощущая тревогу за любимого человека, ждала наступления темноты вместе с ним. Уйдя в отставку, Сенека, конечно же, не верил умиротворенной тишине своего дома. Как-то он написал: «Не верь затишью: в один миг море взволнуется и поглотит только что резвившиеся корабли». Он был таким кораблем, медленно движущимся в свою последнюю гавань. И его счастье состояло еще и в том, что Паулина не тосковала, не позволяла тосковать ему самому и превратила последние годы в короткий, но блестящий период беспробудного счастья. Это счастье было порождением сильного ума, плодом могучей воли и знания мира, которые в тиши их просторных вилл создавали впечатление отдельного мира, существующего параллельно тому, которым владел Нерон.
     «Время, прежде расходуемое на управление садами и владениями, отныне должно быть посвящено внутренней жизни» – эти слова из трактата «О краткости жизни» Сенека на рубеже возвращения из ссылки адресовал брату Паулины. По прошествии почти полутора десятилетий эта формула понадобилась ему самому, чтобы суметь перейти на новый уровень бытия. Но нутром он ощущал: уже слишком поздно, слишком глубоко затянула его безжалостная трясина власти. И пусть лукавый Нерон отказал в отставке человеку, который обладал и сильным влиянием при дворе, и редчайшей для живущих способностью отстраниться от мирских забот. Тем не менее окрепший физически и морально за годы отчаянной борьбы за власть и гонки за высоким положением в обществе Сенека продемонстрировал поистине уникальную силу воли – в решительном, хотя и запоздалом отказе от власти. Резко возросшая опасность непредсказуемого принцепса, самодостаточность семьи и настойчивое желание удалиться от кровавой суеты римского Палатина толкали философа под предлогом ухудшения здоровья на отмежевание от власти.
     Почему он сделал этот шаг лишь после смерти Афрания Бурра, вместе с которым философ был способен противостоять Нерону, поддерживая баланс сил? Может быть, потому, что, как для всякого мужчины, самой важной жизненной задачей для него оставалось признание главного дела жизни, которым, естественно, была не власть и не накопительство. Ради философии и литературы Сенека пришел во власть, использовал ее в качестве исключительной трибуны, с которой смел и мог вещать миру. Теперь же, признанный и прославленный, взлетевший над Римом, подобно одной из его упоительных легенд, престарелый и несколько утомленный государственными обязанностями властелин умов мог прожить остаток жизни в кругу семьи. Жена и близкие друзья понимали, чем вызвано это решение, они безоговорочно поддерживали его.
     С того времени Сенека пребывал в тени своих прежних деяний во власти, лишь изредка оказывая влияние на события только в тех редких случаях, когда дело напрямую касалось семьи: он, к примеру, приложил руку к назначению брата своей жены Помпея Паулина на должность управляющего сбором налогов в казну. Знаменитый философ после удаления от дел практически не жил в столице, предпочитая загородную тишину, беспредельное спокойствие и тихую, размеренную жизнь частного лица. Теперь уже, вкусив власти сполна, душой осознав ее дьявольское начало, он хотел было выйти из игры, подобно Марку Агриппе или Меценату, жившим при дворе Августа и отпущенным им на покой. Но было слишком поздно строить безопасное убежище для себя и своей семьи; слишком многих завистников он нажил, находясь у штурвала империи; слишком многие завидовали его несметным богатствам, пусть даже он не пользовался ими. Да и Нерон мало походил на Августа. Поэтому стареющий Сенека лишь отдыхал в тени, не пытаясь скрыться, спрятаться совсем.
     Философ, более всего почитавший два искусства – жить и умирать, – оставил немало рельефных подсказок для тех, кто хотел бы пройти свой путь вдвоем со спутником жизни. «Его философия обретала новое измерение, состоявшее в достижении “счастливой” жизни» – так расшифровывает мыслительные устремления философа Пьер Грималь. И в этом смысле семья как нельзя лучше отражала образ жизни законодателя обновленного философского течения. Сама семья в его миропонимании принадлежала тому феноменальному оазису, который пробуждает желание наслаждаться жизнью и созерцать ее в первозданных формах, лишенных напыщенности и декоративности. Сенека, даже поглощенный властью, не раз упоминал, что жена находится рядом с ним, подчеркивая важность этой близости для него.
     Да, он окружил себя и свою семью невиданной роскошью, но старался не замечать шикарных декораций и почти не пользовался своим положением. Он с пафосом писал трактаты «О благодеяниях» и «О счастливой жизни», утверждая, что ни оскорбления, ни упреки не тревожат его сознания. Но конечно, он лукавил, и за бессмертной мудростью прятался сомневающийся, колеблющийся, но отчаянно борющийся со своими слабостями человек. «То, что он был миллионером, замечалось скорее по его обстановке, чем по его привычкам», – указывает Вил Дюрант, добавляя, что «немного найдется в римской литературе книг, пытающихся с такой же прелестью и с такой же светскостью приспособить стоицизм к нуждам миллионера».
     Сенека не оставил учеников, не продолжил род. Истинная причина неполной семьи неизвестна, она могла являться и следствием болезни одного из супругов, но могла и отражать более поздние воззрения философа на вопросы жизни и смерти. К примеру, исследователь жизни философа Платон Краснов упоминает, что у Сенеки был сын, «умерший незадолго до его изгнания». Описывая душевное состояние философа, историк сообщает следующую подробность: «Незадолго перед тем потерявший жену, Сенека всего за несколько недель до ссылки лишился и единственного сына, умершего на руках своей бабушки». Чрезмерно увлеченный приобщением к мудрости, он, возможно, не желал больше отвлекать свой разум от заманчивых размышлений о вечности, вписывая в кажущиеся ему пределом умиротворения философские беседы только жену, женщину редкой выдержки и благородного ума. Возможно, их духовное счастье и радость возвышенной близости в последние годы жизни мыслителя объясняют и прощают этот семейный изъян. Стоя по колени в кровавой жиже, впитывая запахи разложения, Сенека, возможно, опасался произвести на свет ребенка, которому придется увидеть глубину человеческого падения. Да и воспитание Нерона могло сыграть свою негативную роль: если он не справился с чужим ребенком, имея огромные полномочия воспитателя, то есть ли гарантия, что его собственный, который с ранних лет столкнется с бесчисленным множеством искушений, не заставит его сожалеть о продлении рода.
     Многие авторы детально описывают сцену смерти Сенеки и отчаянную попытку самоубийства полностью солидарной с ним Паулины. Не претендуя на повторение мыслей Тацита или других древних мастеров пера, обратим внимание на некоторые детали. Получив от мстительного Нерона приказ покончить с собой, Сенека, согласно описаниям, обратился к друзьям и к жене, говоря им, что ничего иного от изверга ждать не приходилось и уничтожение своего учителя было для него лишь делом времени. Крепко обняв жену, подавленную горем, терявшую и душевные, и телесные силы, философ стал умолять, чтобы она из любви к нему стойко перенесла удар, повествует Тацит. Но на самом деле сейчас не столько жена и друзья нуждались в помощи, сколько Сенеке требовались та выдержка и стойкость, о которых он столько твердил. И только его жена осознавала, что в этот последний и неумолимый час для Сенеки красивая и достойная смерть важнее всего на свете, она перевешивает на чаше весов всю его жизнь, ибо она либо подтвердит на деле все его установки, либо перечеркнет все. Никто лучше Паулины не знал, насколько этому гению философии, так же как и другим смертным, присущи человеческие слабости и сомнения. Сенека сам недвусмысленно признался в этом, заметив Паулине, что «настал час, когда надо показать не на словах, а на деле, какое поучение я извлек из моих философских занятий: не может быть сомнений, что я без малейшей горечи, а наоборот, с радостью встречу смерть». И ради своего мужа и друга эта женщина решилась на крайний шаг, на самую невероятную помощь, которую один человек способен оказать другому, – на смерть рядом с ним.
     Был ли престарелый философ способен самостоятельно справиться с ситуацией или женщина интуитивно уловила последний призыв о помощи и ободрении в этот столь трудный для него миг? Одна из самых умных женщин своего времени, она не могла не знать, какой удар столетие тому назад нанесли предсмертные мытарства и недостойная кончина славе блистательного оратора Цицерона. Поэтому она сделала упреждающий шаг, в основе которого была смесь сильных эмоций и беспредельного мужества, поддерживаемого разумом. «Я дал тебе, Паулина, совет, как тебе провести более счастливо твои дни, но ты предпочитаешь доблестную кончину; я не стану оспаривать этой чести. Пусть твердость и мужество перед лицом смерти у нас одинаковы, но у тебя больше величия славы» – эти слова приписывают Сенеке, их он якобы произнес в ответ на решение Паулины. Должен был ли он силой остановить женщину, которую он так страстно любил? И не воспользовался ли тут Сенека силой своей любимой, окрыленной бесстрашием и желанием не видеть падения или даже мимолетной слабости мужа?! Конечно, своим ответом Сенека признал, что его дух все же трепещет пред неминуемым полетом в небытие. Но кроме того, он тотчас осознал, насколько величие и благородство его жены способно приблизить их обоих, но прежде всего его, к вечности. Не лишенный позерства в жизни, он задумал сыграть роль до конца – ив смерти; в этом проявилась и его необыкновенная, почти сверхъестественная сила и одновременно – удивительная слабость. Потому что он очень хорошо понимал, сколь обычным среди тысячи смертей станет его собственный уход, но каким резонансным событием для потомков и каким могучим ударом для Нерона окажется двойное самоубийство – его и Паулины.
     Когда им обоим вскрыли вены на руках, Сенека велел перерезать себе сосуды и на ногах. После долгого мучительного прощания с Паулиной умирающий мыслитель попросил перенести их в разные комнаты и поместить себя в горячую ванну. Говорят, до последнего вздоха он заставлял записывать свои слова – слова человека, медленно уходящего в царство духов. Не в последнюю очередь благодаря жене Сенека сумел смертью прославить свое имя даже больше, чем всей жизнью. Он так и не узнал, что жестокий принцепс, узнав о желании Паулины умереть вместе с Сенекой, тотчас приказал спасти ее и сумел возвратить к жизни эту неординарную женщину. «Оставшись вопреки своему намерению в живых, она вела жизнь похвальную, вполне достойную ее добродетели, а навсегда сохранившаяся бледность ее лица доказывала, как много жизненных сил она потеряла, истекая кровью», – написал о ней Платон Краснов. Паулина, которая одарила несгибаемого стоика божественным светом своей любви, пережила его лишь на несколько лет, создав своей жизнью и смертью священную элегию любви, достойную легенды.
     Задолго до смерти Сенека осознал величие своей философской миссии, хотя только за несколько лет до вынужденного ухода в обитель духов сумел отдаться своему призванию сполна. «Эпикур учит, что мудрец может заниматься общественными делами, если этого требует их важность; Зенон же находит, что мудрец должен ими заниматься, если только не будет к тому особо важных препятствий; но и Зенон, и Хризипп гораздо более оказали услуг человечеству, живя в стороне от дел, чем если бы они занимались военным делом или управлением государством» – так тонко ответил философ на упрек в том, что слишком мало внимания уделяет государственным делам. Это было его девизом, который безоговорочно принимал только один близкий человек – его жена.
     Таким был Сенека, о котором Вил Дюрант сказал, что «идеи ему были более интересны, чем люди». И такой была его спутница, не пожелавшая пережить своего знаменитого мужа и увековечившая этим поступком свое имя, имя женщины, способной не только оказать влияние на творческую деятельность своего легендарного мужа, но и пройти свой путь до конца, имя женщины, которую Мишель де Монтень назвал одной из «трех истинно хороших» в истории. Оба же супруга, выказав в своей жизни и смерти такое величие, заслужили пусть не Свет, но вечный Покой.

            Рихард и Козима Вагнер
    
         Тот, кто дает радость миру, стоит еще выше над всеми людьми, чем тот, кто завоевал целый свет.
     Рихард Вагнер
    
         Хотя судьба отвела Рихарду и Козиме Вагнер не так уж много лет совместной жизни в сравнении с другими парами – тринадцать лет в браке и еще около семи лет скрываемой от всех пламенной любви, когда каждый из них состоял в браке с другим человеком, – их вполне можно считать «половинками» друг друга. И хотя у каждого из двоих до встречи была своя жизнь, каждый прошел через стремнины собственной семейной модели, Рихард, этот вечно бушующий водопад страстей, нашел наконец тихие, умиротворяющие плесы в смелой и пылкой душе Козимы. Возник большой чистый поток, отважно пробивающий себе дорогу к новым граням самопознания. Супруги, конечно, не были идеальными, часто презирали мораль, что дано лишь сильным и отважным, знающим себе цену и уверенным в своей цели. Они, бывало, поступали с окружающими людьми совсем не так, как желали и требовали, чтобы поступали с ними самими. Порой они даже приносили боль отдельным людям, не щадя и не жалея чужих чувств, – это было результатом вынужденных отношений с внешним миром, от которого они зависели и которому несли свою правду, свою мораль стойких и непримиримых. Но из своей семьи они сумели создать крепость, неприступный и несокрушимый плацдарм с возвышающимся над ним знаменем одухотворенности, а их любовь позволяла им вести успешную войну со всем остальным миром. Независимо от морали, которую исповедовали эти дерзкие люди, их отношения, безусловно, заслуживают пристального внимания и искреннего уважения: музыкант, влияющий на политику, реформатор оперы как жанра и кажущийся почти всем, кроме своей спутницы жизни, несносным и невероятно высокомерным человеком, и его мудрая женщина, муза, подруга и первая поклонница, бывшая на двадцать четыре года моложе, прожившая почти на полстолетия дольше и посвятившая большую часть жизни на продвижение в мир идей своего избранника.
    
               Сложный путь навстречу друг другу
     
     Рихард Вагнер был выходцем из семьи небогатого чиновника, частые перемещения которого определенно отразились на детстве мальчика, поставив его перед необходимостью постоянно вживаться в новые коллективы сверстников и вселив в него ощущения болезненности. Однако это также был путь к самостоятельности, порождающий уверенность в себе и высокую самооценку, благодаря которым юный Вагнер позже чувствовал себя комфортно в любом окружении, безбоязненно устремляясь на осаду новых и новых городов, которые он пытался покорить в течение всей своей сумбурной жизни. Кажется, из смущавшей родителей детской болезненности Рихарда происходит и навязчивое стремление компенсировать хилость и несколько угнетающее отставание в росте от сверстников привлекательностью на редкость сильного духа, недюжинных знаний и необыкновенной широтой кругозора. Пропорционально его многочисленным болезням возрастала тяга к поглощению серьезной литературы, все чаще появлялись и ранние мысли о возможностях самовыражения. Это вовсе не покажется случайным, если пристальнее взглянуть на количество успешных творческих личностей, с которыми юноша близко соприкасался. Непрестанные беседы об искусстве в родном доме, внезапно охватывавшее Рихарда восхищение той или иной формой самовыражения, общение во время посещения концертов – все это сделало свое дело, создав вокруг искусства ореол величия. Они же стимулировали и внимание к классике, философии, эстетике и истории, создавая атмосферу интеллектуального обаяния, возбуждая жажду сиять в своем микромире, который со временем должен был расшириться – до мировой аудитории.
     Важным моментом в формировании характера Рихарда Вагнера оказалась ранняя смерть его отца; отчим же, который был актером и писателем, сумел привить юноше с развитым воображением любовь к музыке и театру. В становлении этой одухотворенной, порывистой натуры с неослабевающей потребностью творить невозможно переоценить роль раннего прикосновения к музыке и искусству. Благодаря отчиму и его богемно-возвышенному окружению Рихард оказался насквозь пропитанным музыкой Бетховена, он самозабвенно полюбил оперы Вебера, вхожего в их дом. Биографы композитора уверены, что именно Вебер оказал неизгладимое влияние на формирование взглядов молодого человека, наметив цель, к которой стоит устремиться. В пятнадцать лет Рихард уже сочинил первую трагедию. Говорят, чашу его тонкого восприятия переполнило услышанное и увиденное – исполнение музыки Бетховена оркестром Гевандхауза, после чего юноша твердо решил стать композитором. Но, пожалуй, главное, что он вынес из юношеского периода, – это понимание необходимости разностороннего развития собственной личности, в отношении к которой он уже тогда начал испытывать чувство обожания и неестественной эгоцентрической восторженности. С каждым своим новым творческим порывом он все больше будет терять чувство земного притяжения, чувство реального, что прямо отразится на его будущей семейной жизни.
     Небезынтересным в бурной биографии Вагнера является его надменное и порой даже предвзятое отношение к университету, да и вообще к любым авторитетам. В стенах учебного заведения его духу было явно тесно, он уже в юном возрасте демонстрировал решительный отказ от шаблонов и догм. Молодой Вагнер не мог втиснуть свое слишком широкое, рельефное мировоззрение в рамки какой-либо школы, что свидетельствует, прежде всего, о насыщенности его детского и юношеского периодов. К тому времени он уже был готов к самостоятельным поискам, но ключевым моментом явилось верховенство собственного волевого импульса, способность отвергать и презирать все навязываемое силой, в том числе систему ценностей. Кажется неслучайным и знакомство неоперившегося Вагнера с революционерами – ив молодости, и в более зрелые годы в нем неизменно присутствовала тяга ко всему экстраординарному, резонансному, возмущающему общественный покой и сознание успокоенного бюргера. В душе он всегда оставался мятежником, поэтому семья для него должна была играть роль амортизатора, а не дополнительного возбудителя и без того воспаленного мозга. Безотносительно к его творческим достижениям повышенная возбудимость и взрывоопасность его натуры превратились в основные формы влияния не только на творческую элиту, но и на женщин, с которыми пересекался его жизненный путь. Когда музыкант-скороспелка в возрасте двадцати одного года мастерством исполнения добился невероятного внимания к своей персоне и занял место дирижера в Магдебургском театре, его самооценка взлетела до небес, иллюзорностью затмив реальность. Познакомившись после серии успешных выступлений с блиставшей в то время актрисой Минной Планер, он начал долгую осаду девушки. В этом его невероятном упорстве, непрестанном прессинге мужской ураганной силы, непреложном желании и не подлежащем сомнению решении прослеживается главная форма его взаимоотношений с миром. Против такого шквала страстей, к тому же втиснутых в рамки утонченного ухаживания, могла бы устоять разве что мраморная статуя. В Рихарде, по всей видимости, каждая особа прекрасного пола ощущала глубину океана едва маскируемых страстей.
     Но, кажется, молодой музыкант перехитрил сам себя, когда после двухлетней осады дождался капитуляции и женился. Он всегда был азартным игроком, и в случае с актрисой Планер просто заигрался: очевидно, ему, как во всем, к чему он приступал, важно было добиться задуманного. Он ошибся лишь в одном: добиться и победить вовсе не обязательно означает переделать. Неуравновешенная и постоянно взвинченная Минна видела в нем лишь преуспевающего дирижера, а в перспективе – создание уютного гнездышка, в котором тепло благополучия способно заменить трепет трогательной и прерывистой, как дыхание, любви. Она, как бывает в большинстве тривиальных браков, искала твердой руки, на которую можно было бы опереться. В обществе, где брак для женщины служил эквивалентом успешности, ей необходим был кто-то, кто мог заботиться, внимательно выслушать, остудить обуревавшие ее эмоции. Но неискушенный Рихард при всей своей пленяющей твердости тоже искал опору, в его тайных бессознательных мечтах супруга, которая была старше его на четыре года, должна была играть роль матери, поддерживающей его творческие искания и направляющей на некие ошеломляющие не только музыкальное сообщество, но всю европейскую сцену подвиги.
     Поиски самого себя и возможностей влияния на неподатливое общество вместо создания устойчивого, стабильного положения быстро разочаровали и измотали обманувшуюся в ожиданиях женщину. Тем более что сам Вагнер придерживался в отношениях с женой известной немецкой догмы, выражавшейся в недвусмысленном мужском лидерстве при управлении семейным кораблем. Освоить же тайные способы влияния на мужчину первая жена композитора не сумела – она, как и сам Вагнер, была слишком занята собой и своими ощущениями. Кроме того, Минна натолкнулась на непрошибаемое намерение мужа оставаться полным хозяином своей судьбы, совершенно не считаясь с желаниями близких людей. Этот человек с детства пестовал в себе такое несусветное самомнение, что отталкивал от себя даже родственников. Он, кроме того, оказался не подарком для жаждущей размеренной жизни Минны и в вопросе сохранения верности, причем колоритные истории его амурных похождений всякий раз имели скандальный оттенок, убивавший остатки чувства Минны. Но эта женщина была удручающе одиноким существом, поэтому и предпринимала отчаянные попытки воссоединения с мужем, которого в душе считала нерадивым и недостойным ее, к тому же предателем. Описывая в автобиографии «Моя жизнь» злоключения своей первой семьи, Рихард Вагнер отмечал, что именно жена вынудила его отправиться за музыкальным счастьем в Париж, упрекая в несостоятельности «жалкого писаки и дирижера захудалых концертов». В то время, в начале своего творческого пути, ему, честолюбивому и все-таки сомневающемуся в своих возможностях, необходима была, как уже упоминалось, женщина, умеющая играть роль матери, которая сохранила бы и усилила его самооценку, сумела бы воодушевить и, главное, понять творческие порывы спутника жизни. Минна же злонамеренно пыталась опустить зарвавшегося мужа на землю и, как отважный пожарник, старательно тушила в нем огонь творчества, намереваясь сделать из мужа успешного буржуа.
     Неудивительно, что при таком отсутствии духовной связи между ними Вагнер, во время очередного примирения, больше радовался встрече с их собакой и попугаем, нежели с женой. Совместная жизнь этих двух людей ясно продемонстрировала одно: их духовные миры были абсолютно разными и разобщенными, они находились на противоположных полюсах, а прислушиваться к голосу друг друга ни у кого из них не хватало ни желания, ни чуткости, ни такта. Интимной идиллии в таком союзе не могло быть априори, а обоюдная тяга к роскошной жизни не соответствовала способности Вагнера зарабатывать денежные знаки, как и способности Минны ободрять мужа и проявлять терпение. Единственное, что их связывало, – беспросветное, тяжелое, как свинцовый панцирь, одиночество каждого в отдельности, из которого сам Вагнер пытался выбраться с помощью клокочущих в нем гейзеров творческих идей и в котором невротичная Минна сгорала, как щепка, попавшая в доменную печь. Минна была настолько несчастна в жизни, что это отразилось даже на ее удивительно нервной собачке, в сердцах прозванной друзьями Вагнера «сумасшедшим Пепсом». Их семья была очевидной для всех ошибкой молодости и только усугубляла тяготы их сосуществования, никак не облегчая психологических проблем каждого. Оба они не сумели рассмотреть в попутчике перспектив, и особенно это непростительно Вагнеру, который, будучи по жизни сумрачным разрушителем, исковеркал жизнь Минны, приблизив ее раннюю смерть.
     Козима же, которая была на двадцать четыре года моложе композитора, представляла собой совершенную противоположность Минне. Внебрачная дочь известного и влиятельного в обществе венгерского композитора Ференца Листа, она воспитывалась в атмосфере духовного превосходства и ярких, порой революционных идей. Несмотря на восприятие самим Вагнером обеих дочерей Листа как «подростков-девушек», производивших впечатление «чрезвычайно застенчивых» молодых особ (об этом он вспоминал, описывая первое знакомство с ними), Козима формировалась уверенной и сильной личностью. Оценка Вагнера неудивительна, ведь в это время уже достаточно зрелый композитор был захвачен коротким любовным романом с Матильдой Везендонк, вдохновительницей его оперы о Тристане и Изольде.
     Дочь Листа росла в атмосфере одухотворенности и благодаря вниманию отца постоянно находилась в гуще творческих событий, как и сам Вагнер в юности, поэтому прониклась духом музыкального реформаторства. Круг ее общения с раннего детства – творческая элита, с осознанием собственного интеллектуального могущества взиравшая на будущее искусства. Это, конечно, отразилось как на ее самооценке, так и во взглядах на мир, более раскрепощенных, чем у большинства современниц. Ее матерью была писательница Мари д’Агу, которую Арсен Меликян в своем повествовании о Вагнере и Ницше без обиняков называет светской львицей. Эта оценка крайне важна, ибо объясняет поразительную женскую смелость Козимы, поверившую в любовь во внебрачных отношениях. Она в чем-то повторила судьбу своей матери и, как истинное дитя богемы, жила шокирующе бесстрашно, ничуть не опасаясь общественного мнения, осуждения окружающих или уличных сплетен. Кажется, по своим внутренним убеждениям относительно роли и возможностей женщины в обществе и в семье она бы гармонично вписалась в середину XX столетия. Знакомство с окружением отца, которого не почитали в музыкальной среде разве что ханжи да редкие дилетанты, наложило глубокий отпечаток на ее восприятие искусства и построение особой системы ценностей. Лист был истинным эстетом и оказывал влияние на формирование взглядов всей культурной элиты Европы, его же искренняя привязанность к детям способствовала тому, что им передалась часть его внутренней силы и, самое главное, духовное начало как главный жизненный ориентир. Это стало ключевым моментом в отношениях Козимы и Рихарда. В системе координат Козимы духовное и возвышенное являлось краеугольным камнем бытия и неотъемлемой частью тонкого ощущения души Природы, редкой и пленяющей способности чувствовать красоту мира. Тем более удивительно, что ее женская одухотворенность никак не соотносилась с общественной моралью – факт, свидетельствующий о недюжинной и явно несвойственной женщинам того времени душевной силе. Это все чудесным образом совпало со взглядами всегда мятежного Вагнера, который свое восхождение к вершинам духа и музыки во многом построил на публичном низвержении других авторитетов, насмешке над общественными нормами. А уж о простейшей житейской морали он судил исключительно с позиции своей духовной силы: он презирал все, что был в силах презреть (кстати, возможно, именно невообразимая и отталкивающая асоциальность композитора вдохновила Ницше, которого Вагнер также недальновидно отверг, на создание его афоризмов о морали).
     С одной стороны, Козима вышла из среды, в которой блеск интеллекта был необходимой частью личности, с другой стороны – это парение над суетливым обывательским морем создавало чувство если не пренебрежения по отношению к окружающим, то во всяком случае устойчивое желание игнорировать общественное мнение. Сама среда ее обитания требовала духовной самодостаточности, способности противопоставлять собственную мораль требованиям общества, порождала ощущение постоянного соприкосновения с великим. Иллюзия совершенной свободы, помноженная на глубокие разносторонние знания, приобретенные и с помощью окружающих, и самостоятельно, стала источником эгоцентризма определенного типа, когда человек сам становится выразителем более сильной воли, чем воля массы-общества. Таким образом, это было не столько презрение к людям вообще, сколько презрение к авторитетам – важное качество для всякого, кто намеревается блистать и влиять на окружающий мир.
     Так как каждый из наших героев повести о любви к моменту эпохальной встречи прошел свой собственный путь построения семейной ячейки, этому моменту стоит уделить особое внимание, поскольку мотивы семейной несостоятельности каждого не только срывают покрывало тайны с некоторых сторон их личностей, но и во многом объясняют, как им удалось начать новый отсчет в любви и все-таки создать удачную модель отношений, воспользовавшись судьбоносным шансом.
     В отличие от Рихарда и Мины, вторая пара – Козима и Ганс фон Бюлов – представляет совсем иную формулу отношений. С одной стороны – Козима, женщина с сильной волей, огненной страстью и желанием жить, а с другой – натура ее мужа, творческая и на редкость благородная, но слишком романтичная и невообразимо слабая и безвольная. Даже дети оказались тут слишком слабой цепью, чтобы удержать рвущуюся на свободу духовную страсть Козимы, увидевшей в Рихарде Вагнере именно того, кого она неосознанно искала.
     И если для Ганса фон Бюлова, как и для Мины, мнение окружающего мира значило очень много и заставляло действовать в максимальном приближении к этим одобряемым ими правилам, то для Рихарда Вагнера и Козимы общественное мнение не значило ничего, когда на карту было поставлено их личное счастье, а парус поймал ветер удачи. Первые были слишком слабы, чтобы обрести свободу и самостоятельность в действиях; вторые были слишком сильны, чтобы оглядываться на остальной мир. Минна ужасалась самой мысли о разводе (хотя Вагнер предлагал), ибо что скажут люди?! Козима, очарованная любовью, осознанно и спокойно преступила через узы связывающего ее брака, ее отношение к внешнему миру выражалось в холодной отстраненности и духовной сосредоточенности. Как и в случае с Вагнером, ничто внешнее не было способно повлиять на нее.
    
               Отблески духовности
     
     Духовное родство и схожесть в восприятии мироздания у этой пары в значительной степени определялись беспощадными суждениями об авторитетах и презрением к общественной морали. Это очень дерзкое качество достигло кульминации, когда Вагнер возомнил себя пророком от музыки – с того времени семья могла общаться и принимать лишь тех, кто без оглядки восторгался творчеством композитора, неустанно поднося Вагнеру венки триумфатора и сочиняя все новые и более сочные дифирамбы. Этой кульминационной точкой самолюбования стало отвержение Ницше, в котором ослепленный блеском собственной персоны Вагнер не рассмотрел гения, а хотел видеть лишь подобострастного поклонника. Это тем более изумляет, ибо Вагнер, разменявший седьмой десяток, ощущал неподдельную мощь таланта молодого базельского профессора, которому минуло двадцать пять. Впрочем, вовсе нельзя исключать, что в отношениях Вагнера и Ницше со временем появился как раз привкус ревности. Ведь Вагнер, даже будучи уверенным в себе мужчиной, видел, что юный философ пленен его женой Козимой. Ницше был одним из очень немногих людей, допущенных в семью Вагнера, и какое-то время даже преданно исполнял поручения по подготовке к семейным праздникам. Но так же верно и то, что не дающая повода к ревности Козима была более чем на два десятка лет моложе престарелого композитора, и он, чувствуя тайную любовь философа к своей жене, по-видимому, не стремился испытывать судьбу.
     Может показаться удивительным, что чудовищное самомнение Рихарда Вагнера ничуть не смущало Козиму. Напротив, оно, кажется, лишь подзадоривало ее. Выросшая в творческой теплице, она с детства чувствовала сопричастность истории, и Рихард, превосходящий ее отца по степени воздействия на общество, казался ей живым гением. «Что касается моего здоровья, я – особенно знатокам дела – представляюсь экземпляром особой человеческой породы, какому предстоит долгая творческая жизнь… Мне требуется много времени – ведь все, что я ни пишу, является в превосходной степени» – так упивался собой Рихард Вагнер в пространных размышлениях о здоровье. И так было во всем: о чем бы ни заводил разговор Вагнер, он всегда сбивался на тему своего величия, захватывая внимание окружающих. И если принять во внимание, что в любом обществе этот человек с бурлящей внутри энергией был центром внимания, можно представить себе и ошеломление окружающих, и гордость жены. Стоит к тому же признать и дальновидность этой женщины: она рассмотрела в нем гения задолго до того, как много раз освистанный и не принятый Вагнер, по словам Даниэля Галеви, «преступил невидимую грань, после которой для человека наступают дни вечной, бессмертной славы». В нем ее покорила неистовая сила и бесконечная энергия, не зависящие от признания; он закружил ее, как вихрь, жаждущий счастья никак не меньше, чем славы и побед над всем миром.
     Нельзя не признать, что Рихард Вагнер с самого начала своего шествия был настолько удален от всего остального мира, настолько занят самосозерцанием, творческими поисками и продвижением своих идей, что для него найти спутницу жизни казалось делом крайне сложным и даже маловероятным. Ведь, по собственному признанию в автобиорафической «Моей жизни», «со  смертью матушки порвалась последняя кровная связь со всеми братьями и сестрами, живущими своими особыми интересами». Он ни с кем из родных не был близок, и связь духовная, родство взглядов на мир в такой ситуации приобретали наибольшее значение. При этом поверим замечанию Ганса Галя, утверждавшего, что Рихард Вагнер не мог долго выносить затворничества. Похоже, он, не вынося людей с их мирскими помыслами и незадачливыми устремлениями, при этом не мог обходиться без них, так как должен был питаться чьим-то восхищением, должен был блистать, словно звезда на небосклоне. Именно эта жажда заставляла его перемещаться из города в город в поисках сногсшибательных ощущений в виде всеобщего признания и поклонения. Именно это стремление одержимого и полубезумного гения заставило его написать странные строки об уничтожении «Зигфрида» после трех постановок. В своей неуемной жажде бессмертия Рихард Вагнер раздваивался, насыщая свое творчество привкусом деструктивного, брызгая на мир фонтанами желчи, но делая это для создания завораживающего обрамления к собственной личности. С появлением в его жизни Козины свершилось чудо: она сумела создать в их семье такую гармонию, что сняла инфантильную тоску композитора по дому, а своим постоянным восхищением заполнила те трещины в его душе, сквозь которые сочились омерзительные испарения цинизма и черствости, являвшиеся отражением его нереализованных творческих желаний и долгой непризнанное™. Женщина дала мастеру второе рождение, переведя его на новую ступень творчества, на уровень спокойного, даже отстраненного созерцания мира, наполненного осознанием своего творческого гения. Он перестал беситься и бежать от познанных городов, как от чумы, с обретением Козимы и общего дома он наконец получил ту недостающую ему целостность и возможность сосредоточиться на творчестве.
     Духовная сфера Вагнера была настолько цельной и покрытой невероятно прочной скорлупой, что это позволяло ему всегда идти напролом, не пугаясь слухов и создавая непрестанные волны резонанса вокруг своего имени. И кажется, это абсолютно устраивало и Козиму. Общая и нерушимая канва их взаимоотношений сформировалась благодаря бесконечному доверию и преданности друг другу, эта уверенность каждого из них не могла быть поколеблена ни общественным мнением, ни газетными дрязгами. А поводов для последних было предостаточно. К примеру, Рихард бесстрашно ввязался в сомнительные отношения с юным баварским королем-гомосексуалистом, ничуть не опасаясь за чистоту своего имени. Речь тут, конечно, идет не об интимной связи с монархом, которая представляется маловероятной, а о несносной эпатажности откровенно смеющегося над всем миром Вагнера, который, кстати, при каждом удобном случае вторгался в область политики, чем неизменно вызывал на себя огонь и, как правило, был вынужден ретироваться с той же поспешностью, что и от наседающих кредиторов.
     Но Козима в своем стремлении к абсолютной свободе пошла еще дальше, когда, будучи замужней женщиной, имея от первого мужа детей, решительно пошла на роман с Вагнером. В этой парадигме наблюдатель сталкивается отнюдь не с падением нравов, а с феноменальным, не поддающимся объяснению никакими критериями морали XIX века доверием женщины к своему мужчине. Их эмоциональное и духовное взаимопроникновение оказалось настолько сильным и всеобъемлющим, что отпала необходимость в каких-либо доказательствах, – это может быть аргументировано лишь верой в великую любовь. Истосковавшемуся в поисках подруги-матери Вагнеру эта любовь была необходима, и в том числе для продолжения творчества; сильная же натура Козимы угасала в рамках бесхитростной версии светского семейного равновесия с фон Бюловым, которое должно было – но никогда не могло – заменить гармонию, создаваемую слиянием душ и стремлений.
     Резонансно-скандальные выходки Вагнера постоянно сопровождали его противоречивую, саркастически возвышающуюся над всей Европой фигуру. Но и его политические игры, и неприкрытый, порой чудовищный антисемитизм, и кажущаяся художественная инфантильность, под мнимым воздействием которой он неизменно негативно отзывался о выдающихся музыкантах и поэтах, являлись не чем иным, как компенсацией продолжительной психической тревожности. Последняя же стала следствием слишком долгого ожидания успеха, безоговорочного признания и славы, следствием усталости от неравной борьбы с армией кредиторов на фоне болезненного тщеславия. И в этой связи бескомпромиссная поддержка Козимы оказалась живой водой и мол од ильными яблоками. Женщина не только поняла своего избранника, но и навсегда отважно осталась в его лагере. Если Минну воротило от непонятных и чуждых ей амбиций композитора, то Козиме, дочери такого же неистового творца музыки, тщеславие мужа было близко и понятно. Она приняла его в сердце целиком – с его вопиющими недостатками и величественной силой таланта творца. Приняла в нем даже низменное, которое явно имело место, хотя и не доминировало в его натуре. «Он в своих творениях возвышен, в поступках – низок», – писал смертельно уязвленный Бюлов, у которого с видом участливого и нежного друга увели жену. Козима отвечала формальному мужу «ложной клятвой», ибо ничто моральное для нее не имело значения, когда ее захлестнула любовь и, как электрическим разрядом, потрясло осознание находки своей «половинки». В книге о себе Вагнер, может быть уже под воздействием желания объяснить все широкой аудитории почитателей, на свой лад представил момент принятия ключевого решения: «Так как Бюлов был занят приготовлением к концерту, мы с Козимой поехали в прекрасном экипаже кататься. На этот раз нам было не до шуток: мы молча глядели друг другу в глаза, и страстная потребность признания овладела нами. Но слова оказались лишними». Любовь победила все преграды, возвысившись даже над моралью и общественными нормами.
     Преодолев такие потрясения на пути к своей любви, Козима должна была или стать спутницей Вагнера, или умереть. Объединившись против всех, они победили. С тех пор Козима всегда с неистощимым материнским упорством вставала на его защиту, в том числе и после его смерти. Он становился чудовищным, когда сталкивался с непониманием или критикой, и потому она исступленно доказывала, что такой великий человек, как Рихард Вагнер, имеет право делать то, что он делал. Она терпела его нападки на евреев, она почти поддерживала его оценки признанных творцов-музыкантов с мировым именем, она просто стала его вторым «я», но вовсе не тенью, а выразительным дополнением, давшим жизнь его маленьким копиям, укрепив семейным очагом его неисчерпаемый авторитет. Феномен духовного единства Рихарда и Козимы, если его рассматривать сквозь призму женского восприятия союза, состоял, прежде всего, в соответствии образа мужа ожиданиям женщины, ведь неосознанно она искала в избраннике образ отца. И если фон Бюлов, будучи талантливым дирижером и музыкантом, не дотягивал до Листа, то буйный дух Вагнера, казалось, парил над всем миром, источники его энергии были неисчерпаемы, и это не могло не покорить одухотворенную женщину. Козине не нужен был душевный покой, она искала сильных эмоций, оживляющих духовную сферу; мятежи и революции были ее внутренней стихией. В этом смысле Вагнер был для нее неожиданной находкой.
     Одной из бесспорно сильных сторон Рихарда Вагнера было его «совмещение» музыки с литературным творчеством, благодаря чему он сумел придать музыке новые грани, рассматривая ее не только как форму самовыражения, но и как способ подачи миру своей философской концепции. Козима и тут умело дополняла созданное мужем, сумев поднять победоносное знамя с начертанным именем Вагнера на недосягаемую для злых языков высоту. После ухода композитора из жизни она стала ревностной хранительницей необычной торговой марки под названием «Вагнер», продолжая распространять все лучшее, что он оставил после себя. Именно жизнь Козимы Вагнер после смерти композитора является самым главным и самым неопровержимым доказательством их семейного счастья, их бесспорной победы над «вульгарным догматизмом», против которой они повели непримиримую борьбу. Козима выступила на его стороне дважды: первый раз, когда решилась ответить на его чувство, еще находясь в браке с Бюловым; и второй раз, когда в течение почти пятидесяти лет после его смерти продолжала его традиции, вещала о его неземной славе. Она сумела впитать всю полифонию его сложной души, принеся в жертву во имя новой любви все, что у нее было до того, а он, может быть впервые за свою жизнь, сумел оценить, как много для него сделано. И кроме того, Козима подарила Вагнеру троих детей (дочерей Изольду и Еву, а затем и сына Зигфрида), а он сумел не оттолкнуть от себя двух ее дочерей от Бюлова. Это стало тем цементом, который укрепил их союз и дал перспективы на будущее, на жизнь после смерти.
     Их роман, потрясший общественность подобно землетрясению, начался, кажется, за год-два до смерти Минны от сердечной недостаточности. Козима, без сомнения, приняла жизненную концепцию Вагнера, в которой сексуальность была неотделима от всех его остальных идей.
     Ее переезд в Трибшен произошел спустя некоторое время после скоропостижной смерти Минны, и после этого они уже никогда не расставались. Нужно признать, что одухотворенность Козимы отрезвила, укротила и спасла Вагнера от его настойчивого дрейфа к бездне. «Миром Вагнера стала семейная идиллия, в какую не должен был проникать извне ни один диссонанс» – так оценил перемены в жизни композитора Ганс Галь.
     Все сказанное выше укрепляет в мысли, что духовный мир Рихарда и Козимы был неделимым и целостным, и именно духовная сосредоточенность на творческих достижениях стала основой счастливого союза. Вот как описывал композитор свое состояние до объяснения с замужней Козимой и начала их отношений: «Мне все еще не удавалось найти то спокойствие, необходимое для работы, которое я подготавливал торжественно и с такими усилиями». Козима легко уловила направление устремлений избранника: создавая семейную идиллию через несколько лет после написания Рихардом этих строк, она сосредоточила основное усилие на том, чтобы дать возможность мужу самореализоваться. Всю жизнь она провела среди творческих натур, и Вагнер, несомненно, был самым беспокойным, самым неистовым из всех. Сумев усмирить его тревогу, она тем самым открыла новую веху в его творчестве. И кстати, что бы ни говорили о «Парсифале», но уже сам по себе переход к христианским символам и ценностям свидетельствует о крупных изменениях во взглядах композитора к концу жизни.
     Полная достоинства и умиротворения жизнь Козимы после смерти Вагнера как нельзя лучше отвечает концепции женщины-подруги. Этот ее участок работы в одиночестве оказался настолько важным, что в глазах многих представителей новых поколений изменил или сформировал новое отношение к одиозной фигуре композитора. Она любила и умела совершать символические, экстравагантные и даже эпатажные поступки так, что они не казались недостойными ее миссии и никогда не выглядели настойчивым выпячиванием чего-то глубоко личного, легко вписываясь в контуры ее одухотворенного образа. Когда после сердечного приступа Рихард ушел в мир иной, она сутки не выпускала его из объятий, словно хотела напитать холодеющее тело любимого своим живым теплом. Затем она отрезала свои роскошные длинные волосы, чтобы положить их в гроб к мужу. Этот знаковый жест предназначался для всего окружающего мира и для потомков; он означал, что только ЭТА семья и только ЭТОТ спутник останутся навсегда в ее жизни той единственной ценностью, которую она пронесет через годы, что в этом она видит свое скорбное, но почетное предназначение. Для этого ей самой необходимо было превратиться в символ. И она стала им, вобрав в свой образ все то трогательное и колдовски притягательное, что касалось Рихарда Вагнера. «Я, однако, никогда не мог избавиться от смущения при встречах с этой женщиной, столь уникальной в своей артистичности и поистине королевском величии», – писал о Козиме Альберт Швейцер, прямо указывая на выразительность принятой на себя миссии этой женщины, которую в молодости кое-кто мог упрекнуть в легкомыслии. Этой миссией Козима как бы доказала, что ее добрачная связь с композитором была не движением ослепленной страстью души, а смелостью великой любви.
     «Гений Вагнера – это гений зла и тьмы. Но пока исполняется его музыка, все мы – публика и исполнители – во власти чар злого волшебника. Она обладает странной силой – она парализует волю даже тех, кто понимает разумом ее опасность, кто отторгает ее априорно. Дух злого волшебника подчиняет всё своей гипнотической воле», – написал Артур Штильман в знаковой статье «Любите ли вы Вагнера?». Что ж, как музыкант, исполнявший все произведения мастера и ощущающий композитора изнутри, он, пожалуй, имеет право на такую оценку и, кажется, не далек от истины. Но даже в этом случае можно смело говорить о грандиозном масштабе исполненной Козимой роли. Если сам Вагнер и был «злым гением», то его жена сумела создать тот противовес, который вернул творчество мастера в русло созидания и позитивного преобразования. Их духовная связь оказалась настолько сильной и неразрывной, что сформировала фундамент для строительства настоящего «семейного клана» Вагнеров, верно служащего ЕГО ИМЕНИ. Ее незримая и могучая духовная сила заключалась в изумляющей потомков способности притягивать к себе людей, причем людей выдающихся и известных. Многие из них, например Альберт Швейцер или Айседора Дункан, сами того не осознавая, оставили в своих книгах важные зерна информации о подруге Вагнера, вознеся таким образом их семейный союз на еще большую, кажущуюся порой недосягаемой высоту. Сама Козима наверняка обладала очень тонким чувством истории, ненавязчиво обращая внимание и выдающихся творцов, и демонических разрушителей на фигуру своего мужа. Это она, всегда памятуя об инфантильном тщеславии своего любимого, создала большую часть его монумента и позаботилась о постоянном блеске того невыразимого сияния, которым приукрасили его имя. Так простим же Козиме ее старческое почитание Гитлера, в котором она, очевидно, угадывала какие-то черты своего давно умершего мужа и на которого возлагала надежды на новое отношение к его музыке. Впрочем, и тут интуиция не подвела ее. Ведь ею руководила Любовь.
    
               Сексуальная концепция
     
     Кажется, интимный мир Рихарда Вагнера невозможно и нелогично рассматривать в отрыве от его жизненной концепции в целом. Его эротические влечения идут вслед
     за духовным восприятием, подчинены ему и находятся у него на службе. Но его эротическая энергия была наделена такой невероятной силой, что делала его завоевателем, и сравнима разве что с кумулятивной энергией снаряда, пробивающего броню танка. Волнующим и несколько шокирующим отличием индивидуальной культуры композитора и его реакций на импульсы собственного либидо является кощунственный и совершенно бесстыдный отказ от их подавления в угоду нормам морали и общественного спокойствия. В чем же причина такого непочтительного отношения к окружающим, близким и друзьям, презрения к чувствам? Вагнера никогда не волновала чужая драма. Вытеснив из своего сердца Минну, он, формально оставаясь ее мужем и заботясь о быте брошенной женщины, одиноко шел по жизни, это духовное одиночество сделало его разрушителем. С одной стороны, налицо бурный, не терпящий ожидания и обоснования поступков темперамент, с другой – жуткий, вампирический эгоцентризм. Пожалуй, есть тут место и тайному влечению к восстанию против норм, показному безрассудству и даже мальчишескому озорству, порой захватывающему его и превращающему в неистового авантюриста или беспощадного тирана. Вагнер намеревался быть тираном во всем и по отношению к каждому, и этот психосексуальный контекст его одержимости проскальзывал практически всегда. Примечательно замечание Петра Чайковского, тонкая гомосексуальная натура которого тотчас уловила душевные волнения и внутренние устремления Вагнера. Говоря об одном дирижере, он заметил: «В нем мало огня, во всей его фигуре нет того престижа, той повелительности, которая порабощает оркестр до того, что все они делаются как бы одной душой, одним колоссальным инструментом. Впрочем, во всей своей жизни я видел только одного такого дирижера – это был Вагнер…» Действительно, Вагнер готов был поработить всех, но Минна не воспринимала его влияния, и тут есть основание говорить о явном несоответствии их интимных ожиданий. Косвенным подтверждением этого является то, что едва ли не самого начала совместной жизни Минне было тягостно находиться с Рихардом вдвоем, и даже в Россию к мужу, поехавшему туда фактически на заработки, она прибыла с сестрой Амалией. А ведь это происходило буквально через год после свадьбы. Позже они вообще не могли находиться наедине: однажды, когда Рихард заехал к жене в Дрезден, она немедленно вызвала туда теперь уже его сестру, Клару, чтобы не оказаться с мужем в замкнутом пространстве. Его присутствие порождало эффект близости к чудовищу, склонившемуся над жертвой, – окружающие всегда ощущали его психологическое давление, и Минна в первую очередь.
     Но главным несчастьем этой пары явилось осознание их духовной чуждости друг другу. Вагнер был слишком далек от этой женщины, которую он со временем называл не иначе как «несчастной» или «бедной» и с которой старался проводить как можно меньше времени вместе, не испытывая никаких иных чувств, кроме сострадания. С нею он, тем не менее, «дотянул» до серебряной свадьбы и намеревался таким же образом, живя по большей части раздельно, в удаленных друг от друга городах и странах, «докатиться» и до золотого юбилея. Что ж, множество семей жили и живут таким же образом: супруги находятся вроде бы вместе, но чужие друг другу и в лучшем случае развлекаются бесконечными взаимными упреками.
     Постоянные размолвки Вагнера с первой женой, ее нервозность и напряженность, отказ понять и принять его творческую миссию быстро привели к угасанию эротического влечения к некогда привлекательной женщине. Тупик, неспособность развития отношений, невозможность ощутить радость и перспективы толкали Вагнера на бесконечные путешествия. Он, как бесприютное животное, носился по Европе в поисках дома, уюта, душевной гармонии и, конечно, сексуального наслаждения. Отношения Вагнера и Минны были обречены, потому что они не научились чувствовать друг друга и оказались психологически не подготовлены к семейным отношениям, причем каждый остался на своей незыблемой жизненной платформе.
     Но как ищущий, способный разжечь в себе пламя бушующей страсти мужчина, Рихард Вагнер позволял себе бесцеремонно врываться в чужие интимные миры, особенно если чувствовал их шаткость. Ведь он был в жизни неудовлетворенным агрессором, по меньшей мере до встречи с Козимой. Вовсе не исключено, что он подсознательно стремился к разрушению чужих жизненных установок, проникая в семьи, как лукавый змий, пришедший испытать прочность чужой любви, увлечь за собой, больше стремясь к компенсации и бессознательной мести за свое незавидное положение, чем действительно влюбляясь. Его не смущали узы чужого брака, освященные религией и законами общества, он признавал лишь невидимые цепи любви, которые неотступно искал. Кажется, двигаясь по запыленным дорогам Европы от одного пристанища к другому, он пребывал в постоянном поиске собственного семейного счастья, даже желая, подобно хищнику, разрушить чужое, чтобы на его обломках выстроить свое. Не стоит кривить душой, в этом деле он был истинным слугой Люцифера. Постоянно лишенный покоя, издерганный, тщеславный одиночка лишь на привалах, посвященных поиску очередной жертвы, на время успокаивался, успевая создавать очередной шедевр.
     Хотя в своей автобиографии, призванной, как всегда при написании таких книг, подровнять и приукрасить собственную историю, он очень аккуратно обходится с описанием встреченных на своем пути женщин, есть основания больше доверять в этом скрупулезным биографам, нежели ему самому. Те, кто тщательно отслеживал каждый шаг композитора, называют несколько громких адюльтеров (причем не исключено, что многие другие остались покрытыми мраком тайны). Одна из ранних амурных авантюр неугомонного искателя счастья касается Джесси Лоссот, юной англичанки, муж которой помогал ему держаться на плаву. В ответ Вагнер задумал побег с Джесси в Грецию. Прознавший об этом супруг рассвирепел и пообещал прикончить музыканта, а позже не без помощи полиции заставил Вагнера убраться из страны. Впоследствии композитор познакомился с другой парой, которую сумел превратить в друзей-меценатов. Но, как и прежде, пока Отто Везендонк ссужал ему значительные суммы, чтобы он мог писать, Рихард завязал вовсе не целомудренный роман с молодой женой своего нового товарища Матильдой. Впрочем, в книге о себе Вагнер настойчиво твердит об исключительной дружбе с этой семьей, продолжавшейся много лет, а сцены ревности, устраиваемые Минной, описывает не иначе, как недоразумения. Еще через несколько лет он обращает пристальное внимание на подросших дочерей своего старого друга Ференца Листа и, как утверждают некоторые источники, заводит любовный роман с его старшей дочерью Бландиной. Но еще прежде, чем она умерла при родах, Вагнер влюбляется в младшую – Козиму. Последняя уже была замужем за еще одним другом Вагнера – композитором и дирижером Гансом фон Бюловым. Практически на глазах у Бюлова Вагнер методично и властно разрушил семейные отношения, которые внешне казались идиллией.
     Секрет успеха его брака с Козиной заключается, прежде всего, в единстве их жизненной платформы. Семейное благополучие с Козиной оборвало необходимость связей на стороне, что имело несто при Минне. С Козиной сексуальная концепция приобрела упорядоченный вид, гармонию умиротворенности при вспышках страсти, жизнь, в которой связь властного самца и покорной санки все равно играла несоизнерино неныпую роль, чен ощущение духовного единства, которое он так долго искал. Несонненно, в нладшей дочери Листа присутствовала та эротическая притягательность, которая, в сочетании со способностью говорить с нин на однон языке, восплаие-нила уже стареющего Вагнера, как спичка воспланеняет копну хорошо просушенного сена. Козина дала ену другую, новую жизнь. Духовное обладание друг другой, созерцание успокоившегося обособленного бытия со врененен вытеснило бурю обоюдных желаний, оставив в качестве свидетельства физической любви детей.
     Но конечно, ронан женатого Вагнера и занужней, инеющей детей Козины заслуживает более пристального внинания. Развиваясь на глазах не только у Бюлова, но и громадной аудитории (Вагнер был на пороге громкой славы), отношения травмировали одних, поражали молнией резонанса других, невыразимо раздражали третьих. Бюлов пребывал в глубокой депрессии, проведя определенное время в психиатрической клинике. Но Вагнер-тиран решил раздавить всех, и в этом, как нельзя лучше, проявляется его сатанинская доктрина, в основании которой была жажда абсолюта, доминирования во всех сферах человеческого. Требование Вагнера, чтобы Бюлов исполнил обязанности музыканта в угоду его замыслам, несомненно, было необходимо для полного подавления соперника как мужчины и как творческой личности. Разрушая психику мазохистски подчинившегося ему Бюлова, он как бы принуждал его жену наблюдать это и сознательно отдавать предпочтение более могущественному самцу и более одаренному творцу. «Этот роман, несомненно, рисует Вагнера человеком, склонным к моральному насилию. Вероятно, он получал от этой ситуации некоторое патологическое удовольствие – поверженный муж должен был со всеми силами своей души исполнять его музыку, а жена поверженного стала покорной рабыней великого человека, обладавшего магической силой в музыке и в жизни» – так представляет ситуацию Артур Штильман.
     В книге «Мифы и маэстро» Нормана Лебрехта содержится любопытная и не лишенная оснований оценка этой ситуации: абсолютно подавленный волей Вагнера, Бюлов воспринимал его как своего «суррогатного» отца, а Козима представлялась ему трансформацией его холодной матери. И тут нельзя не вспомнить, с какой отеческой заботой Вагнер принял Бюлова во время их первой встречи и как он тут же навязал ему музыкальное будущее, едва ли не заставив молодого человека фактически изменить направление его усилий, да и всю жизненную стратегию.
    
               Ненавязчивое совершенство быта
     
     Исследователь творческого пути Вагнера Ганс Галь приписывает ему «почти патологическую расточительность». Минну просто бесила неспособность Вагнера зарабатывать деньги. Даже те немногочисленные друзья, которых ухитрился сохранить совершенно несносный в общении композитор, шарахались от его бесконечных просьб о финансовой помощи. Михаил Сапонов, описывая первый приезд Вагнера в Россию, указывает: «Минна полагала (и не без некоторого основания), что Рихард не в состоянии кормить двоих – и себя и ее». А потом добавляет, что в Германии композитор говорил друзьям, что «просто обезумел от счастья», так как никогда не держал в руках сразу такого большого количества денег. И вот этот человек, презирающий материальное, «истратил это богатство мгновенно».
     Композитор всю жизнь стоял на своем: он решительно не собирался работать, зато всегда стремился жить с шиком. И это противоречие не раз заводило его в тупик. Лист, мужественно снабжавший друга деньгами и выколачивавший их для него из любого возможного источника, однажды подыскал для Вагнера многообещающую возможность поработать в США. На что Вагнер дал вызывающе наглый ответ: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы «заработать» в Америке, люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо того, я создан не для того, чтобы «зарабатывать» 60 ООО франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. «Заработать» я вообще не могу: «зарабатывать» не мое дело, а дело моих почитателей давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное». И он всегда оставался верен своей установке, то и дело пускаясь в бега от долговой тюрьмы. На самом же деле такое поведение являлось не чем иным, как защитной реакцией творческой личности, жестким ответом на опасения попасть в зависимость от общества; обязанность работать была для него яркой и навязчивой ассоциацией несвободы. При этом Рихард Вагнер демонстрировал порой совершенно невероятную работоспособность и творческую плодовитость…
     Нищета, доставшаяся Вагнеру в наследство, создала в нем глубокий комплекс озабоченности роскошью. Под его воздействием личность композитора буквально расслаивается. С одной стороны, он явно не являлся стяжателем и деньги для него оставались лишь универсальным средством такой жизни, какую он хотел вести, с другой – побеги от кредиторов, поиски возможности заполучить громадные дармовые суммы или воспользоваться финансами друзей на фоне откровенного нежелания зарабатывать порой делали его невыносимым для общества. Кажется, сознательно влюбив в себя гомосексуального баварского монарха Людвига и став его духовным поводырем и незаменимым советником, Вагнер стал тратить его деньги столь бесцеремонно, что быстро превратился во врага для большинства баварцев. Вскоре композитор выторговал у Людвига отнюдь не дешевый дом (до этого Вагнер обитал в роскошном дворце, снятом для него монархом), вынудив короля-поклонника купить еще и сногсшибательную по цене мебель. Тщеславие Вагнера-человека вполне насытилось: он теперь представлял собой состоятельного буржуа – образ, к которому он тайно стремился, чувствуя себя уязвленным в обществе, поскольку не способен был казаться преуспевающим во всем. Это странное стремление к обеспеченности, по всей видимости, было прямым следствием раздвоения его личности. С одной стороны, он желал предстать пред миром великим творцом, надменно взирающим на общественные нормы, правила и ценности. С другой – его душа искала такого недосягаемого положения, какое могло обеспечить лишь богатство.
     Кроме того, в течение его непростой жизни всегда в этом отношении с навязчивой старательностью подливала масла в огонь его первая жена Минна, которая, по-видимому, рассматривала деятельность и славу композитора исключительно сквозь призму достатка и благополучия. Ей непременно нужен был комфорт, тогда как жаждущий душевного тепла в семье Вагнер вполне мог довольствоваться временными жилищами. Так или иначе, но его болезненная сосредоточенность на творчестве вытесняла все остальные требования души. А вот восприятие Козимой образа мужа в быту кардинально отличалось от восприятия Минны и других женщин. Она рассматривала его прежде всего как творца, исполняющего миссию по созданию музыки нового типа и внедряющего в мир ранее неведомую концепцию мироздания, и не уставала напоминать ему о своей поддержке. Она выказывала каждым сказанным словом и всеми поступками свою готовность идти за ним до конца, не заботясь о бытовой стороне вопроса, почти игнорируя эту сферу. Козима и во время короткой супружеской жизни с Бюловым спокойно переносила неудобства и бедность, для нее быт всегда имел второстепенное значение. Более того, Козима была настолько непосредственна и надежна в быту, что Вагнер без смущения мог возложить на нее весьма непростые задачи. Например, однажды композитор попросил ее забрать выделенные королем деньги для погашения долгов. Женщине пришлось нанимать две кареты, чтобы доставить несколько тяжелых мешков с серебряными гульденами. Не говоря уже о том, что на плечах Козимы лежала работа с корреспонденцией своего гениального и экзальтированного избранника.
     Жизнь не по средствам стала одним из ярких штрихов к земному портрету Рихарда Вагнера. Он обожал роскошь, но она никогда не становилась для него целью. Он витал в облаках своих феерических иллюзий, и финансовое благополучие являлось тут простым эквивалентом свободы и выражением презрения к мирскому бытию. «…Мне нужна красота, блеск, свет! Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как ваш любимый Бах!» Поистине, любовь к достатку была порождена лютой ненавистью к материалистическому миру, где эквивалентом успешности были деньги. И тут роль подруги-жены является показательной. Если Минна подталкивала его к успеху, твердя о необходимости достижения богатства, что, конечно же, вызывало в нем боль и страх перед нищетой, то Козима с ее несоизмеримо более высоким и многогранным духовным миром просто не обращала внимания на быт. Уют и роскошь принимались ею, но всегда оставались второстепенными; она с такой же решимостью боролась бы за будущее семьи в трущобах, ибо видела перед собой совершенно иную цель, ее женская миссия заключалась в ином.
    
               Из ларца влюбленных
     
     Одним из ключевых нюансов отношений Рихарда и Козимы Вагнер было удачное распределение ролей, при котором не терялась личность ни самого композитора, ни его супруги. Козима оказалась стойкой и сильной фигурой в паре, оказывая поддержку и на духовном уровне, и при решении бытовых семейных задач. Она обладала и изысканным вкусом, и редким женским очарованием. Доказательством этого могут служить множество мужчин, воздавших должное ее стихийной натуре и колдовскому обаянию. Как женщина, она приняла в качестве своей жизненной концепции стратегию мужа, став, таким образом, его продолжением, дополнением и второй ипостасью. Но такая трансформация была добровольной и осознанной; в ней четко усматривается миссия неординарной женщины – хранительницы очага, воспитательницы потомства и невообразимой по духовной силе опоры. В такой роли не ощущалось потери личностной целостности, женщина не растворялась в мужчине, играя свою собственную, выдающуюся роль.
     Повторимся, напомнив, что именно Козима сумела придать имени Вагнера особый блеск, создать ауру неприкосновенности и особый, чрезвычайно выразительный оттенок святости. Она ни разу не отступила от семейной идеи после ухода Вагнера из жизни и во многом предопределила и активность в этом направлении их сына Зигфрида. Надо отдать должное и Рихарду, который не подавлял индивидуальность жены. Обладая жутким, почти невыносимым характером, он неожиданно превратился в заботливого мужа и вполне сносного отца.
     Козима, приняв духовную концепцию Вагнера и подчиненную роль в отношениях с мужем, тем не менее сумела найти для себя формулу духовного роста. В восприятии этой пары важна и сексуальная сдержанность – Козима фактически отказалась от возможности новой любви после смерти мужа (а ведь в свои сорок пять она имела множество поклонников) и приняла решение реализовать себя в семье, теперь уже через детей. Этот шаг придал союзу сакраментальный привкус божественности и строгого великолепия, а венцом его стало публичное исполнение Зигфридом Вагнером произведений своего отца.
     Как все истинно любящие, они были слишком поглощены собой, своей семейной идиллией, чтобы оглядываться на внешний мир. «Нет брачного союза, более священного для всех немцев», – писал восхищенный вагнеровским гением его биограф Фридрих Глазенап. Действительно, силой этой семьи можно считать и то, что наследие Вагнера состоит не только из музыкальных, но и из литературно-философских концептуальных произведений, а также то, что композитор повлиял на музыку Германии, внес в нее идеи глобализма, проявившиеся в реализации театрального проекта в Байрейте и создании в Баварии школы музыки. Они двигались по жизни как настоящая и, пожалуй, безупречная команда, нацеленная на единые ориентиры в виде признания и творческих достижений, никого не впуская внутрь своей гармоничной сферы, которая оказалась самодостаточной. Бережное отношение к семейной атмосфере и создание блокирующей защитной оболочки для окружающих оказалось одним из важнейших принципов, на которых зиждилось их семейное счастье.
     Если сам Вагнер был движущей силой, в которой попеременно брало верх то темное и мрачное, то великое и возвышенное, могущество Козимы как его спутницы базировалось на неисчерпаемой созидающей энергии. Именно она сумела увязать в единую, позитивно воспринимаемую потомками систему жизненную концепцию мужа, несмотря на чудовищные недостатки этого более чем противоречивого человека. Ее роль трудно переоценить: она дала Вагнеру вторую жизнь, сделала его имя символом так, как это может лишь женщина. Уже то, что она была рядом с этим вечным возмутителем спокойствия, иногда походившим на черного мага или предвестника тьмы, обеляло его: он порождал бури, она осторожно их гасила, оставляя свежесть волнения; он жег оторопевших людей беспощадным огнем своего одиозного пламени, она направляла этот огонь на то, чтобы согреть души; он загонял слушателей и зрителей в плен смерти и удушья, она же представляла это как хитроумную художественную уловку, таинство великого мастера. Короче говоря, она приложила много усилий к тому, чтобы Рихард Вагнер воспринимался так, как он воспринимается сегодня – как гениальный композитор и великий творец. Для ведения тайной войны за его имя она приняла все его сатанинские концепции, но никогда не выпячивала их, заставляя обращать внимание потомков на лучшее, а не на худшее, что было в этом коротконогом гиганте. «Перед исполнением «Парсифаля» на сцене должна быть разыграна мистерия, в которой тело Христа будет сожжено вместе с другими евреями, как символ избавления от еврейства вообще», – делился замыслами с женой Вагнер, и она не возражала. «Евреи – это черви, крысы, глисты, трихины, которых нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, потому что против них нет никакого средства, разве что ядовитые газы», – заносило композитора в письме к супруге, и она не разубеждала его и мудро молчала, прощая ему очередное кощунство. Женщина избрала иной, более глубокий и более действенный путь домашней, если можно так выразиться, психокоррекции своего спутника и, похоже, добилась немалых успехов. Словно впрыскивая в его затвердевшую душу живую воду, она медленно подтачивала прочно засевший там камень смерти и разрушения. Вряд ли она искала истинные причины наличия в душе мужа злокачественных клеток ненависти, но с чисто женской интуицией улавливала: это то глубоко личное, пришедшее из далекого, бессознательного, неведомого ей детства. С этим огнем не стоит бороться, его нужно направить в другое русло, обратить в союзника, трансформировать энергию разрушения в энергию любви – то, с чем может справиться только женщина. И она сумела расшифровать и понять свою истинную миссию – спасти своего Рихарда, сделав его из разрушителя созидателем, из ненавистника – певцом любви и жизни, превратив его из ущемленной, бездомной и томящейся личности в умиротворенного гармонией мудреца. Кажется, ей это удалось – их семья стала твердыней. И это она была настоящим творцом их общего счастья.

            Ярослав Мудрый и Ирина
    
         Хочу сначала объявить, что выше всего буду ставить Ярицлейва конунга [князя Ярослава].
     Высказывание Ирины, согласно одной из норвежских саг
    
         Наиболее примечательным в явлении этой пары миру оказалась оправданность средневекового принципа заключения матримониальных браков, когда требование времени и политической необходимости программирует совершенно разные психотипы к жесткому следованию исполнения навязанной роли и неуклонному стремлению действовать исключительно в рамках единых интересов. Часто такие злоумышленные союзы, создающиеся для дружбы против кого-то третьего, тянут за собой мучительный шлейф страданий и взаимного непонимания. Но порой случается, что универсальная психологическая программа делает свое дело и, словно в гигантской компьютерной игре, события развиваются по строго регламентированному сценарию. В самом деле, не является ли закостенелость традиции и безальтернативная психологическая установка колдовским самоочаровыванием, если нередко влюбленность можно разложить на последовательные акты воздействия самогипноза?
     Брак новгородского князя Ярослава и скандинавской принцессы Ингигерд является не результатом слепого выбора внезапно воспылавших любовью сердец, а следствием цепи могущественных случайностей и ненасытного стремления к власти воителей того времени. Но мужчина и женщина, которым суждено было прожить вместе более тридцати лет, настолько четко выкристаллизовали свои миссии, настолько тонко прониклись взаимодополняющей силой своего неожиданного союза, что, кажется, сумели зажечь огонь любви, пронеся его сквозь толщу бушующего времени, наполненного опасностями войны и подспудными вызовами мнимого спокойствия. Спустя века весьма сложно воссоздать точные оттенки взаимоотношений, но, возможно, нюансы не так важны: разве есть большая разница для замерзающего в том, что согреет его – жар потрескивающего костра или мягкое тепло искусственного камина? Не стоит сомневаться в том, что сходное миропонимание оказалось отражением княжеского воспитания обоих. Но также очевидно, что далеко не каждая пара обладает столь впечатляющим даром двигаться навстречу друг другу, находить объединяющие, связывающие их нити, с решительным рационализмом отвергая все, что способно отвратить. Вначале они были чужды друг другу, эти люди, говорящие на разных языках и связавшие себя узами брака в силу политических обстоятельств. Но потом они все же сумели, поборов безразличие и отчужденность, создать союз, достойный подлинного уважения и восхищения потомков.
     Похоже, жена Ярослава действительно была необыкновенной и даже выдающейся женщиной, потому что ее имя и деяния упоминают столь многочисленные летописи, что, пожалуй, ни одной женщине раннего средневековья не было уделено столько внимания современниками или сменившим их поколением. Вместе Ярослав и Ирина прожили долгую, богатую событиями и испытаниями жизнь; смерть-разлучница забрала сначала Ирину, а через три или четыре года простился с миром и Ярослав Мудрый. Возможно, пыль столетий скрывает негативные стороны отношений этой пары. Не исключено, что их «счастливый брак» является преувеличением склонных к гиперболизации летописцев, но то, что семейный корабль киевского князя и высокородной представительницы шведского двора удачно скользил по волнам времени, не вызывает никакого сомнения. Как и то, что «эластичность» взаимоотношений Ярослава Мудрого и Ирины достойна пристального внимания всех тех, кто искренне стремится обрести семейную гармонию.
    
               Продукты средневекового княжеского воспитания
     
     Формирование мировоззрения Ярослава происходило в двусмысленных и даже крайне неблагоприятных для юной психики условиях. Похоже, что мировоззренческий код, объясняющий мотивацию многих нестандартных поступков князя, следует искать в отношениях его родителей, вернее, в глубинных противоречиях между ними. Его мать Рогнеда в юности была безжалостно и цинично изнасилована его отцом за отказ выйти за него замуж и за то, что назвала его «робичичем», то есть сыном рабыни (Владимир был сыном князя Святослава и Малуши – девочки, оставленной княгиней Ольгой в живых после расправы над коростянским мятежным князем Малом). Мрачную картину психического зверства довершил тот факт, что надругался завоеватель над своей будущей женой на глазах у ее родителей, убитых после этого с жестокостью средневекового язычника. Ярослав не мог не знать этого эпизода из жизни своих родителей, а сопровождавшее всю последующую жизнь матери сосредоточенное и удручающее спокойствие, казалось, являлось отпечатком неутолимой жажды мщения. И в более поздних отношениях родителей не было и тени романтики. Матери отводилась роль дикой плененной кошки, которую впускают в дом только для того, чтобы, насладившись игрой с нею, снова отправить восвояси, в клетку. Отец казался ему похожим на льва, царя зверей, раздающего как блага, так и наказания в зависимости от своего переменчивого настроения. Скорее всего, эдипов комплекс гигантской разрушительной силы сотрясал динамично развивающийся разум Ярослава, подобно тому как землетрясение проверяет землю на прочность. Но наряду с тайным желанием вступиться за мать маленькое сердце разрывал на части ужас перед гневом отца-чудовища, казавшегося всесильным. Следствием тяжелых, как кошмарные сны, ощущений опасности и бессилия пред ним маленького беззащитного ребенка стала приглушенность его собственного «я» и неуверенность в собственных силах. Из всего многочисленного потомства Владимира и Рогнеды Ярослав дольше всех находился при матери, и, надо полагать, женская акцентуация в нем присутствовала несоизмеримо больше, чем в братьях. Привязавшись к матери сильнее остальных, он вышел в мир более нежным и, возможно, мягкотелым. Причина этого кроется и в доставшейся ему от судьбы удручающей хромоте, из-за которой его долго не начинали обучать воинским премудростям. В то время когда трех-четырехлетние сверстники Ярослава объезжали лошадей и готовились к посвящению в воины, физически слабый мальчик все еще находился в исключительно женском окружении. Но по этой же причине он приобрел опыт общения с противоположным полом. Близость к матери и сестрам, их заботливость и опека научили его быть внимательным и чутким к окружающему миру, относиться к женщинам с терпимостью и пониманием; отсюда и его глубокая братская привязанность к сестре Пред славе, которая впоследствии спасла князю жизнь. Он определенно не желал, да и не мог походить на отца, казавшегося слишком свирепым и не в меру разнузданным. Все, что он делал в будущем как мужчина, являлось борьбой между тайным желанием копировать отца и неприязнью к нему. Поиск собственного «я» протекал под давлением принципов кочевых завоевателей с доминирующим образом родителя и жаждой новых форм мужественности, к которым он никак не мог приобщиться самостоятельно.
     Но так же явно проявлялась в натуре Ярослава и оборотная сторона: не в силах полагаться на физическую мощь, но нося в сердце острый шип передавшейся от матери жажды мести, он должен был делать ставку на гибкость ума и своей стратегии, на умение ждать своего часа. Женщины научили его недурному актерскому мастерству, позже он обратит его в животворящее искусство дипломатии. Как у многих физически слабых людей, испытавших насмешки в детском возрасте, у Ярослава появилось стремление расправляться с обидчиками любыми способами. Наряду с нежностью к женщинам он невольно развил в себе скрытую жестокость и тайную ненависть к сильным мужчинам, до которых ему было тяжело дотянуться. Поэтому злопамятность на долгие годы стала компенсацией мягкости его несколько женоподобной натуры.
     Конечно, знал Ярослав и еще об одном эпизоде, который научил его полагаться на терпение, развивая способность достигать побед не столько с применением оружия, сколько с помощью безукоризненно продуманной интриги. Неизменным и самым верным помощником на службе у выносливого Ярослава было время, самый непреклонный и разрушительный воин, изводящий любого врага. Любвеобильный и, как указывают летописи, «блудливый» князь
     Владимир сделал Рогнеду одной из своих многочисленных жен-наложниц, порой одаривая ее подарками, оказывая время от времени знаки внимания. Но то не было постоянство любящего мужа, скорее страсть неуемного охотника за экстравагантными ощущениями. Князя привлекала непокорность жертвы – тайный восторг завоевателя обладать той, которая могла лишь спорадически бороться с откровенным насилием. Тут не было и тени любви, поэтому такие отношения должны были спровоцировать у матери Ярослава попытку наказать обидчика. Когда однажды оскорбленная и томящаяся в плену своих темных мыслей Рогнеда решилась на отмщение и уже занесла руку с ножом над задремавшим мужем, тот неожиданно проснулся и обезоружил ее. Древние источники утверждают, что по указанию матери малолетний Изяслав (первый из их четырех сыновей) выступил против отца с мечом в руках. Разъяренный язычник, гордость которого была так неподдельно уязвлена, все же не убил смелую женщину и по совету своего окружения «выделил» сыну названный его именем город. Причем слово «выделил» историки трактуют как указание на изгнание из рода, наказание отлучением от княжеской власти.
     Какие уроки через годы мог вынести из происшедшего Ярослав, появившийся на свет много позже этих событий? Как минимум – что отношения его матери и отца не только далеко не идеальны, но и противоестественны. Он узнал, что боль, рождающаяся в браке из-за черствости, толстокожести и похотливости мужчины, перерастает в ответную ненависть женщины. Запечатлевшийся в сознании образ несчастной, оскорбленной матери, изгнанный брат, небезынтересное совопоставление поведения отца до и после крещения привели его к новому пониманию действительности, и в том числе к переосмыслению роли семейно-родового фактора. Он понял, что отношения с женой следует строить по совсем иному принципу: истинная подруга должна оставаться не только обожаемой избранницей на ложе, но и верным союзником в серьезных делах. Кроме того, Ярослав наверняка уяснил, что далеко не всякую задачу можно решить прямым применением силы – порой гораздо правильнее будет использовать тайные рычаги влияния и скрытые механизмы борьбы.
     Многоцветную палитру отношения Ярослава к отцу дополнило решение последнего после принятия христианства официально оставить всех прежних жен и жить по новым религиозным законам с единственной супругой – византийской царевной Анной. Надо сказать, это окончательно добило Рогнеду, которая с горькой обидой в сердце ушла в монастырь, где вскоре, всеми забытая, и умерла. Эти события произвели жуткое впечатление на Ярослава: до беспамятства любя мать и, кажется, считая родного отца ее косвенным убийцей, он в своих мысленных проекциях страстно желал избежать такой роли и не желал такой судьбы множеству разобщенных детей, рожденных Владимиру разными женщинами. Кажется, еще одной тайной страстью Ярослава стало неугасимое желание наказать отца, которому он, тем не менее, выказывал абсолютную покорность. Для осуществления своих замыслов княжичу еще следовало стать князем. Но крещение отца продемонстрировало и роль религии, усмиряющую и успокоительную для души мытаря. Не ускользнуло от Ярослава и то, что христианство благотворно отразилось на отношении его отца к семье и детям. Молодой Ярослав явственно почувствовал сдерживающую роль христианских канонов, что он будет чрезвычайно активно использовать в непримиримой борьбе за нравственность.
     Являясь одним из старших сыновей Владимира, Ярослав воспитывался как будущий правитель и государственный деятель. Свой первый управленческий опыт молодой князь получил в Ростове. Подтверждением удачного выполнения отцовского наказа управлять княжеством и, по всей видимости, свидетельством покладистости и покорности по отношению к родителю может рассматриваться решение великого князя доверить Ярославу, по смерти старшего сына Вышеслава, ключевой форпост державы – Новгород. Отсюда, из северного бастиона Киевской Руси, берет начало история отношений Ярослава с Ириной-Ингигерд. Но ей предшествовала цепь важных событий. Так, за год до смерти великого князя Владимира Ярослав все же взбунтовался против отца, прекратив отсылать дань из Новгорода в столицу. Расчетливый и крайне осторожный князь остался верен себе: вступать в открытое сражение лишь при уверенности в перевесе сил и при благоприятных обстоятельствах. Действительно, престарелому и слабеющему родителю было уже не до сына-отступника; умирающий Владимир, кажется, успел испить горькую чашу разочарования в детях. Ведь еще раньше Ярослава взбунтовался и Святополк, судьба которого была очень похожа на судьбу Ярослава: в свое время Владимир убил своего брата Ярополка, усыновив рожденного «трофейной» вдовой сына. Когда же после смерти Владимира разгорелась борьба за власть между нашедшим сторонников в Киеве Святополком и находящимся в Новгороде Ярославом, последний обратил свои взоры на варягов, не раз решавшим судьбу престола на Руси. Но стоит отметить один штрих. Хотя для историков наличие у Ярослава первой жены не является бесспорным, немецкий летописец Титмар Мерзебургский уверен в том, что первый брак имел место и что жена Ярослава в ходе войны была захвачена в плен. Вместе с ней попала в руки Святополка и поддержавшего его польского князя Болеслава и сестра Ярослава Предслава, спасшая князю жизнь, своевременно предупредив о вероломстве сводного брата. Примечательно, что спрятавшийся в Новгороде князь не сделал ничего для спасения сестры и супруги. Историк Алексей Карпов, восстанавливая хронологию событий, отмечает, что почти в одно и то же время Ярослав принимал в Новгороде посланника от торжествующего неприятеля с предложением вернуть ему супругу и направлял первое посольство в Швецию – для нового сватовства. Он находился в крайне тяжелом положении, в котором возможные мысли о любви и семье (если они вообще имели место в то время) были вытеснены, поскольку речь шла о самой простой на свете вещи – выживании. Ярослав всерьез собрался бежать за море, и лишь Константин, сын знаменитого Добрыни, удержал его в Новгороде, убедив собирать рать для похода на Киев. Об этом моменте жизни Ярослава Мудрого рассказывают многочисленные летописи, поведав среди прочего о перипетиях сватовства новгородского князя и его знаковой женитьбе. Появление в жизни князя Ирины, таким образом, не являлось результатом внезапной влюбленности; Ярослав сделал осознанный, хорошо просчитанный выбор, решив жениться ради спасения собственной власти и укрепления политических позиций. Тут самое время обратиться к образу избранницы великого князя.
     Мир, окружавший в детские годы шведскую принцессу Ингигерд, будущую Ирину, во многом был схож с миром Ярослава: та же роскошь палат, те же многочисленные слуги и те же вездесущие интриги, ощущение неусыпно следящих глаз, заставляющее быть всегда настороже и руководствоваться только расчетом. Как и молодость Ярослава, годы превращения маленькой девочки в напористую и отважную девушку стали временем последовательного обучения: надо было научиться умело играть свою роль, искусно нося маску подруги властителя. Ее определенно готовили стать женой воителя и государственного деятеля; это значит, что с детских лет в жизни Ингигерд присутствовало постоянное внушение. С молоком матери она впитывала догмы: быть верной подругой, хранить домашний очаг, выносить и произвести на свет здоровое потомство, способное развить и защитить дело рода – самое благородное и важное дело для женщины. Это были самые первые и самые действенные установки, как клинья вошедшие в формирующийся разум девочки. Иного сценария для будущей женщины просто не предусматривалось.
     Но в то же время эта девушка получила знания, далеко выходящие за рамки стандартного средневекового образования среднестатистической женщины, пусть даже и принцессы. Например, она в совершенстве владела искусством врачевания, что не раз потом демонстрировала на Руси. Кроме того, в случае с Ингигерд важно отметить, что она до замужества получила обжигающую и двусмысленную возможность ощутить себя товаром. Эдакой дорогой вещью, за которую предприимчивые мужчины намереваются выменять нечто, перевешивающее на чаше весов ее саму. Это осознание в будущем станет основой для ревизии отношения к самой себе, отправной точкой проявления духовной силы, ищущей выход из зоны ложных представлений о женщине-человеке. Потом новая Ирина-Ингигерд сумеет родиться из снедающего ее несогласия с ролью самки, предназначенной только для продления рода. Она всю жизнь будет тихо, но внятно доказывать, что настоящая женщина – это нечто другое. Но это произойдет не так скоро; в годы расцвета тревожной юности она могла лишь задавать себе вопросы, не имевшие ответа. Ее собирались выдать за одного претендента, но в результате изменившихся политических обстоятельств выдали за другого. С одной стороны, не лишенная кокетства дочь конунга Олафа Эйриксона почувствовала свою привлекательность (коль взять ее в жены стремятся сразу двое влиятельных правителей), с другой – осознала ничтожность своего реального положения: красивой игрушки в руках непостоянных мужчин. Предназначаясь кому-либо из князей, усиливая политические или экономические позиции одного и ослабляя другого, она могла заботиться лишь об одном: быть еще более привлекательным товаром в глазах покупателей. В том случае, если она выходила замуж за князя Ярослава, Олаф Шведский получал двойную пользу: политическую – укрепление южных границ и получение в лице Ярослава внушительного по мощи союзника – и экономическую – получение Ладоги. Как во все времена, все покупалось и продавалось. Причем дочь тут была разменной монетой, о чем она хорошо была осведомлена. Наученная с детства не противиться патриархальному укладу, она старалась лишь влиять на лучший выбор родителя. Примечательно, что экономическая выгода была озвучена самой Ингигерд. Конечно же, девчонка не могла бы позволить себе быть столь своенравной и переборчивой, но ее непосредственное участие в торге, сопровождающееся ощущением значительности своей роли, свидетельствует о присутствии в характере будущей киевской княгини качеств, присущих гибким правителям и потенциальным победителям.
     Естественно, сам Ярослав мог в то время лишь догадываться о характере той, кого собирался взять в жены. Загнанный сводным братом и его польским покровителем в угол, он, кажется, понял, что ощущает затравленная крыса: она или бросится в последнем прыжке, неся смерть хотя бы одному из охотников, или все-таки отыщет нору. К чести Ярослава, он вышел из тупиковой ситуации достойно. Хотя новгородскому князю, находящемуся на краю гибели, было не до сохранения маски респектабельности, два поспешных посольства к Олафу Шведскому были блестящим ходом, совершенным с безупречной дипломатической виртуозностью. Дело в том, что Ингигерд к моменту сватовства Ярослава, по сообщению Снорри Стурлусона, автора саги «В круге земном», уже «была обещана» королю Норвегии Олафу Харальдссону, который находился в перманентном межличностном конфликте с отцом невесты. Неизвестно, больше ли выгод посулил шведскому конунгу Ярослав или решение породниться с «конунгом из Гардарики» (князем Киевской Руси) стало результатом мимолетных эмоций, но фортуна повернулась лицом к новгородскому князю. Алексей Карпов уверен в исключительно политических причинах такого решения, поскольку отец Ингигерд «не желал признавать власть своего тезки над теми областями
     Норвегии, которые прежде подчинялись ему и с которых он исправно получал подати». Итак, из клубка политических интриг Ярослав выпестовал совершенно новое положение новгородского предводителя, предусматривавшее и помощь скандинавов, и более высокий социальный статус в глазах братьев-соправителей в Древней Руси.
     Но вернемся к девушке по имени Ингигерд, получившей на Руси при крещении новое имя – Ирина. В ее нестандартном характере явно имелись определенные особенности, зерна смутной самостоятельности и необычайной уверенности, словно занесенные на Русь северным скандинавским ветром, который издавна воспитывал стойких викингов. В своем неуемном стремлении стать лучшим товаром Ингигерд явно перегибала палку: не всякая невеста того времени с легкостью решится на эмоциональный шантаж будущего мужа. Но она обладала более крутым нравом и напоминала строптивую необъезженную лошадку, как бы в противовес слишком покорным славянкам. И надо признать, что скандинавские девушки того времени действительно казались характернее и колоритнее славянок; возможно, их порывов не сковывала религиозность, уже охватившая славянские земли. Стоит лишь вспомнить историю одного из сыновей самого Ярослава, который при сватовстве в Скандинавии был безжалостно сожжен вместе со своею свитою другой шведской принцессой. Так или иначе, Ингигерд отлично знала себе цену и ничуть не стеснялась тех, кто добивался ее руки. К тому же шведская принцесса чем-то неуловимо напоминала Рогнеду: возможно, была такой же яростной и непримиримой в борьбе, как и мать Ярослава, вызывая этим сходством тайную симпатию у мужа-чужака.
     А вот сам Ярослав мало чем походил на отца Ингигерд: болезненный и посрамленный, он в тот момент больше сам нуждался в опеке, чем излучал манящий свет бога войны. Не то что бравый красавчик Олаф! Впрочем, приглядевшись, Ингигерд могла бы увидеть в избравшем ее мужчине другой блеск – холодной рассудительности, беспощадной мстительности, вызванной ранним осознанием своего неизлечимого недуга, да завидной последовательности. Позже девушка смогла убедиться, что ее муж способен этими качествами с лихвой компенсировать пробелы в образе непобедимого воина. Ярослав был парадоксален и поэтому непредсказуем, что делало его опасным для конкурентов.
     Хотя неизвестно, с какого момента он стал казаться интересным своей жене. Ко времени впервые испытанного материнства? К моменту, когда она ощутила себя с ним как за каменной стеной, в противовес драме побежденного Олафа? Или такого момента и не было, просто она по-женски приглушила в себе гордыню, убив скандинавскую спесь? И все-таки время и все, что мы о них сегодня знаем, подтвердило: они были счастливы в своем умиротворенном спокойствии, распространившемся волной стабильности по всему создаваемому великому государству.
     Какую роль играла молодая жена при неуверенном и слабо приспособленном к военной жизни Ярославе? Исландская королевская сага «Гнилая кожа» повествует о «княгине Ингигерд» как о женщине, которая «была мудрее всех женщин и хороша собой». При оценке молодой княгини нельзя обойти стороной любопытное сообщение саг – о том, что после решения высшего совета шведских правителей (тинга) выдать девушку за Олафа Харальдссона новоявленная невеста отослала жениху в подарок «шелковый плащ с золотым шитьем и серебряный пояс». Подобных подарков Ярославу она уже не делала. Хотя нет никаких летописных сведений об отношении девушки к новому жениху, кажется, оно явно было иным, нежели к Олафу. Норвежец казался ближе по духу, мужественнее и красивее, к тому же обладал ярким ореолом грозного воина. Он был блистательным объединителем норвежских земель, тогда как Ярослав был в то время всего лишь проигравшим схватку неудачником, хрупким и даже женоподобным, да еще и хромым. Для молодой девушки, руководствующейся визуальными представлениями об избраннике, Олаф выглядел явно привлекательнее сомнительного чужеземца, дело которого ей предстояло поддержать и очаг которого сделать теплым. Это, к слову, косвенно подтверждается еще одним сообщением саг: о том, что сестра Ингигерд Астрид тайком сбежала к Олафу Харальдссону и вышла за него замуж. Правда, другие древние источники отмечают, что два враждующих Олафа все же договорились о дружбе, а формальный статус Астрид был ниже статуса Ингигерд.
     Но что бы ни чувствовала девушка, воля судьбы в лице отца делала семейную жизнь с Ярославом неизбежной необходимостью, неотвратимым роком, ношей, которую предстояло взвалить на плечи и нести, хотя бы для того, чтобы выполнить волю отца. Ее учили быть хорошей подругой и верной женой, поэтому установка, заложенная в ней едва ли не на генетическом уровне, должна была действовать как магнит, концентрируя в верном направлении все ее желания и побуждения. Кроме того, разве у нее, средневековой женщины, был выбор?! Выбор состоял лишь в том, что она могла стать хорошей женой или оказаться несостоятельной и ожидать неминуемой замены. Выбор был, конечно, и в том, отстраниться ли от чуждого ей и малопривлекательного мужчины или принять его целиком, помочь, вывести на орбиту власти.
    
               Выразительность взаимодополняющих форм
     
     Общеизвестно, что неуверенные в себе мужчины чувствуют себя уязвимыми в обществе уверенных женщин. Но есть категория уверенных женщин, способных направить свой могучий потенциал на укрепление личности мужчины, находящегося рядом; именно такая оказалась подле князя Ярослава, прозванного молвой не Сильным, не Свирепым, не Доблестным, а Мудрым. История всякий раз, говоря о правителях, намеревается сгладить их слабости путем переноса внимания на сильные стороны личности.
     Довольно любопытно, что и жизненной стратегией, и даже внешне Ярослав Мудрый очень напоминает другого знаменитого правителя – Октавиана Августа. Такой же не слишком крепкий с виду, с тонкими чертами лица и с подобной римскому гению цепкостью, склонностью к плетению хитроумных интриг и созданию политических лабиринтов. Ярославу очень подошли бы слова Вила Дюранта, предназначаемые Августу: «Он был одновременно невзрачен и притягателен; едва ли нашелся бы другой такой прагматик – и все же его, как бога, чувствовала вся империя; не особенно храбрый, физически слабый, он, однако, нашел в себе силы победить всех врагов…» Действительно, в который раз Фортуна играет с человечеством, когда позволяет победить имеющим меньшие шансы и благодаря терпению, ловкости ума и виртуозности изобретенных комбинаций оказаться на вершине. По иронии судьбы двум этим правителям отмерено было одинаковое время жизни – семьдесят шесть лет. Во многом их жизни были похожи. Правда, в отличие от Августа, Ярослав испытал горечь военных поражений и позорного бегства с поля брани. Но на поприще большой политики русский князь действовал теми же методами, что и римский правитель. И надо сказать, жена Ярослава Ирина была не только посвящена в планы супруга, но нередко со всей свойственной ей артистичностью играла в них ключевую роль. Ее вклад в создание Киевской Руси кажется не меньшим, чем участие в управлении Римской империей могущественной Августы Ливии Друзиллы. Такое сравнение вовсе не случайно: ведь и период правления Августа, и годы княжения Ярослава историками названы «золотым веком». Но человек, структура его личности, его жизненный уклад и система ценностей неотделимы от времени, в ход которого он активно вмешивается. Коль подруги оказывали такое осязаемое влияние на своих выдающихся мужей, в чем-то даже формировали их отношение к миру, то характер ярко выраженного реформаторства, присущий этим государственным деятелям, также неразрывно связан с внутренним миром их семей. Собственная семья в их восприятии оставалась базовой категорией мироздания. Поэтому и попытки Августа различными нововведениями защитить эту ячейку общества, и осторожное, достаточно осмысленное отношение Ярослава Мудрого к понятию рода, а также созданию новых, «прибавленных» ценностей для общества вполне можно считать производной от их ключевых понятий и мироощущения.
     Несмотря на традиционную гиперболизацию саг, кажется очевидным, что Ирина-Ингигерд явно не ограничивалась ролью смиренной жены, предназначенной для производства потомства и утоления амурных страстей мужа. Во-первых, она с самого начала выторговала для себя возможность иметь при себе смелого воителя с высоким статусом – Регнвальда Ульвссона, который прибыл в Новгород с большим военным отрядом норманнов. Во-вторых, она, особенно первое время, чувствовала незримое присутствие отца и особую историческую роль скандинавов в судьбе Киевской Руси. Чувство военного превосходства скандинавов вкупе со смешанной обидой за неожиданно измененный сценарий жизни предопределил некоторые шероховатости в отношениях молодоженов. Впрочем, красочные детали таковых сообщают скандинавские саги, написанные через столетие после смерти героев, что дало основание современным историкам считать натянутые отношения мужа и жены всего лишь выдумкой летописцев.
     Гораздо важнее другое: если обе поверхности и оказались неровными, то притирка произошла довольно быстро, а роль Ирины уже в первых военных кампаниях Ярослава оказалась более чем заметной. Вряд ли отсутствие взаимопонимания между мужем и женой вдохновило бы ее на столь решительные и ответственные шаги. Например, те же саги в сопровождении многочисленных подробностей сообщают о том, как княгиня Ирина намеревалась решить исход ссоры внутри лагеря Ярослава – между князем и главой наемников Эймундом. В итоге Эймунд решил оставить лагерь Ярослава и перейти на сторону воевавшего с ним сводного брата Брячислава. Княгиня не устрашилась организовать встречу-засаду для Эймунда, приехав лично в сопровождении своего телохранителя Регнвальда Ульвссона. Лишь проворство да случай позволили Эймунду уйти живым. Этот эпизод отражает истинные отношения между Ярославом и Ириной; в то время они уже не только действовали как одна команда, единое целое, но и Ирина, защищая семью, пренебрегла своими сородичами, без всякого сомнения встав на сторону мужа.
     Далее скандинавские летописи живописно повествуют о странном пленении княгини перед главной схваткой с хитрым, как лиса, Брячиславом. В итоге воинственная и артистичная княгиня сумела противопоставить неизбежному кровопролитию спасительные переговоры и привести враждующих братьев ко вполне приемлемому компромиссному миру. Хотя у историков есть серьезные основания сомневаться в этих колоритных сообщениях, насыщенных повторениями о мудрых поступках Ирины, тем не менее нельзя не согласиться с одним: молодая княгиня оказалась отважной спутницей своего мужа и бесстрашно принимала участие в военных кампаниях, явно не довольствуясь ролью «обозной жены». Если даже десятая часть летописных сообщений соответствует действительности, она показала завидную проницательность и поистине феноменальные для женщины того времени дипломатические способности. Несложно предположить, почему Ирина-Ингигерд оказалась непосредственно вовлеченной в военную кампанию. И она, и сопровождавшие Ярослава иностранные наемники осознавали слабость новгородского князя, недавно потерпевшего сокрушительное поражение. Скандинавские политические игроки были заинтересованы в возвышении Ярослава не меньше его самого, ведь они сделали на него ставку. Но ключевым вопросом стало соответствие личностей правителей тем событиям, которые оказались для них вызовом. Ирина в первых военных кампаниях сыграла роль самого важного близкого человека, способного вселить незыблемую веру в победу, дать князю недостающую ему невозмутимость полководца и предусмотрительность государственного деятеля теперь уже не местного, а регионального масштаба. Кажется, и сам Ярослав по-иному взглянул на молодую жену, с восхищением отметив те ее качества, которые ранее были скрыты от него. Жестокая и опасная война сблизила мужчину и женщину, создав ореол святости и гипнотизирующей неприступности закаленного огнем союза, семьи, готовящейся к исполнению своей миссии.
     Ярославу жизнь с детства казалась наполненной смертельными опасностями, и он боролся за свое место среди живых, опираясь на небывалую даже для князя последовательность и волю. Это выражалось даже в преодолении ужасной боли, возникавшей из-за хромоты, что с возрастом переросло в настоящее противостояние с болезнью. Ирина оказалась импульсивной и страстной; жизнь в ней долго клокотала горячим гейзером, силы которого хватало на двоих. С детских лет привыкшая обитать на просторе, с юношеских – влиять на выбор мужчин, не испытывая недостатка в предложениях, Ирина сумела навязать Ярославу свое представление о семье и роли в ней женщины. Князь принял предложение, ибо, добровольно отказываясь от абсолютного, чисто мужского (в духе времени) доминирования над женщиной, он обретал искреннюю поддержку и неиссякаемую силу женской заботы. И не исключено, что такой подход помог ему избежать повторения в семье роли своего отца, которая ему опостылела еще в годы становления.
     «Был муж тот праведен и тих, хотя в заповедях Божиих…» – писал о Ярославе Мудром летописец Нестор. Конечно, несомненная правота заложена в непринятии такой оценки автором современного крупнейшего исследования жизни князя Алексеем Карповым и прямым указанием на организацию Ярославом «длительной и кровопролитной борьбы». Не раз демонстрировал Ярослав-полководец и малодушие, оказываясь в роли побежденного. Но правда в том, что Ярослав Мудрый менялся в процессе жизни, и в этих изменениях семейно-родовой символ, наряду с религиозным, оставался доминирующим на всем пространстве действия. Его жизнь – это путь борца, искренне желавшего изменить себя, искореняя душевные и физические слабости и изменить мир вокруг себя. Именно поэтому, решив главную проблему – выживания и безопасности, – он сумел сосредоточиться на созидательных целях. Роль же в этом процессе преобразования личности славянского лидера его жены видится бесспорной и выдающейся. Ее талант состоял в том, чтобы свои лучшие качества, прежде всего духовную силу и отвагу, направить на помощь другу, чувствовавшему провалы в структуре своей личности и явно нуждавшемуся в поддержке.
     В процессе движения семейной ладьи по вечной реке истории Ирина показала пленявшую современников гибкость натуры. Материнство привнесло в жизнь княгини ту стабильность, которая со временем преобразовалась в покоряющую смысловую наполненность жизни и подарила сочность красок бытия. Воинственность молодой княгини сменилась ясным осознанием своей новой роли: выказывая неусыпное внимание к воспитанию потомства, она символизировала укрепление государственности. Тепло семейного очага великого князя распространялось на всю территорию Киевской Руси, словно призывая всеобщую благодать и спокойствие. Ирина, без сомнения, прониклась христианской верой, излучая, подобно пчелиной матке, свет и энергию праведной жизни, которые служили для всех сограждан питательным нектаром. Если мужчина намеревался укрепить государство, произвести реформы, создать материализованные символы духовности в виде новых храмов, школ, вызывающей восхищение библиотеки, то наполнить их пониманием ценности и придать им оттенок неотвратимых перемен способна только женщина – своей благообразной покорностью, смешанной с тайным азартом, виртуозным исполнением роли жрицы, воплощением божественного обаяния. Ее активность была сродни всюду проникающим гипнотическим парам, наполняющим пространство ароматом неземной праведности. Восхищаясь христианскими ценностями как высшими достижениями культуры, Ирина без всякого сомнения отдалась вере, превратившись со временем в ее искреннего апологета. Это придало ее облику очарование, а самому браку – совершенство, которого не хватало в начале их совместного пути. Илларион, прославляя семейство, называет ее «благоверной», подчеркивая ее безукоризненное соблюдение православной веры. Последнее становилось неотъемлемой частью развития глубокой славянской духовности, эмоциональной проникновенности и тонких ощущений, причисляемых к национальным особенностям славян. Проистекая от мудрой Ольги, с пониманием подхваченная проницательной Ириной, а затем развитая одухотворенными женщинами Руси, религиозная глубина, без тени позерства и игры, стала почти необходимой частью возвышенного естества славянских женщин. Неистребимая, не портящаяся под воздействием мимолетной моды или легковесных веяний инородных культур, эта частичка женской природы до сих пор безоговорочно ценится европейскими мужчинами.
    
               Сказание о семейном строительстве
     
     Опыт древности в формировании семейных традиций, хотя некоторым это может показаться забавным, на самом деле является не только полезным, но и весьма поучительным. Если говорить непосредственно о семье Ярослава и Ирины, несомненным остается их безукоризненное следование патриархальным традициям. Но путь Ярослава тут совершенно не похож на путь его отца Владимира. Болезненному и ущемленному в детстве Ярославу в память врезались заложенные его отцом проблемы во взаимоотношениях братьев, рожденных от разных матерей и не считающих себя связанными кровными узами. Братоубийственная война за киевский престол, которую он сам пережил, тяготила его христианское миропонимание; поэтому он создавал семейный клан с четкой, признаваемой всеми законами иерархией. И место жены в создании этой цельной системы становилось ключевым, определяющим и непоколебимым. Наряду с вопросом личных, интимных отношений Ярослава и Ирины их поведение заметно корректировали военно-политические и экономические факторы – Ярослав постоянно заботился о том, чтобы его сыновья направляли свою энергию на укрепление государства, а не на внутренние усобицы. На смертном одре князь особо подчеркнул, что сыновья должны жить в мире и оказывать друг другу помощь, потому что они – «братья, единого отца и матери». Ярослав еще раз продемонстрировал, что его модель была наполнена дыханием веры, пронизана ощущением супружеского единства и никак не связана с ненавистной ему семейной моделью собственного отца.
     Семейная модель Ярослава и Ирины сформировалась под влиянием двух взаимодействующих особенностей. Во-первых, проекции Ярославом на собственную семью тех отношений, которых не было у его родителей, его бессознательного, но довольно устойчивого желания компенсировать на отношении к своей жене неосуществленную, нереализованную любовь отца к матери. А во-вторых, прослеживающейся в поступках Ирины прочной связи с отцом, благоприятствующей безоговорочному принятию патриархального мира и роли женщины в нем. По части создания впечатляющих декораций в виде импульсивных и порой крайне смелых поступков Ирине не было равных среди современниц, и, пожалуй, только мягкая женская акцентуация Ярослава могла способствовать созданию уютного для них двоих климата. Скажем, будь на месте Ярослава его отец Владимир с ярко выраженным стремлением к доминированию, неизбежное подавление Ирины привело бы к негативно наэлектризованной атмосфере напряженного и, скорее всего, безрадостного сосуществования. Кроме того, обретя потомство, а также ощущая себя хозяином громадных земель, а значит, и патриархальным распорядителем всего заключенного в рамки государства, в том числе судеб сыновей и дочерей, Ярослав достроил собственный мужской психотип, укрепил те его места, которые могли в экстремальных условиях обнажить очевидные слабости несовершенного мужчины. Многочисленные династические браки и перетасовка колоды европейских правителей придали образу Ярослава харизму настоящего колдуна, распространившего власть едва ли не на половину цивилизованного мира, что существенно сгладило память о том худосочном, подавленном поражением жестяном князьке, отчаянно искавшем поддержки у заморских друзей. Ирине стало вполне уютно находиться в тени мужа и влиятельного в Европе потомства. Впрочем, ей было чем гордиться: в преобразовании князя Ярослава ее заслуга была наиболее весомой после его собственного желания измениться.
     Ирина не только оставалась последовательной и верной подругой в сладостные минуты побед, но и всякий раз помогала мужу пережить горечь поражений, которых на его долю выпало все же больше, чем побед. Отважная, как амазонка, она всегда была рядом, наполняя сомневающегося Ярослава уверенностью в силе и справедливости начинаний, вселяя в него новую энергию. Воздействие Ирины носило далеко не только характер психотерапии. Одним из наглядных эпизодов стало ее поведение после полного поражения дружин Ярослава в борьбе с братом Мстиславом, сидевшим в Чернигове. Летописцы обращают внимание на любопытную деталь: исход боя решила личная храбрость князя Мстислава, тогда как вследствие яростного натиска Ярослав и его коллега по оружию, предводитель варягов Якун, первыми постыдно бежали с поля боя. Ирина с мужественным спокойствием пережила позор мужа на поле брани. Она успокоила его и, вселив веру в новую победу, помогла собрать войско, причем привлекла для этой цели и воинов своего старого покровителя Регнвальда, управлявшего в то время Ладогой. К счастью для воинов, кровопролития удалось избежать: Ярослав был действительно непревзойденным дипломатом и не зря получил прозвище Мудрого. С братом они договорились об условиях княжения: Ярослав остался в Киеве, Мстислав – в Чернигове. Случай, определенно типичный для отношений князя и княгини; исповедуя известное разделение ролей, Ирина следовала за ситуацией, поступала сообразно обстоятельствам, не считая зазорным выходить на поле мужской деятельности, когда мужу угрожала опасность, превращаясь из женщины-жены в женщину-мать.
     И Ярослав, по всей видимости, искренне полюбил жену. Совместная жизнь оказалась насыщенной множеством проверок надежности партнерши, и князь мог не раз убедиться, что в лице Ирины судьба преподнесла ему самый лучший подарок из всех, на которые он мог рассчитывать, с той оговоркой, конечно, что сделать жену союзницей, подругой и соучастницей ему удалось собственными усилиями. Но и достигнув величия, Ярослав Мудрый не разучился выказывать благодарность своей жене. Время подтвердило, что оба были достойны друг друга. Князю, проникшемуся духовными ценностями, также были чужды черты грубого воителя; этот образ как нельзя лучше соответствовал роли почтенного главы семейства и державы. Он был чуток к жене и детям, но относился к Ирине без того налета опасения, что присутствовал у императора Августа по отношению к Ливии. В нем не было и цинично-снисходительной черствости Чингисхана, с которой многоженец относился к своей «главной» жене Бортэ. Постепенно растущая в нем духовность, подкрепленная негативными воспоминаниями об ужасных отношениях отца и матери, позволила отказаться от мысли о второсортности женщины. Если для Владимира Рогнеда оставалась привлекательной и темпераментной самкой, Ирина для Ярослава была прежде всего безупречной подругой и отзывчивой спутницей на суровой тропе жизни. Окутывающее, как шаль, обаяние ее духовности сделало его сильным правителем, позволило верно расставить акценты в развитии государственности, взяться за развитие интеллектуальной составляющей своего народа. Конечно, он самолично принимал все решения, блистал великолепием авторитетного властителя, мужа и отца благородного семейства, но его легендарная сила духа незаметно, но постоянно поддерживалась скромно стоящей рядом женщиной. Только он знал об этом и ценил эту величественную роль дорогого его сердцу человека. Словно в подтверждение своих чувств Ярослав Мудрый посвятил своей жене обитель умиротворения, специально построив в ее честь монастырь святой Ирины. В честь же своего небесного покровителя князь велел рядом возвести монастырь святого Георгия – в крещении сам Ярослав назывался Георгием. Два храма, два вместилища высокой духовности, играли роль священных символов, оставленных потомкам, предметно свидетельствующих и напоминающих о существовавшей возвышенной связи мужчины и женщины, красиво прошедших общий для двоих путь. Отблеск этого огня учил его сыновей новому отношению к женщине, отличному от языческого.
     В чем все-таки главный секрет успеха взаимоотношений этой пары, в которой при глубинном исследовании можно было бы наверняка обнаружить и множество несоответствий? Наверное, если бы такой брак имел место в XX или XXI веке, его состоятельность была бы более чем сомнительной. И не столько вследствие усилившейся свободы женщины и уменьшившейся патриархальной власти мужчины, сколько в силу тающего желания людей приспосабливаться к ситуации, ослабленного умения руководить жизнью вокруг себя. Поэтому история Ярослава и Ирины многим не показалась бы сейчас впечатляющей, как какая-нибудь легенда о страстной любви. Но успех сомневающегося в себе новгородского князя и решительной шведки в том и состоит, что единственно возможный путь по лезвию истины ими был пройден без крови на обнаженных стопах, без стона и с неугасимым желанием оставить свой след на песке вечности. Торжество пары проявилось в таланте каждого с блеском сыграть доставшуюся ему роль, сосредоточив при этом максимальные усилия на заполнении пропущенных букв в словах «любовь», «уважение» и «счастливый союз». Пространство сомнения посредством труда и взаимного стремления к семейной гармони стало пространством понимания; область тумана и облачности превратилась в место, где всегда можно купаться в лучах теплого солнца. В конце концов роли оказались правильно разделенными: Ярослав взялся за укрепление нравственных устоев на славянских землях, используя могучую силу религии и административный ресурс государства; Ирина приняла на свои плечи бремя ответственности за потомство. При этом Ирина сумела убедить мужа, что жизнь жены-затворницы в княжем тереме лишена для нее смысла; и через много лет после свадьбы она принимала участие в решении вопросов государственной важности, присутствуя если не на официальных переговорах, то на доверительных беседах, в ходе которых и принимались судьбоносные решения. Летописи указывают, что, к примеру, выдавая замуж свою дочь Елизавету за норвежского конунга Харальда Смелого, Ярослав и Ирина имели с ним долгий разговор по душам, в ходе которого учили, как строить внешнеполитическую деятельность и как обойтись без лишнего кровопролития с другими, также близкими ко двору Ярослава, правителями (с тем же Магнусом, сыном Олафа Святого, который фактически приходился Ярославу и Ирине приемным сыном).
     Шесть сыновей и несколько дочерей – таков итог их семейной жизни. Вполне естественно, что годы не проходили без следа, оставляя трогательно-печальные отпечатки. Уже через десять лет после приезда на Русь природная красота Ирины померкла. Тот самый Олаф Харальдссон, некогда претендовавший на право создать с «прекрасноокой» Ингигерд семейный очаг, находясь в изгнании, провел некоторое время при дворе Ярослава и не удержался от оценки изменившейся внешности своей бывшей возлюбленной: «Некогда росло великолепное дерево, во всякое время года свежезеленое и с цветами, как знала дружина ярлов; теперь листва дерева быстро поблекла в Гардах». Но как саги приукрашивали действительность, так и субъективные летописцы могли искажать происходящее. Ведь если Ирина, родившая к тому времени троих или даже четверых сыновей, потеряла свою магическую привлекательность, почему тогда в тех же сагах историки находят утверждения о сохранившейся любви между нею и Олафом, об интенсивной переписке и обмене «драгоценностями и верными людьми». Скорее дело совсем в ином. За десять лет, которые Ирина провела подле Ярослава, произошла полная смена ролей. Если из победителя Олаф превратился в несчастного изгнанника, изгоя, лишенного былого величия, власти и любви, то некогда тщедушный Ярослав был на пути создания великого государства, окруженный сыновьями и дочерьми. Кажется, произошла и трансформация восприятия, психологический перелом в трактовке действительности самими участниками событий: из неуверенного и забитого, борющегося за выживание князька Ярослав не без влияния собственной жены превратился в преуспевающего, великодушного и могущественного правителя, и самой Ирине было чем гордиться. Поэтому боль сожаления незадачливого Олафа направлена не на женщину, которая по понятиям того периода была успешной, а на себя самого. Сочинитель саг того времени должен был обладать ощущениями современного поэта, то есть чувством «более острой тоски», как метко заметил Торнтон Уайлдер. Олафу, кстати прозванному Святым (что косвенно подтверждает его духовность и сентиментальность), спустя изменившее мир десятилетие было бесконечно жаль упущенных возможностей, жаль безвозвратно ушедшего времени побед, потерянной любви. Говоря о постаревшей Ирине, он думал о будущих невзгодах в судьбе своего незаконнорожденного сына Магнуса (привезенного на Русь и воспитывавшегося при дворе Ярослава), о несозданном королевстве, отсутствующем домашнем уюте и слишком туманных перспективах. Бедный Олаф долго боролся со своей двойственной природой, то желая посвятить остаток жизни служению Богу, то намереваясь вернуть утраченную власть. Успехи и счастье Ярослава с Ириной сделали его пребывание на Руси мучительным бременем (хотя гостеприимные хозяева даже предлагали ему править какими-то землями). Олаф не выдержал этого испытания и ринулся возрождать свой статус. В битве за власть в Норвегии он сложил свою голову, так и не познав счастья.
     Во власти киевского князя было возвысить семью как первичную ячейку государства, и он решился на это,
     научив потомков сознательно превращать семью в крепость. Во власти Ирины было «лепить» лучшие качества своего мужчины, изгоняя бесов из глубин плотоядного мужского воображения; и она также блестяще справилась со своей задачей. Как кажется, опыт Ярослава и Ирины более всего интересен парам, зашедшим в тупик, так как он свидетельствует о том, что блеск семейного счастья возникает при стремлении его увидеть и ощутить тепло родного человека. Как в несчастных семьях не бывает одного виновного, так и в счастливых только двое могут создать счастье. Пример семьи князя Ярослава Мудрого и скандинавской принцессы Ингигерд – частный, но поучительный случай, рассказывающий о том, как разум побеждает эмоции и распространяет свою несокрушимую власть на всю область человеческого восприятия.

            Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

             …Я только чувствую, родная,
       Что жизни нет, где нет тебя.
       ……………………………
       О, эти вечные упреки!
       О, эта вечная вражда!
       Тоскуя – оба одиноки,
       Враждуя – близки навсегда…
      
          Дмитрий Мережковский
    
         …В моей жизни есть серьезные, крепкие привязанности, дорогие мне, как здоровье. Я люблю Дмитрия Сергеевича – без него я не могла бы прожить двух дней, он необходим мне, как воздух… Но это – не все. Есть огонь, доступный мне и необходимый для моего сердца, пламенная вера в другую человеческую душу, близкую мне…
     Зинаида Гиппиус. Из письма Н. Минскому
    
         Это была пара необычная до странности, эпатажная до надуманности, одухотворенная до гипнотической экзальтации. Его считали отступником и «недовоплощенным», одновременно восхищаясь способностью работать подобно часам, проникая в такие глубины человеческой души, которые покорялись лишь считанным мыслителям на всей дистанции развития homo sapiens. Ее называли «декадентской мадонной», «сатанессой», «осой в человеческий рост», «реальной ведьмой». Она и была ведьмой, воплощая в себе все возможные чудовищные образы, которые и страшили, и привлекали многих. Но на самом деле ее демоническая энергия была на службе у великой идеи, в которую супружество было вплетено вечно сияющей, золотой нитью.
     Эта пара могла бы служить совращающим сознание примером исковерканного понимания семьи, жалкой бутафории вместо гармонии, двусмысленной и порой даже мерзкой игры вместо безудержной искренней любви и истовой душевной радости. Правда также, что многое в отношениях этих двух людей оказалось пропитанным какой-то необъяснимой грязью; вся извращенная философия их отношений выглядела подобно оскверненному морю, в которое из-за чьей-то губительной оплошности слили полный танкер нефти. Но духовно сильные способны, как и сама Природа, к регенерации чувств, к восстановлению любви и ненасытной, даже какой-то наркотической привязанности друг к другу. Тому есть определенное объяснение: оба героя были как бы не от мира сего, пребывая в нем как случайно задержавшиеся в гостях марсиане. Их одиночество и отчужденность от мира были настолько безнадежны и фатальны, они сами были настолько обособленны, что совместная жизнь явилась альтернативой преждевременного увядания. Как экзотические растения, они питались сущностью друг друга, расцветая лишь вблизи своего второго, как бы обратного «я». Это дает основания называть созданное ими образование из двух людей, «не-семью» в обычном понимании, счастливой парой, сумевшей отыскать единственно возможный способ существования и развития, преобразования сложных отношений в тропу для двоих, не только сносную, но и наполнившую каждого творческой силой и приторным вкусом побед. Вместе они прошли через беспросветную бедность, даже нищету, вместе достигли невероятной известности, беспрецедентного поклонения в мире литературы и искусства, а затем – и ужасающего падения, сопровождающегося жестоким забвением.
     Мережковский и Гиппиус являлись парой, абсолютно непохожей на «классически» счастливые семьи, как волки отличаются от собак. Они не умели, подобно жадным насекомым, с ликованием всасывать упоительный нектар бытия. Они скорее походили на обладателей нестандартного счастья, живущих по своим собственным законам, изумляющим консервативно мыслящих людей. Рядом с ними можно было бы поставить такие пары, как Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар или Сальвадор Дали и Гала. Их ощущения счастья точно так же было посеяно в головах, там и проросло, там осталось неизменным, неискоренимым, превратив их самих в легенду о вывернутой наизнанке любви. Они были винтиками с другой, не такой как у всех, резьбой. Но если Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус как две части одной семьи кому-то покажутся больными, то уж наверняка они болели одной болезнью. Раз так, то разве больные не имеют право на свою собственную, отличную от общего понимания любовь?!
     Почти пятьдесят два года любви (до этой точки им не хватило ровно месяца). Почему именно любви, а не утомительного и запущенного, как старческая болезнь, пребывания вместе, как это нередко бывает у людей? Потому что, несмотря на явные зоны холода в их отношениях, там не было отчуждения, как в некоторых известных семьях, где каждый жил сам по себе или смотрел на другого исключительно сквозь призму собственных интересов. Пройдя сквозь разные испытания, они научились держаться друг друга; увековеченные и усмиренные смертью, справедливо покоятся они в одной могиле. Со временем они вылечили язвы на теле любви, хотя это было не так просто. В итоге сопереживание, исправно действующий механизм развития личности, дающий каждому и свободу, и творческую самодостаточность, позволило сказать твердое «да» этому необыкновенному союзу.
    
               Путь к образу «избранных»
     
     Чтобы отрешенно любить, инстинктивно двигаться навстречу друг другу, нужны очень веские причины, необходимы одинаковые «завихрения» в головах влюбленных. Эти импульсы у мальчика и девочки формируются совершенно разными способами, но неизменно приводят к определенному, сходному миропониманию, сложному восприятию себя и своей роли в зеркальном отражении окружения. Зеркала, в которые всматриваются мальчик и девочка, – это кривые зеркала, преображающие все, всю действительность в причудливую фантасмагорию с центральным персонажем – собственным образом. Именно так это случилось с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, которые задолго до встречи приобрели «мессианские комплексы» и психологические установки «избранных».
     У Дмитрия переход к «особенности» произошел под импульсивным воздействием неудержимого потока материнской любви. Вообще отношения с матерью этого самого младшего сына (из шести) и предпоследнего в семье ребенка (из девяти детей) пропитаны особым ореолом чувствительности. Но материнская нежность была вызвана не только «правом младшего», но и причинами совсем иного характера – в частности, тем, что позднее рождение мальчика сделало его не просто нездоровым, а хрупким и слабым до ущербности, диким и настолько чувствительным, что он шарахался всего незнакомого, испытывал животный ужас перед темнотой, приобрел от окружающих детскую болезненную склонность к внушению, а необычной восприимчивостью психики вызывал постоянную тревогу. Вполне естественно, что внимание матери было приковано к проблемному и непредсказуемому ребенку, который мог в любой момент обезуметь от приступа необъяснимого страха, изводить истошными криками домашних или требовать присутствия ночью кого-нибудь из родителей. Мать до конца своих дней оставалась отопительной системой его вечно холодеющей, застывающей души. Но у болезненности и ночных кошмаров присутствовала четко выраженная оборотная сторона: отношение к нему как к исключительному явлению в семье породило осознание своей необычности, неординарности и той самой «избранности», которая будет, как указанная хиромантом пророческая линия, вести его по жизни.
     Именно из этих ощущений проистекает и изумляющая пренебрежительность Дмитрия Мережковского к семье, к родителям, и особенно к братьям и сестрам. С самого начала он был другой, придя в мир «отщепенцем», которого никто не признавал и который потом сам перестал признавать родню. Единственный человек, которого он пытался любить, была мать. А единственным, что он вынес из отношений с нею, была тайная уверенность в себе. Тайная, потому что в скрытой борьбе с отцом за обладание матерью он неизменно терпел удручающее поражение.
     Его эдипов комплекс был одновременно и силен, и приглушен, а неистовая, сродни сумасшествию, любовь отца к матери и раздражала его, и неуклонно формировала подобное отношение к будущей своей жене. Символично, что последний акт отцовской воли касался как раз его «самовольной» женитьбы; но тут уж престарелый родитель оказался «проигравшим» в борьбе с сыном за расположение жены-матери: она добилась не только отцовского благословения, но и нескольких тысяч на обустройство семейного гнезда.
     Поэтому не удивительно, что «забитый» в одном, он с лихвой компенсировал свою физическую и, как следствие, социальную недоразвитость другими приобретениями: ненасытной жаждой к познанию и удивительной, немыслимой для маленького человечка религиозностью. Путь к первому ему открыл неминуемый для неспособного к общению со сверстниками глубокий нырок в темное логово своего «я», размышления и общение с книгами, которые заменяли весь остальной социум. Потайную дверь в храм Христа мальчику открыла няня; но к почти фанатической вере добавились новые детские страхи, внушенные красочными религиозными сказаниями. Вместо игр со сверстниками озадаченный и запуганный мальчик предавался раздумьям, очевидно, подкрепленным всплывающими перед глазами замысловатыми образами таинственных святых и алчущих прощения грешников – визуализациями, которые через годы станут основой для блистательных книжных образов. Ночи долго оставались страшным временем для неестественно впечатлительного маленького человека. Дело довершил отец, занятый службой и отстраненный от детей, особенно от хлопотного младшего, которого он в детстве «воспитывал высмеиванием».
     Отношения Мережковского с отцом составляют особую плоскость, ибо строгость, страсть к порядку и духовная отрешенность отца от детей породили вакуум между ним и семьей. Порой казалось, что между ними разверзлась узкая, но бездонная и, стало быть, непреодолимая пропасть. В то же время родитель, этот странный поклонник долга, делал все, что должен был бы сделать для сына хороший отец. Например, когда упорно живший внутри своей скорлупы тринадцатилетний Дмитрий «прорезался» стихами, отец неожиданно стал ярым покровителем его творческих начинаний. Он издал сборник стихов в дорогом кожаном переплете с золотым тиснением и не раз с гордостью демонстрировал достижения отпрыска. Когда же юноше исполнилось пятнадцать, старший Мережковский организовал ему встречу с непререкаемым литературным авторитетом – Федором Достоевским, который, правда, не особо благоволил к начинающему поэту, настоятельно советовал ему… «страдать». Не прошел мимо юноши еще один эпизод, связанный с отцом: тайный советник государя не выдержал радикальных взглядов своего первенца и в горячке семейной ссоры выгнал непримиримого Константина из дома. Но своеобразной и, по всей видимости, запоздалой поддержкой отец лишь закрепил у Дмитрия осознание своей «избранности», а заодно и окончательно отвратил от родительского дома, «мрачного, как могила», наполненного суровым диктатом и «неумолимым гневом» хозяина. Много лет спустя он проявит удивительное хладнокровие и полную, театрализованную, нарочитую бесстрастность при получении вести о смерти отца – своеобразную показную месть за детские годы. Не будут интересовать его и судьбы сестер и братьев…
     Дмитрий чувствовал себя чужим для всех даже в родительском доме. Занятые собой старшие братья и сестры, кроме изгнанного строгим родителем самого старшего Константина и не в меру набожного Александра, абсолютно не интересовались им, и младший платил им той же монетой. Окончательно подавленный отцом, он воспитывался матерью, став мягкотелым интеллигентом с гипертрофированным чувством собственного достоинства и непоколебимой уверенностью в том, что однажды сумеет сказать нечто чрезвычайно важное для грядущих поколений. По всей видимости, любые действия отца он не принимал в сердце: издание единственного «роскошного» экземпляра ранних стихов скорее казалось ему актом непонимания серьезности его литературных усилий, неспособности и нежелания отца заглянуть в глубь его души. Встреча же с Достоевским обожгла и разозлила: не готовый к ней, он укрепил отца в мысли, что литературный поиск является чем-то несущественным и тупиковым. Для высокопоставленного чиновника императорского двора, хотя и не бредившего никогда карьерой, смысл имело лишь нечто конкретное, понятное в глазах общества и высшего света, отступничество же им каралось с мрачным усердием римского принцепса. Что до Достоевского (и литературного салона Софьи Толстой), сама встреча не вселила в него уверенности, что Дмитрий по своему уровню сможет приблизиться к признанным мастерам слова. И хотя мальчик с христианским благоговением относился к Достоевскому, для отца даже напечатанные в «Живописных обозрениях» гимназические стихотворения были лишь предметом мимолетной гордости, а отнюдь не признанием поэзии как неотъемлемой части жизненной стратегии сына.
     Тихой поступью неприкаянного путника Дмитрий Мережковский намеревался двигаться по жизни. «У него не было ни одного друга», – вспоминала Зинаида Гиппиус. И уж, конечно, он напрочь был лишен какой-либо поддержки извне. Мать лишь вымаливала у отца какие-нибудь «преференции» для младшего сына (да и для других детей тоже), чем невольно еще больше настраивала всех против главы семьи. В итоге после ее смерти (Дмитрий был уже сформировавшимся женатым молодым человеком двадцати четырех лет) семья попросту распалась.
     
             Всегда один, в холодном доме рос
       Я без любви, угрюмый, как волчонок,
       Боясь лица и голоса людей,
       Дичился братьев, бегал от гостей.
      
          Такие откровения важны для понимания того, что системно и неутомимо развивая интеллект, напористо зарываясь в глубь бездонного колодца знаний, он втайне уже жаждал великих знамений, небывалых возможностей проявить себя не только как поэт, шире и масштабнее, заполучить механизмы влияния на современников. С людьми же он пока мог общаться лишь посредством напечатанных поэтических сочинений. Но развить собственную стратегию самостоятельно он был не в состоянии: слишком тяжелым грузом являлось тепличное воспитание и подавление мужских качеств; слишком много усилий требовалось для преодоления тормозящих установок детства и создания внутреннего стержня; слишком большой разрыв, наконец, существовал между плоскостью приобретения и плоскостью практического применения знаний. Но, видя непонимание отца и уход из дома целеустремленного брата, слушая приглушенные религиозные речи, он уже неосознанно стремился преодолеть силу притяжения, может быть втайне находясь в поиске помощи извне. Восхождение в качестве поэта и писателя, в конце концов, являлось не чем иным, как защитным механизмом, спасавшим от окружающего мира, компенсацией неспособности общаться привычным для всех способом.
     Незаметно молодой Мережковский продвинулся настолько далеко, что ощутил недюжинную внутреннюю силу, такую, о которой он позже поведает в «Воскресших богах» устами великого мастера: «Я утверждаю, что сила есть нечто духовное и незримое; духовное, потому что в ней жизнь бестелесная; незримое, потому что тело, в котором рождается сила, не меняет ни веса, ни вида». Пророчества Леонардо, однако, относились к самому Дмитрию: он в то время стоял на пороге создания целого религиозно-философского течения с вышитыми на нем, как на полотне, обновленными духовными символами. Но одно дело – чувствовать идею, и совсем другое – продвигать ее в мир. Первого он сумел достичь сам, второе стало возможным благодаря уникальному союзу с феерической женской натурой.
     У маленькой непримиримой женщины, которая переполошила литературный мир своего времени и полстолетия боролась за воплощение семейной миссии Мережковских, был совсем иной путь к себе. Старший ребенок мелкого судебного чиновника и дочери полицмейстера, она с раннего детства прошла суровую мальчишескую закалку. Постоянные переезды, исполнение роли матери для трех младших сестер вместо учебы в гимназии, наконец ранняя смерть отца от туберкулеза, когда ей было одиннадцать лет, и обнаружение этой же болезни у нее самой – все это сделало девочку на редкость самостоятельной и наделило каким-то совершенно неженским бесстрашием. С детства у нее было множество стимулов и причин ощущать себя скорее хулиганистым мальчишкой, нежели застенчивой девочкой; позже это ощущение укрепилось в ней и присутствовало в течение всей жизни. Непрерывными ударами жизнь рано научила ее бороться; воин по характеру, она вместо ухода от проблем без колебаний избирала нападение. Не получив систематического образования, она избежала стандартов и штампов общества, поэтому так легко вступала с ним в противоборство. Биографы указывают на любопытный случай: когда во время пребывания семьи в Украине Зинаиду определили в Киевский институт благородных девиц, она заболела настолько основательно, что через шесть месяцев ее пришлось забрать обратно. Болезнь и уныние стали детской формой протеста против наступления на ее свободу и желания воспитать «по общепринятой схеме». Но это был последний в ее жизни «тихий» протест; самовоспитание и дальнейшее ободрение самостоятельных решений выработало в ней новую, «мужскую» форму противостояния – агрессивную бомбардировку любого, даже потенциального противника боеприпасами из неприятных для слуха формулировок, начиненных сардонизмом и презрительными остротами. После «профильного» учебного заведения для девушек, где проявилась полная бесперспективность общего образования, ее воспитывали герои книг, которые девочка буквально «проглатывала» одна за одной. Дополнительную пищу для размышлений она получала и от преподавателей Гоголевского лицея во время остановки семьи в Нежине и в классической гимназии Фишера, когда судьба занесла семью в Москву. В итоге юная Зинаида Гиппиус стала на редкость начитанной особой, до удивления ориентированной на самоактуализацию. Ее снедала несвойственная ее современницам жажда признания, причем признания не столько феерического женского очарования, сколько выдающегося интеллекта. Более того, взросление и осознание физической привлекательности все чаще подталкивало ее к использованию пленительной внешности в качестве оружия. Обладая харизматично-притягательной наружностью, она то вела себя вызывающе, даже скандально, то изумляла королевскими манерами, подкрепленными остротами самобытного ума, и все с одной-единственной целью – приковывать внимание, по-мужски доминировать над всеми и принуждать поклоняться себе.
     Наряду с этим на ее ранней самоидентификации тяжелым клеймом отпечатались смерть отца и обнаруженная «наследственная» болезнь; двойной удар сделал ее отчаянной, как порой случается с фатально обреченными людьми, не страшащимися жить раскованно и проводить каждый день как последний в жизни. Хотя некоторые биографы сообщают, что она начала с семи лет писать стихи, ее острый личностный разлад с миром приходится как раз на период потери отца и нескрываемого беспокойства матери по поводу ее «смертельной болезни». Именно с этого времени ее внутренняя горечь выплескивается с особой, демонической силой, а воинственно-героический настрой «против всех» принимает формы какой-то отрешенной борьбы. Она готова восстать, но идеи, во имя которой она хотела бы сделать это, на самом деле не существовало, и непредсказуемость, взрывоопасность, невротичное поведение целиком могли бы рассматриваться окружающими как вредность характера, нелепого и не стыкующегося с чудными женскими формами и аурой очарования. Соприкосновение со смертью породило не только трепет перед неизбежностью, но и обращение воспаленного взора к противоположной стороне бытия. «Я с детства ранена смертью и любовью», – напишет она много позже, но это вовсе не то чувство, которое ассоциируется со словом «любовь». Скорее интерпретацией любви Зинаиды Гиппиус послужили бы ее же слова: «Люблю я себя, как Бога». В ее формуле любви и ответная реакция на страх перед неминуемой смертью, и тревожность, сопровождающая поиск себя в бездонном мире, в котором ни одной родственной, понимающей души, и горечь из-за своей беззащитности и потерянности.
     Когда же в один ничем не примечательный майский день в скромном кавказском городке Боржоми страстно ищущая романтики, беспокойная, с показной мятежностью, натура Зинаиды столкнулась с панорамным мыслительным синтезом уже немного известного в литературных кругах Дмитрия Мережковского, произошло чудо. Неожиданно для себя девушка обнаружила в «приверженце Надсона» совершенно поразившую ее глубину суждений, ту фундаментальность познаний и широту миропонимания, с помощью которых можно было покорить самые высокие вершины сознания, обратить в свою веру интеллектуала любого калибра. В нем она нашла не только замечательного и весьма тактичного собеседника, но и все то, чего не хватало для наполнения ее бунтарского духа. Все, кто старательно описывал феномен их «любви с первого взгляда», указывают на пресловутую «интеллектуальную совместимость». В действительности речь идет скорее не о совместимости, а о возможности дополнить недостающие качества друг друга, что ясно почувствовал каждый из двоих. Любви пока еще не было и в помине, потому что оба не только не умели любить, но и были не готовы к любви. Затерявшись в бескрайних просторах знаний, Мережковский испытывал глубокие чувства лишь к матери. Сильный в катапультировании литературных сентенций, в царстве Амура он казался обескровленным, скрывающим под маской равнодушия инфантильность и спящий мертвецким сном темперамент. Юная мадонна также могла сколь угодно блистать в обществе, словно дротики метать свои пылкие строки, но чародейство состояло лишь в том, чтобы заботливо и экспрессивно выписанными рифмами разбавить душевное одиночество, успокоить тоску по любви к себе самой. Совершенно серьезно Зинаида Гиппиус считала, что «самоумаление есть единственный грех»; с таким мироощущением ей трудно было смотреть по сторонам и уж тем более любить. В связи с этим сообщение Юрия Зобнина, биографа Мережковского, о том, что во время знакомства с Зинаидой там же, в Боржоми, Дмитрий «завязывает параллельный любовный роман» с «боржомской поэтэссой» Соней Кайтмазовой, должно шокировать читателя. Но в этом событии, если оно имело место, лишь обнажается правда, состоящая в том, что две эгоцентричные личности неотступно стремились постичь тайны великого чувства – и по отношению друг к другу, и по отношению к третьим лицам (у Гиппиус это проявится позднее), но более всего пока по отношению к самим себе.
     Главный успех их встречи состоял в двух победах, одна из которых оказалась неминуемым следствием другой. Первая заключалась в том, что вопиющий эгоизм навсегда бросил их в объятия друг к другу: каждый осознавал, что практическая польза объединения проявится прежде всего в усилении, в развитии творческой потенции. Тут сработал извечный защитный механизм человеческой породы; наркотическое пристрастие каждого к творческому самовыражению породило этот союз. Но лукавство оказалось мнимым, потому что единство интересов, постоянная близость и намерение активно действовать предопределило первые победы, которые растопили сердца. В этом состояла вторая победа. Люди, чувствительные к самим себе и черствые к окружающим, научились любить друг друга, едва ли не силой следуя инстинкту самосохранения, заставили себя трансформировать свои личности, привести их к пониманию любви. Это произошло не сразу, но желание любить произвело на свет саму любовь… Человек способен научаться, и в том числе любви.
    
               Глиссирование маргинальных личностей
     
     Две одинокие фигуры социальных отшельников, часто вызывающие у окружающих если не протест и осуждение, то, как минимум, непонимание, резко отзывающиеся о браке как таковом, но при этом неуклонно стремящиеся навстречу друг другу, – так выглядело их сближение со стороны. Каждый имел свои причины для пренебрежительного отношения к союзу мужчины и женщины, и каждый, тем не менее, к такому союзу стремился.
     
             Ты сам – свой Бог, ты сам – свой ближний.
       О, будь же собственным творцом,
       Будь бездной верхней, бездной нижней,
       Своим началом и концом.
      
          Он неотступно искал формулу укрепления духа. Создавал стихи-заклинания для самого себя и повторял их как молитву. Но ему все равно чего-то не хватало для преодоления комплекса женственности. И в итоге ничто так не помогло Дмитрию обрести веру в себя, как главное жизненное приобретение – Зинаида, ставшая подругой, женой, единомышленником и соавтором новой религиознофилософской концепции. В этой женщине присутствовал тяжеловесный мужской напор, но катастрофически не хватало знаний – спорадические литературные усилия были лишены той философской основы, которая необходима для создания нового направления. Они нуждались друг в друге, несмотря на разные темпераменты и различное понимание сути любви.
     Над Мережковским тяжким прессом довлел опыт родителей, и особенно отца, который с неземной страстью относился к матери и со странным непониманием – к детям. Он не сумел до конца принять и скопировать эту роль и не смог ускользнуть от переданного родителем глубоко засевшего чувства долга, кажется, развитого до фанатизма. Бессознательно он жаждал быть похожим на отца лишь в той части, которая имела отношение к женщине, но ненавидел перспективу перенять его остальные манеры. Более всего бесили Мережковского-младшего бесчувственное отношение к детям, машинальное, сродни автоматическому, исполнение отцовской функции. Не выносил он и родительской скрупулезности, чиновничьего педантизма, которые действительный тайный советник перенес со двора на собственную семью. Отсюда, из внутреннего протеста, вытекает явное нежелание Дмитрия Мережковского иметь собственных детей, презрение к практичности и деловитости в организации дел, ненависть к размеренности и порядку, к любым канонам. В этой части он боялся семейной жизни, ибо семья сама по себе содержит установки, стремление к правилам, которые, как ему казалось, могут быть несовместимыми с истинной философией, воздушным пребыванием в мире, на который он хотел пророчески взирать с высоты облаков. Он хотел быть освобожденным от всего, и прежде всего от пресловутого долга. И в то же время он был слишком слаб, чтобы самостоятельно двинуться на неприступные бастионы из сложившихся закостенелых догм современников, что должно было рано или поздно превратить его в мыслителя. Эти дискомфортные ощущения вынудили его написать строки, которые на первый взгляд могут показаться несовместимыми с его духовностью, но на самом деле наиболее ясно отражают затаенную двойственность его натуры:
     
             Я не люблю родных моих, друзья
       Мне чужды, брак – тяжелая обуза.
      
          Самым удивительным феноменом этой пары явилось то, что претензии к литературно-философскому сообществу и определение себя как средоточия современной мысли были признаны этим сообществом, увенчались неоспоримой победой двоих одинаково одержимых людей. Что это, поразительная способность проникать в глубины человеческого сознания или совместное, двойное помешательство? Примечательно, что составитель обширной энциклопедии гениальных личностей с признаками помешательства Александр Шувалов без колебания поместил среди таковых и Дмитрия Мережковского, и Зинаиду Гиппиус. Так, цитируя «Эвропатологические заметки» от 1925 года, Шувалов указывает: «Психически заболел религиозным помешательством проживающий во Франции известный писатель Д. С. Мережковский. Он помещен в одну из психиатрических больниц Парижа». Сам он делает вывод относительно соответствия проявленных черт писателя «основным симптомам шизоидного расстройства личности», допуская развитие у него «психоза неясной этиологии» и даже «бредового расстройства, которым в настоящее время обозначают шизофрению». Не менее интересны и его выводы относительно Зинаиды Гиппиус, которой приписывается «истерическое расстройство личности». Шувалов опирается на любопытную цитату Нины Берберовой: «Теперь мы знаем, что она из своих неврозов делала свои стихи, писала свои дневники и своими неврозами кормила свое мышление, делая свои мысли яркими, живыми и острыми не только благодаря их сути, на которой, как на драгоценном компосте, они вырастали и зрели, но и благодаря тому стилю, которым они облекались».
     И все же не была ли вопиющая с точки зрения сторонних наблюдателей и медиков ненормальность производной от совершенно осознанного способа продвижения идей при, естественно, известном следовании за своей натурой. Ведь для того, чтобы завоевать симпатии и антипатии окружающих, то есть вызвать сильнейшие эмоции, необходимо не просто действовать, а применять методы, подобные щелканью кнутом возле самого носа наблюдателя. Кто-то этому удивится, кто-то восхитится, а кто-то будет возмущен и раздражен. Однако никто не посмеет сделать вид, будто ничего не происходит. Именно такие, в высшей степени резонансные, порой даже цирковые элементы старательно вплетала в общую, двойную стратегию Зинаида Гиппиус. Но весь фокус состоит в том, что при мастерском жонглировании чувствами собратьев из литературного сообщества опиралась-то она на могучий интеллект и ум своего друга. Мережковский и вправду обладал редкими способностями к фундаментальным исследованиям и исключительному, порой кажущемуся невероятным по объемам труду.
     И если Мережковский создавал идеальный по вкусовым качествам гарнир к общему интеллектуальному продукту, то рекламой продукта занималась Гиппиус. Причем делала это превосходно. «Она позволяла себе все, что запрещалось остальным», – запальчиво написал о ней Виталий Вульф. Ее вопиюще броские мужские наряды, призванные ошеломлять, почти вульгарные выходки, чрезмерно броский макияж, волнующая игра с литературными мужами преследовали единственную цель – захватить пространство, заставить признанные умы служить идее и себе как весомой части этой идеи. За ее нарочитой демонстрацией женских прелестей (то при приеме в спальне полуодетой, то при выборе просвечивающей одежды) скрывалась метущаяся натура, стремящаяся прежде всего к тому, чтобы быть принятой, допущенной к «мужским» делам. В аудитории иллюзионистом выступала она – как женщине с демонстративным, взрывным характером ей это было под силу. И ей это безумно нравилось! И хотя она сама признавалась, что порой опережала мыслями мужа, разработчиком идеологии являлся как раз Мережковский – планета на литературном небосклоне замечательная и непохожая на бойких специалистов по использованию языковых форм прежде всего наличием идеи. Идеи, столь могучей и пробивной, едкой, как кислота, не было ни у кого из русскоязычных литераторов! Ни у лукавого Бунина с его словесными красотами, ни у остроумного Чехова с его разящей сатирой, ни у прямо линейнотро – гательного Горького с тяжелым комплексом униженного человека, ни тем более у противоречиво-благородного Куприна с его тревожностью и склонностью к хмельным дебошам. Нет смысла говорить о плеяде пылких поэтов, роившихся вокруг искусно созданного «салона» Гиппиус – Мережковского, пленявших певучей красотой рифм и проникавших в самое сердце, но никогда не определявших общее направление. Брюсов, Блок, Есенин и многие другие восходящие и взошедшие на литературный пьедестал современники не могли претендовать на роль мыслителей. В данном месте (в русскоязычной литературе) и в данный момент времени такой силой обладал лишь Мережковский. И вовсе не случайно проницательный обозреватель «Таймс» как-то назвал его истинным преемником Толстого и Достоевского.
     В этой экспрессивной энергии духа, относящейся даже не литературе, а к деятельности философов и мыслителей, проявилась их двойная сила, мощь двойного удара по разуму современников. В этом и состоит главная польза объединения творческих порывов; достижение «понятости» и «принятия», что и для Мережкоского, и для Гиппиус в конечном счете составляло цель жизненных усилий. Поодиночке это было бы невозможно. Такая постановка вопроса если и не снимает с них ярлыки «ненормальности», то многое объясняет, потому что и невообразимый, сродни каторжному, труд Мережковского, и несусветное «кривляние» Гиппиус преследовали одну, причем общую, цель. Благодаря этой осознанной необходимости друг в друге, подкупающей культовости отношений, диковатом стоицизме и пластичности установок была написана убедительная мелодия их пронзительного, фанатичного счастья.
     Надо сказать, что созрели для «пророчества» они тоже не сразу, литературно-художественный салон был лишь разминкой перед большим семейным предприятием.
     Пожалуй, кульминацией их деятельности можно считать создание «Религиозно-философских собраний», что совпало с периодом окончания основных «чувственных исканий» Зинаиды, которая порой позволяла себе следовать за собственной страстью. Но и «разработка» программы «неохристианства», и придуманное «Царство Третьего Завета», которое должно было прийти на смену христианству, и глобализм идеи религиозно-философского возрождения интеллигенции в новом веке явились плодом общих усилий духа, прежде всего результатом попытки внутреннего совершенствования. Наверное, не будет преувеличением сказать, что главным достижением всей этой мыслительной архитектуры и сотворения нового мировосприятия явилась укрепившаяся любовь. Не после венчания и создания литературного салона, а именно после выношенных совместно идей родилась настоящая семья Мережковских.
     Эта аура выдающейся семьи, безапелляционно «возглавляющей литературный процесс», естественно, возникла не на пустом месте. Их совместный духовный рост и реализация возможностей неразрывно связаны с ощущением семейного благополучия и семейного действия. О каждом из них ходили «свои» легенды, составляющие общую величественную «панораму» причудливой семьи. Работающий как часы, независимо от вдохновения, с утра и до полудня, а после обеда и прогулки – до самого вечера, вечно деятельный Мережковский очень скоро снискал себе славу «короля цитат». «Предварительные заметки в десятки раз превосходят окончательный текст», – указывает Юрий Зобнин, добавляя, что все написанное Мережковским, особенно его исторические романы, – «уникальный сплав художественного и научного мышления». Этот отрешенный труженик продолжал работу даже в ночлежке, нищенствуя во время фашистской оккупации во Франции. Собственно, то же касается и его подруги: Гиппиус, несмотря на тяжелую депрессию, вызванную смертью мужа, сумела практически «на последнем вздохе» взяться за литературную биографию Мережковского.
     В их последних годах, и особенно в последних годах Зинаиды Гиппиус, высветилась истинная подоплека их брака: акт покидающей землю воли был все так же направлен на закрепление духовного единства союза с единственным мужчиной, которому она до конца верила и для которого жила.
    
               Сексуальные аномалии и очищающие компромиссы
     
     Проблема молодости Зинаиды Гиппиус состояла не только в ее красоте, но и в откровенном томлении по страсти. «Прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану», – писал о ней Андрей Белый, недвусмысленно намекая на почти нескрываемую, броскую сексуальность и бродящее в ней нестерпимое желание. Она вошла в литературное сообщество «пропагандисткой сексуального раскрепощения», гордо несущей «крест чувственности», о котором она довольно пространно высказалась в дневнике, будучи к тому времени уже четыре года замужем.
     В то же время современный исследователь Александр Шувалов не исключает ее психосексуальной дисфункции, отмечая, что «при явном подчеркивании собственной сексуальной привлекательности больные истерией зачастую страдают психосексуальными дисфункциями (например, отсутствием оргазма)».
     Она долгое время лукавила и играла с окружающими, но оказывалась не в силах переиграть саму себя. Когда, утомленная и неудовлетворенная, Зина возвращалась в свой поэтический мир, духовно-семейный романтизм и почти божественное море всепрощения вблизи мужа казались ей все более комфортными. Она забывалась в уютном мирке семейного благополучия – до тех пор, пока неуместный фетиш сладкой любви не начинал маячить с такой настойчивостью, что обету терпения снова приходил конец, и она отдавалась новой порочной связи. Одуряющее погружение в болото страсти сменялось блаженным смирением и призывами к Господу наделить ее силой, чтобы не сдаваться. Дмитрий Мережковский, упивающийся своей мудростью и духовным ростом, делал вид, что ничего не замечает. Хотя, наверное, он испытывал в такие моменты муки ада. Но, может быть, в том и проявлялась его мужская сила, что, отпуская свою кошку погулять, он испускал такие невыразимо-трогательные волны укора, что в итоге принуждал ее мучиться еще больше, чем сам.
     При этом увлечения Зинаиды Гиппиус различные авторы оценивают по-разному. К примеру, Виталий Вульф полагает, что «романами их можно было назвать лишь с некоторой натяжкой», а в основе отношений лежал продолжительный, рождавший эмоции, порой дурманящий флирт, на переднем, видимом плане которого – переписка, душещипательные беседы, «несколько поцелуев – и все». Возможно, это действительно так. Ибо в рассудительном и слишком трезвом для страсти муже был бездонный источник духовной силы, но практически отсутствовали необходимые ей эмоции. Их-то она и пыталась дополучить от других мужчин, в особенности чтобы насытить свое женское тщеславие, удовлетворить неуемную жажду быть любимой как женщина и тоску по мужскому восхищению. Идя по жизни с Мережковским, она не могла избавиться от своего невероятного эгоизма, который толкал ее на самые дикие сумасбродства. Отсюда ее ожерелье из обручальных колец поклонников, которое она с гордостью демонстрировала для подтверждения своих притязаний. Тут становится понятной и тайна ее взаимоотношений с некоторыми из ее поклонников, например с Минским, через которого, по ее собственному выражению, она была «влюблена в себя». Таких, как Минский, были десятки: имена, мелькнувшие в памяти и затерявшиеся в ее потаенных уголках. Ей хотелось блистать во всех возможных амплуа: и как поэтесса, и как определяющий моду литературный критик, и просто как очаровательная женщина. Интуиция и гибкий ум подсказывали ей, что первое и второе может реализоваться только с Мережковским, третье же – исключительно без него. Вот почему она приходит к ужасающему выводу, обрекающему ее на духовный путь с Мережковским до конца, каким бы тягостным он ни был для ее женского естества: «…и Флексер, и Минский, как бы и другие, не считают меня за человека,  а только за женщину,  доводят до разрыва потому, что я не хочу смотреть на них как на мужчин, –  и не нуждаются во мне с умственной стороны столько, сколько я в них…» Таким образом, еще неосознанно, но с какой-то неотвратимой неизбежностью Зинаида Гиппиус пришла к пониманию своей роковой привязанности к Дмитрию Мережковскому. Имели ли место реальные любовные романы, измены и интимные отношения «на стороне»? Исключать этого нельзя, как нельзя и безоговорочно принимать. Главное в жизни этой пары состоит в том, что в момент крушения семейного корабля они сумели найти свой спасательный плот компромисса.
     И сам Мережковский был не так прост в бытовой жизни, как представляется на первый взгляд. Будто в ответ на многослойную игру жены он слишком уходил в себя, как бы исчезал в своих мыслях и мечтаниях. Признавался, что «одинок», что грезит о любви, идеальной, воздушной и неземной. Можно даже предположить, что живи он один, наедине со своими видениями, он мог бы оторваться от реальности совсем, выскользнуть в иной мир, пространство виртуальных представлений, которое обычно люди называют сумасшествием. Создается впечатление, что только приземленность Зинаиды, несмотря на душевные страдания, возвращала его к бытию. Вообще духовно Мережковский был чужим для всего мира, инопланетянином, родина которого удалена на немыслимое расстояние от всего сущего и понятного обычному землянину, и в этом смысле жена выступала спасительницей, посредником в отношениях с окружающим миром. Только за это он мог простить ей все на свете!
     Нельзя не упомянуть, что наиболее тяжелые моменты их брака связаны как раз с духовным отчуждением. Хотя число этих эпизодов ничтожно мало, о них все же стоит сказать. Истина заключается в том, что они всякий раз оказывались напрямую связанными с сексуальной темой. Случалось, что неудовлетворенная, явно более темпераментная Зинаида пыталась найти недостающие эмоции за пределами семейного пространства. И конечно, натыкалась на глухой протест мужа, защищавшегося мрачной пеленой отчуждения. Каждый из них проходил свой уровень потрясения: он бывал ошарашен «романами» жены; она – шокирована небывалой холодностью мужа. «Холодный человек, холодный дух, холодная душа, холодное тело – все холодное, все существо сразу», – ужасалась Зинаида, пребывая в плену своих бурных эмоций и отчаяния. Дмитрий все переживал в себе, то и дело повторяя, как мантру, фатальное: «Враги человеку – домашние его».
     Но эти переживания все же не породили у них чувства враждебности друг к другу. Напротив, тревожность и беспокойство растворялись в их растущей общественно-религиозной и философской активности. Другими словами, внутри семьи они научились проходить терапевтический курс универсального лечения духовной близостью, общностью идей и осознания того, что это и есть их двойная миссия, единственно возможный путь осуществления задуманного, да и выживания вообще. Их компромисс оказался жизнеспособным и действенным, именно этим он интересен и делает интересной саму пару.
     Словно защищаясь от темпераментности жены, единственного, пожалуй, несоответствия внутри союза, подчеркнуто уравновешенный Мережковский при разработке теории «новых людей», или «людей Третьего Завета», указывает, что они «равнодушны к половой чувственности», что в них, по словам Зобнина, «преодолен и изжит сексуальный инстинкт, толкающий человека на удовлетворение половой страсти и продолжение рода». В этой теории мыслителя проявились две важные для развития брака линии. Первая, недвусмысленно обнажая собственную проблему, намекает на ее вторичность применительно к своей спутнице жизни (ведь она не только следует их общей теории, но и проповедует ее, пусть даже периодически скатываясь в лоно греховности). Вторая же более важна внутренним убеждением, что с «этой проблемой» можно жить, что она лишь дань трансформации личности и что он вместе с Зинаидой сможет победить это тяготение плоти, потому что духовность, жизнь духа поставлена во главу угла. Жизнь, годы, совместное старение показали, что Дмитрий Мережковский оказался прав: общая духовность является всемогущей, всеобъемлющей силой, вытягивающей брак из трясины двусмысленности и колебаний.
    
               Духовный форсаж
     
     Владимир Злобин, который был секретарем знаменитой четы в завершающий период их жизни, довольно интересно обрисовал версию их жизни, альтернативную семейной: «Что было бы с ним, если б они не встретились? Он, наверное, женился бы на купчихе, наплодил бы детей и писал бы исторические романы в стиле Данилевского. Она… о ней труднее… Может быть, она долгое время находилась бы в неподвижности, как в песке угрузшая, невзорвавшаяся бомба. И вдруг взорвалась бы бесполезно, от случайного толчка, убив несколько невинных младенцев. А может быть, и не взорвалась бы… и она продолжала бы мило проводить время в обществе гимназистов и молодых поэтов… На эту тему можно фантазировать без конца. Но одно несомненно: ее брак с Мережковским, как бы к этому браку ни относиться, был спасителен: он их спас обоих от впадения в ничтожество, от небытия метафизического».
     Человек, долгое время находившийся вблизи четы Мережковских, ясно представлял себе не только реальную пользу объединения, но и «обреченность» каждого из них на пожизненный союз. Внутри семьи не все было гладко, имелись неполадки и недостатки (хотя со временем их становилось все меньше, а с уходом молодости они исчезли вообще), но это был лучший путь из всех возможных, наиболее правильный сценарий из всех предлагаемых жизнью версий. На Дмитрия, который напряжением воли в течение долгих лет старался преодолеть комплекс страха перед напористостью, брак подействовал как на брошенный ему спасительный круг. Тут не лишним будет упоминание о том, что старший брат Дмитрия, Константин (пожалуй, единственный из братьев, в ком Дмитрий признавал сильный мужской характер), после ряда открытий в области биологии покончил жизнь самоубийством. Подавленность и страх перед любой публичной активностью как следствие отцовского воздействия и материнской полумазохистской изворотливости были в целом характерны для всей семьи Мережковских.
     Неслучайно молодой Мережковский в своей первой книге, вышедшей за год до женитьбы, откровенно писал о собственном бессилии совершить нечто масштабное, к чему он с детства чувствовал тяготение («Я слишком слаб; в душе – ни веры, ни огня»).  Преодоление слабости с юных лет обрело характер необходимости и утверждения. Неудивительно, что его и в зрелые годы порой огромной волной накрывали депрессивные состояния. И вдруг открытие бунтарской, невообразимо безрассудной, с какими-то судорожными порывами, души молодой девушки, к тому же нешуточно увлекающейся стихотворством. Вместе с ней ему явился ориентир, небывало яркий свет озарил четкий, обновленный путь самореализации. Для него объединение с Зинаидой Гиппиус изначально являлось больше духовным союзом, чем союзом мужчины и женщины. Среди прочего ему недоставало заботы и нежности (это испытывает каждый юноша на пути к взрослению, а инфантильность и младенческая привязанность Мережковского к матери сделали его уязвимым в быту на долгие годы); а уверенная, самостоятельная и абсолютно бесстрашная Зина подарила ему защитную оболочку, позволившую жить как в теплице, под невидимым колпаком. Следуя стереотипу «мужского поведения» инстинктивно, он также испытывал необходимость защищать и заботиться о близком, родном существе, но делал это неуклюже и неловко, словно это была не его сфера деятельности. Когда однажды, через год после свадьбы, Зинаида серьезно заболела тифом, Дмитрий метался как ненормальный. Несколько дней он буквально не отходил от жены ни на минуту, настолько сильным оказался стресс от переживаний и бури эмоций. Но реальной помощи, кроме вызова доктора, он оказать не мог – только моральную поддержку. Таким он и оставался до старости – большое, но немощное дитя, бесполезное в решении бытовых проблем и одновременно гений мысли, идеолог духовного возрождения интеллигенции, подаривший миру несметное множество произведений.
     Строки, процитированные в эпиграфе к этому разделу, взяты из письма, написанного Зинаидой Гиппиус в возрасте двадцати пяти лет. Они кричат о расщеплении ее личности на две равнозначные для восприятия сферы: неизменной жажды самореализации и духовного роста, с одной стороны, и неугасимого стремления плоти если не к чувственным наслаждениям, то к их заменителю в виде нескончаемой череды изнывающих поклонников – с другой. Если для него любовь всегда оставалась следствием познания, для нее она была острой сердечной необходимостью, ей не хотелось вдохнуть больше кислорода, чем могли принять легкие. И все же разрыв между собственными представлениями о благополучии души она преодолела самостоятельно: муж не мешал ей разбираться в себе, и, возможно, эта выдержка также может быть отнесена к элементам верной тактики в построении отношений, из которой потом слагается стратегия. Пожалуй, лучше всего это прослеживается в создании Зинаидой так называемого тройственного союза, когда внутрь пары ею был сознательно впущен третий – Дмитрий Философов. Сближение с этим, в то время молодым, человеком и близким другом Сергея Дягилева (по некоторым более смелым оценкам, Философов был любовником Дягилева, славившегося своими гомосексуальными миньонами) состоялось на фоне его «религиозного спасения», несомненно также задуманного этой ловкой женщиной. Люди, которые наблюдали за развитием этой неординарной ситуации, отмечали, что Зинаида Гиппиус откровенно обхаживала Философова и была в него влюблена. Так ли это, утверждать сложно, однако известны следующие строки самого Философова, адресованные Гиппиус: «…мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях» и «…у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом». Если принять во внимание искреннее стремление Философова к духовному сближению, то поведение Зинаиды покажется, мягко говоря, странным. Во всей этой истории с «троебратством», продлившимся много лет, интересна позиция Мережковского, пустившего все на самотек. Уверовавший в то, что человек «создавался Богом не для исторического бытия с его жестокостью, страданиями и неизбежной смертью, а для прославления своего Творца в вечной любви к нему», он безропотно следовал своей философии. Гармония духа ему представлялась более дорогим приобретением, чем попытки докопаться до деталей в отношениях своей жены с другими мужчинами. «Где же тут счастливая пара?!» – мог бы воскликнуть иной, наблюдая за отклонениями от норм морали в отношениях мужчины и женщины. Но сила Мережковского как раз и состояла в том, что ему оказалось подвластным вскрыть новый пласт сознания людей, окружавших его. А искусство их семейной жизни – в способности пережить дрейф их корабля в среде мелей и вернуть его на океанский простор, несмотря ни на что быть вместе и ощущать себя комфортно и, вполне вероятно, счастливо. Внутри союза действовал защитный механизм вытеснения: все негативное игнорировалось, забывалось, сознательно или неосознанно убиралось из кладовой сознания, как ненужный мусор. Они научились жить на позитиве, и в этом состоял главный козырь стратегии семейного успеха.
     Духовная близость в итоге победила все иные устремления. Они порой настолько тонко чувствовали друг друга, что угадывали или предвосхищали устремления друг друга. Вот как Гиппиус преподносит эту формулу духовного единения: «…случалось мне как бы опережать какую-нибудь идею Д[митрия] Сергеевича]. Я ее высказывала раньше, чем она же должна была встретиться на его пути. В большинстве случаев он ее тот час же подхватывал (так как она, в сущности, была его же), и у него она уже делалась сразу махровее , принимала как бы тело, а моя роль вот этим высказыванием ограничивалась, я тогда следовала за ним». В целом их взаимное влияние на творчество друг друга было настолько велико, что идеи, высказанные в произведениях и одного и другого, переплетались. Порой даже происходили забавные казусы, как однажды подаренное мужу стихотворение, потом опубликованное в его сборнике и случайно повторенное в собственном.
     Как часто случается в парах, где один кажется прикованным к другому невидимыми цепями, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус были похожи на колоритную непонятную субстанцию, в чем-то единую, а в чем-то настолько разнородную, что их объединение противоречило всем законам физики и химии. Часто они вызывали изумление у наблюдавших со стороны своей полной несхожестью, но парадокс соединения несоединимых элементов и уникального взаимного дополнения придавал союзу очарование загадки, завораживал пренебрежением стандартами и в конце концов делал его исключительным и неповторимым. Редко кто так дополнял друг друга, как эти два человека, поглощенных литературой, поэзией и философско-религиозной реконструкцией сознания. Проповедуя некую истину, кажущуюся единственно верной, они действовали совершенно по-разному, и именно поэтому их спайка создала монолит, способный то демонстрировать эффект тарана, то действовать с таким обволакивающим, поглощающим давлением, что бороться с ними уже не представлялось возможным и было лишено всякого смысла.
     Несколько женственному Мережковскому была необходима экзальтированная сила превратившейся в стремительное оружие женщины. Избранная миссия проповедников праведной жизни и обновленной веры требовала постоянной активности. А Зинаида Гиппиус была способна действовать, используя завораживающие уловки женщины, чтобы, как только бдительность окружающих окажется притупленной, мгновенно проглотить необходимый объект, как удав свою жертву. Ее психическая установка была мужской и непререкаемой, но прикрытой женской прелестью. Ее женская хрупкость ассоциировалась с тонкими изделиями из муранского стекла, а на деле Гиппиус скорее напоминала своей твердостью алмаз. Но эта невероятная сила почти всегда служила единственному: укреплению общей с мужем стратегии. Ибо всякий раз, шокируя окружающих, Зинаида стремилась к их духовному совращению, довершить которое был способен лишь исполинский разум Мережковского. Биографы на всякий лад рассказывали о проделках этой женщины, у которой за обликом фурии скрывалась тонкая душа, жаждущая признания интеллекта даже более, чем собственного очарования. Впрочем, все это в ней, кажется, перемешалось настолько, что только с возрастом она осознанно научилась подавлять непреодолимое влечение своего огненно – жаркого либидо. Зинаида Гиппиус, к примеру, могла появиться на религиозно-фи-лософском собрании для дискуссии по проблемам веры «в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке». Вот как описывает это событие Вульф: «…при каждом движении создавалось впечатление обнаженного тела. Присутствующие на собрании церковные иерархи смущались и стыдливо отводили глаза…»
     Даже псевдоним «Антон Крайний» недвусмысленно характеризует стремление Зинаиды Гиппиус к максимуму, к полной победе собственных принципов, любой ценой. Ведя жертву по лабиринту искушений, она старалась привить им общую с мужем веру – шаг за шагом, неотступно и неотвратимо. Мужской псевдоним согласуется и с ее любовью к мужской одежде – все вместе это свидетельствует о ее желании вступить на мужскую тропу, состязаться с лучшими мужскими умами, в этом также можно увидеть проявление ее развитого с детства гомоэротического начала. К слову, биографы упоминают и о ее любовном романе с женщиной, до конца не доказанном, но и окончательно не опровергнутом. Во всяком случае, все экстравагантные истории об этой женщине говорят об одном: она была способна на все! Кажется, она желала не столько любви, сколько признания; и вряд ли нашелся бы в России того времени еще один такой же сильный и честолюбивый молодой интеллектуал, как Дмитрий Мережковский. Зеленоглазая фурия использовала свою женственность по прямому назначению – для обезоруживания мужчин-противников и притягивания мужчины-партнера. В паре она была той могучей пробивной силой, которая заставляла окружающих не просто принимать во внимание ее авторитет, а покоряться ему. И это был авторитет волкодава, который могучим ударом сбивает волчьего вожака, а затем с невозмутимостью зверя рвет ему горло. Литературный мир не мог не покоряться ее ненасытной воле, принципы же утверждал интеллигентный и до мозга костей аристократичный Мережковский. При мягкости и слабости его характера она была ему необходима и всегда оказывалась великолепной в своем женском торжестве; он же нужен был ей еще больше в силу того, что общество конца XIX – начала XX века никогда не смирилось бы с тем, что женщина утверждала и навязывала ему принципы.
     Неслучайно наблюдательные критики отмечали, что в организованном ими литературном салоне ее воспринимали «лишь как тень знаменитого мужа». Но она стремилась быть больше чем тенью – ее мучила тоска по самореализации, ей хотелось стать признанной, самостоятельной фигурой, агентом влияния в культуре если не всемирного масштаба, то, по меньшей мере, уровня мужа! И она добилась своего, конечно не без помощи своего друга жизни. Но так или иначе, они замечательно дополняли друг друга, как пазлы, создающие ясную картину только в случае правильного соединения.
     И признание Зинаиды Гиппиус как художника слова свершилось вовсе не в силу того, что она каким-то сказочным образом вписалась со своими «электрическими рифмами» в новое литературное течение. Нет, это была дань ее воле, напористости и усердию, подкрепленными как раз могущественной фигурой мужа. Зато позже, пройдя с ним сквозь годы, именно она не раз подставит плечо слабеющему физически и теряющему уверенность Мережковскому – и это тоже проявление невероятного, почти абсурдного симбиоза характеров. Спокойная, без лишних эмоций, оценка их совместных усилий делает более понятой картину сближения этого, по выражению Андрея Белого, «маленького человека с бледным, белым лицом и большими, брошенными вдаль глазами…», и высокомерной, нетерпимой к людям женщины с завышенной самооценкой и невыносимой страстью экспериментировать над людьми.
     Их роднило прежде всего стремление к необъятному, стремление сделать больше, сотворить лучше, проникновеннее. Он стремился возродить духовность, но не в ее первозданном виде, а в обновленной, приближающейся к гармонии ипостаси. Она вознамерилась диктовать литературную моду, стать ни много ни мало законодательницей в этой области. Заведомо завышенные планки – это жизненный почерк Мережковского и Гиппиус, их семейная стратегия. Но парадокс этого союза в том, что даже если каждый в одиночку смог бы преуспеть, то пройти по жизни такой триумфальной поступью, как это удалось им сделать вместе, даже несмотря на темные пятна, что присутствовали в их отношениях, поодиночке было бы немыслимо. Такое совершают лишь вдвоем, так восстает против действительности только окрыленная пара, в которой каждый поддерживает другого, даря миг парения в потоке возбужденного любовью воздуха.
     Как и его, наверное, самый любимый герой – Леонардо, Дмитрий Мережковский работал до своего смертного часа, как обычно, не останавливаясь и не оглядываясь. Так же как и этот исторический персонаж, он был истощен; его дух был иссушен, как некогда обильный источник, высохший под безжалостными лучами солнца. Андрей Белый дал довольно точную, хотя и несколько едкую картину достижений Мережковского: «…не до конца большой художник, не до конца проницательный критик, не до конца богослов, не до конца историк, не до конца философ». И все же наш герой, как никто другой из своих современников, пронес сквозь непростую жизнь свою формулу, изложенную однажды устами Леонардо, выдающегося мыслителя, на которого он тайно равнялся: «Великая любовь есть дочь великого познания».
     Хотя женская миссия «блистательной подруги гения» довольно противоречива, Зинаида Гиппиус все же безотчетно двигалась к ней. Ключевым моментом тут стала кропотливая работа над биографией Мережковского после его смерти. И хотя женщине не хватало размеренности и сосредоточенности мужа (а кроме того, на нее неумолимым грузом давила опустошенность и духовное одиночество), в этом последнем акте жизни проступало желание доказать таким способом, что она прошла свой жизненный путь с выдающимся человеком. Конечно, в глубинах ее надломленной души теплилась еще и боль за себя, за оставленную собой информацию,  но и оставшаяся неоконченной биография Мережковского, и постоянные, почти болезненные повторения, что в течение «пятидесяти двух лет она ни дня не расставалась с мужем», и многое другое в поступках Гиппиус свидетельствовало о том, что она жила в нем как его часть и при всей своей фантастической твердости она жаждала оставаться в нем навсегда. И после смерти.
     Протянув после смерти мужа еще почти четыре тоскливых года, она угасла, кажется с радостью приняв окончание своей миссии. Зинаида погребена в той же могиле, что Дмитрий, она соединилась с ним навечно…

            Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар
    
         Я герой длинной истории со счастливым концом.
     
     Ты самая совершенная, самая умная, самая лучшая и самая страстная. Ты не только моя жизнь, но и единственный искренний в ней человек.
     Жан-Поль Сартр
    
         Мы открыли особенный тип взаимоотношений со всей его свободой, близостью и открытостью.
     Симона де Бовуар
    
         Он – выдающийся философ, безжалостно терзавший склонные к рутине головы и доносивший свои идеи посредством литературы; она – признанная писательница, мужественный апологет новой женской идеологии XX века. Оба – самодостаточные, целеустремленные, пламенные, обаятельные и… невыносимые. Оба изрядно потрепали изнеженную мораль, известив о приходе в мир новой, возможно, не идеальной для развития человека философии, но привлекательной формы бытия без ограничений, основанной на неслыханных претензиях на свободу. В действительности этот в высшей степени парадоксальный союз никогда не мог бы претендовать на определение «счастливый». Если бы не несколько «но».
     Во-первых, их претензии на счастье были их собственным восприятием себя и созданного ими союза. Их альтернативность во всем, и в духовном единении в том числе. Возможно, эта упоительная иллюзия счастья, больше напоминающая безумную фантасмагорию, никак с ним не связана, особенно если мы говорим о формировании нового понимания семьи, о возрождении любви и ренессансе брачного союза как такового. Пожалуй, главное в этом союзе – их собственная вера в то, что они счастливы, и если они могли бы вообще замахнуться на счастье, то оно не могло бы иметь никакой иной формы, кроме той, что они реально вылепили. Симбиоз высокой духовности и «свободной любви» состоялся и оказался приемлемым для двоих сумасшедших. Так будем же терпимы настолько, чтобы признать, что стремление мужчины и женщины быть вместе может находиться на скользкой и вечно ускользающей от прямого взгляда плоскости.
     Во-вторых, если хорошо приглядеться к этой паре, можно заметить наличие неразрывно связанной с восприятием мироздания четкой концепции, пусть даже изумляющей весь остальной мир. Можно осуждать их способ построения отношений, кричать об извращении сакрального смысла семьи, наконец, сколько угодно презирать антисемейную и даже антисоциальную форму взаимоотношений, но нельзя игнорировать гигантский интерес к их взглядам, невозможно пройти мимо жизненной стратегии, не лишенной элегантности и особого блеска. Невероятное по размаху желание свободы приковало взоры миллионов, скорректировав устремления очень многих, и это позволяет говорить об этом союзе, выдержавшем умопомрачительные испытания, как о существующей, невыдуманной формуле отношений. Они полагали, что борются за всеобщую свободу; на самом деле вымаливали у жизни собственное мимолетное счастье. И они нашли счастье в собственной дисгармонии, настаивая на ее пленяющей новизне и невообразимой привлекательности. Во всяком случае, они искренне уверовали в это. Ведь по Сартру, «свобода – это как раз то ничто, которое содержится в сердце человека и которое вынуждает человеческую реальность делать себя, вместо того чтобы просто быть».
    
               Эпицентр незаурядных желаний
     
     Чтобы миру явились личности, отличающиеся столь шокирующей оригинальностью, складом ума и спектром мироощущений, резко контрастирующие даже с очень неординарным интеллектуально-богемным окружением, должны сформироваться особые условия их произрастания. Естественно, ключевые черты своих характеров они вынесли из детства, в котором у них появилось индивидуальное, особенное восприятие самого себя в окружающем мире. Каждый из них столкнулся с необходимостью представлять себя необычным, экстраординарным способом – так сталкивается волна прибоя с прибрежной глыбой, разлетаясь затем на мириады новых самостоятельных капель, достигающих берега по своей особой, новой траектории, не зависящих уже ни от моря, ни от берега. И как это часто бывает, те, кто участливо и вместе с тем беспардонно порываются писать жизненный сценарий для юного гостя этого мира, получают совершенно неожиданные эффекты и побочные реакции. Воспитатели маленьких Жан-Поля и Симоны рассыпали перед ними гораздо больше жемчуга, чем могли различать и воспринимать их органы чувств, поэтому многое из навязываемого тихо ускользало, тогда как их глаза подолгу задерживались на тех вещах, которые взрослые пытались тщательно маскировать.
     Понятие «отец» для Сартра всю жизнь оставалось зоной повышенной тревожности. Человек, который принял участие в зачатии новой жизни, умер еще до того, как малыш начал воспринимать его. «Бабушка постоянно твердила, что он [отец] уклонился от исполнения долга» – это навязчивое впечатление детства преследовало Сартра как тень, и он всегда, в течение всей жизни видел за собой этот призрак, твердивший о родительском отступничестве. Именно в этом противоречивом отношении к отцу следует искать причину его собственного отказа от отцовства. Не смерть отца и тот факт, что он никогда не видел своего родителя, а безжалостная и в чем-то даже циничная интерпретация этого события довела юное создание до вулканического потрясения и надлома души. «Хороших отцов не бывает – таков закон; мужчины тут ни при чем – прогнили узы отцовства», – написал Сартр в зрелом возрасте. Он признавал только величественные поступки, опуститься же до «подлого отцовства» было бы невыносимо, пошло и слишком напоминало бы обывателя. Слишком напоминало бы отца, на которого он не желал походить даже глубинной сутью своих устремлений. Помешанный на любви, любви к кому-то, а больше всех – к себе, он с юных лет видел в себе героя, настраивался на волну подвига, вырабатывал в себе если не презрение, то едкую иронию ко всему сущему. И для того были все основания.
     Основания эти дала мать. Для матери он был всем; кроме сына, для нее больше ничего не существовало. Живя за счет своих родителей, она смогла исполнить лишь одну, правда, очень важную для ребенка, функцию – излучать слепую и вездесущую любовь. В этом состояла драматическая парадигма отношений внутри семьи деда. Появившись на свет в среде «христианского благочестия», мальчик в то же время столкнулся с ужасами двойных стандартов – чудовище, порожденное общественной моралью, постоянно становилось на его пути к матери, редуцируя любовь, ослабляя стремление к почитанию человека, давшего ему жизнь. Тихое и последовательное подавление матери ее родителями – его дедушкой и бабушкой, – как бы в наказание за отсутствие отца, оказалось самым жестоким противоречием детства, из которого он вынес несколько устойчивых убеждений. Первое состояло в бессознательной боязни отцовства, отвержении его как такового, вытеснении стремления к продолжению рода; второе – в богохульном вампирическом поглощении любви. С первых лет жизни мальчик, который чуть было не умер при рождении (что заставило его мать еще больше трястись над ним), стал одновременно локатором и солнечной батареей, безошибочно отыскивая эпицентры любви и впитывая ее тепло до тех пор, пока источник не истощался. Этот вампиризм поддерживал Сартра в течение всей жизни. И безапелляционное суждение о матери – «призвана служить мне» – свидетельствует как о самозабвенной материнской любви и об отсутствии у ребенка конкурентов, так и о врожденном эгоизме. Маленький Жан-Поль рос обласканным, и его не выпускали из объятий. Вообще в воспитательном процессе преобладали свобода и ободрение. По собственному признанию мыслителя, «в рукоплесканьях недостатка не было».
     Но если его боготворили мать, дед с бабушкой, другие родственники, то отношение окружающих к его матери было совсем иным. Сквозь недомолвки и иносказание взрослых малыш улавливал пренебрежение и неодобрение, вызываемое общей оценкой избранной этой женщиной роли. Его обостренное восприятие этой роли сквозь призму еще более старшего, почтенного и поучающего поколения сблизило его с собственной матерью, но отдалило от любой другой женщины-матери. Хищническое отношение к женщине родилось у Сартра именно из желания компенсировать, противопоставить выпяченного, вывернутого наизнанку себя, «человека без комплексов», без проблемной и ущербной матери. Определение матери как «девственницы, проживающей под надзором у всей семьи», употребляемое Сартром в автобиографических «Словах», говорит о том, что он отделил ее от всего остального мира женщин, придал статус обособленного, неприкосновенного объекта, несхожего со всеми остальными и прекрасного в своей инфантильной, блаженной наивности. Она осталась для Сартра мученицей («даже в гости ее не отпускали одну»), заключенной в воображаемый монастырь, святой. Он защищал ее с таким же непримиримым упорством, с каким впоследствии пытался отделить секс от любви. Отсутствие соперничества с отцом за внимание матери притупило в нем мужское стремление к монопольному обладанию женщиной, оставив лишь животную тягу к запретному плоду. Впоследствии это проявилось в его неослабевающем желании покорять все новых и новых женщин, за которым, кроме того, стояла тень неуверенного и слабого мужчины-нарцисса, намеревающегося предвосхитить возможный уход Симоны и подтвердить свою мужскую состоятельность.
     Если бы в жизни Жан-Поля не существовало деда, его воспитание по женскому типу могло иметь противоречивые, а может быть, и далеко не самые лучшие последствия; дед же передал мальчику крепкое мужское начало, корни которого уходили глубоко в духовно-интеллектуальное миропонимание, наполненное музыкой, литературой и обязательной мыслительной деятельностью. «Дед меня обожал – это видели все», – с гордостью сообщал Жан-Поль много лет спустя. Внутри семьи, построенной на жестких патриархальных принципах, это имело особое значение. Дед, в самом деле, был личностью незаурядной: ловко орудующий филологическими формулировками эстет, Шарль Швейцер является автором много лет переиздаваемого учебника и открывателем для внука пленительного мира книг. Любопытно, что он приходился к тому же двоюродным дядей знаменитому философу Альберту Швейцеру. Хотя сам Сартр отмечал, что поспешное исчезновение отца наградило его «весьма ослабленным «эдиповым комплексом»: никаких «сверх-я» и вдобавок ни малейшей агрессивности», дед, заменивший ему конкурентную среду сверстников, своими точными замечаниями и уколами сумел вызвать в мальчике желание самовыразиться ярко, по-взрослому, сокрушая окружающих своим величием. Дед позволил ощутить пьянящий вкус чтения, но он же и породил недоверие к именам; авторитеты и фавориты спустились с небес, стали достижимыми и близкими. Дед дал насладиться мальчику «писательством», но именно он помог осознать, что не всякое писание может привести к успеху. Этот человек посеял в мальчике зерна противоречий и сомнений, которые, прорастая, заставляли его продолжительное время размышлять над жизненными целями и возможными точками приложения усилий.
     А что же его спутница? Какие принципы подтолкнули ее в бездонную пропасть его ничем не сдерживаемого сознания? Если Жан-Поль был единственным в семье, то Симона оказалась первым ребенком в интеллигентной семье парижского адвоката. Появившиеся вслед за ней дети как бы подпирали ее, намекая, что в недалеком будущем она первая будет вытеснена из семейного кокона наружу, ей первой придется продемонстрировать остальным, как и где искать счастья. Родная мать казалась ей прежде всего бедной и обманутой женщиной, загубившей себя в бескрайнем хозяйстве, потонувшей в сонмище нескончаемых детских проблем. Она не желала для себя такой судьбы, слишком горькой, глупой и двусмысленной казалась ей такая роль. Позже, призывая женщин жить для себя, она писала, видя перед глазами свою мать: «…день за днем она моет посуду, вытирает пыль, чинит белье, но на следующий день посуда будет опять грязная, комнаты – пыльные, белье – рваное…» Нет, Симона никогда не смирится со сценарием жизни матери, никогда не позволит себе превратиться в механическую, заведенную невидимым ключом куклу. Размеренность и добропорядочность семейной жизни рано начала ее раздражать – она усматривала в роли жены и матери отказ от своего «я», уничтожение свободы и желаний в угоду утвержденным обществом принципам. Удручающая перспектива стать домохозяйкой рано заставила ее задуматься о выходе из этого тупика. В то же время она должна была позаботиться о том, чтобы противопоставить угрозе социального отторжения нечто весомое, такой статус, с которым будут считаться. Например, стать писателем, ученым, вообще законодателем общественных принципов, человеком, создающим и утверждающим новые правила для общества. Симона, рано познавшая прелесть самостоятельности и не без иронии оценившая свою способность играть для младших роль родителя, получила устойчивую мотивацию к приобретению знаний, получению образования. Упругая, как стальная пружина, она сосредоточилась на учебе, видя в дипломе спасательный круг.
     Откуда взялись у нее такие силы и такая уверенность в себе?! Тайна скрывается во взаимоотношениях с отцом. Случилось то, что нередко происходит, когда отец ждет мальчика, а первой рождается девочка. Истовая энергия ожидания вылилась в страстную и удивительно активную деятельность воспитателя. В итоге девочка стала обладательницей многих мальчишеских черт, которые, правда, не помешали ей всю жизнь оставаться женственной и очаровательной. Она не была красавицей, но создавала успешный образ благодаря умению всегда выделиться, быть не похожей на других, не такой, как все, предстать перед окружающими в таком парадоксальном виде, чтобы у них отнялся дар речи. В жизни эти причудливые формы самовыражения выльются в обет безбрачия, связь с чудаковатым Сартром, лесбийскую любовь, секс втроем, практически полный отказ от материальных ценностей, наконец, богемно-бесстрашный образ жизни. Но главное, конечно, в ее литературе, пронизанной утонченной и вместе с тем пронзающей, как шпага, философией. В общем, все то, что представляет ценность для обывателя, автоматически становится ей чуждо. Взамен она должна найти, и находит достойную замену, новый фетиш, с нахальным бесстрастием внедряемый в массовое сознание под видом извлеченной из океанских глубин ценности.
     Симона шла вперед настолько самоотреченно, не замечая окружающего мира, что незаметно для себя слишком сильно оторвалась от сверстниц. И не только от сверстниц – от женщин вообще; сама того не осознавая, она одной ногой уже ступила на мужское поле, теряя женские ориентиры. Бесчисленные книги, нескончаемые занятия, ночные бдения над учебниками – как будто она готовила себя к какой-то ожесточенной борьбе. Оказалось: выкристаллизовывала миссию. Она довела свой разум до точки кипения, уже испытывая первые признаки разочарования от общения с поверхностными сверстниками. Неизвестно, чем бы она закончила, если бы на ее жизненном пути не встретился Жан-Поль Сартр – такой же отрешенный искатель способов обратить на себя внимание и научить чему-либо весь мир.
     Когда они встретились, то являли собой сознательно вытесненные из своих семей и из своего общества элементы. Сартр не чувствовал в себе будущего отца и семьянина в классическом понимании этого слова, потому что не знал о роли отца, а идеальный образ мужчины накладывался у него на контуры деда-ментора, отвергающего авторитеты и вещающего обо всем тоном апостола. Мать дала понять сыну, что образ деда для него вполне достижим, а его снисходительное отношение к женщинам вполне оправданно. Хотя сама она сумела выйти замуж во второй раз, похоже, что отчима Сартр не воспринимал всерьез или уже было слишком поздно менять сформированное в детстве мировоззрение. Симона же игнорировала и даже полностью не принимала роли своей собственной матери на фоне отчетливого осознания своей внутренней силы – результата любви и ободрения отца. Их взгляды на окружающий мир оказались очень схожими, они помогали им смотреть в одну сторону и откровенно поверять друг другу свои ощущения. Оба они к моменту встречи были уже достаточно сильны, чтобы бросать вызов общественным нормам. Более того, каждый из них втайне желал такого вызова, готовясь на его платформе построить свою жизненную стратегию. Оба были психологически подготовлены к новой форме взаимоотношений с противоположным полом, фактически задолго до встречи создав в своем воображении революционный суррогат семьи, который впоследствии провозгласили новым культурным символом эпохи и с какой-то нелепой воинственностью защищали в течение всей жизни. В этой антисемейной позе проскальзывала и искренность собаки, лающей на незваного пришельца, и ирония авантюриста, карточного игрока, глядящего на мир сквозь призму своих алчных надежд.
     И сам Сартр, и его биографы, принимающие поздние откровения писателя-философа за чистую монету, убеждены, что к восьми-девяти годам он четко знал о своей будущей профессии. Его первые литературные пробы действительно относятся к этому возрасту, но первый роман вызрел к тридцати пяти годам. Сартр долго искал свою версию самовыражения, но память неуклонно возвращала его к тому детскому занятию, которое вызывало у окружающих вздохи смутного восторга и ожидания. «Я долго принимал Слово за мир», «я начал свою жизнь среди книг», – писал о себе Сартр в зрелом возрасте, пытаясь переосмыслить формирование своего мировоззрения. Если обожание матери обеспечило высокую самооценку, то книги оказались сильнее всех воспитателей, постепенно вытеснив даже влияние могучего ума деда. Детство Жан-Поля протекало так, что он повсеместно, постоянно сталкивался с книгами, а самым запомнившимся (и похоже, самым приятным) звуком детства стало поскрипывание кожаного переплета. Книги со временем стали «миром, отраженным в зеркале», чем, собственно, и определили позицию Сартра: минимальный контакт с миром и получение наибольшего удовольствия от самосозерцания. Наконец, он сделал небезопасное признание о юных годах, о том, что он «хаотичность книжного опыта путал с прихотливым течением реальных событий». К моменту взросления в воображении мальчика был воссоздан совершенный воображаемый мир, который был интереснее, содержательнее и явно привлекательнее реального. Он манил дурманящей пестротой и необузданной свободой, и желание подменить им реальный мир росло у юного Сартра с каждым новым днем. И вовсе не случайно мальчик, «лишенный братьев и сестер», «обрел в писателях своих первых друзей». Литературная акцентуация породила неуклонное стремление не только к выражению себя посредством слова, но и к устойчивому намерению на свой лад перекроить будущую социальную роль, создав для этого строго иллюминированный мир с новыми, переписанными правилами. Наконец, желание подкрепилось растущей популярностью двоюродного дяди, знаменитого мыслителя своего времени. Однако рвущееся наружу «я» Сартра не только отказывалось копировать знаменитого родственника – «пастыря» Альберта Швейцера, но и отчаянно искало иную ипостась, чтобы не раствориться в поколении. Роль Швейцера большинство биографов Сартра обходят стороной, но пылкий дух великого человека не мог не маячить, не мог не дразнить юного Жан-Поля, пусть даже и собирающегося самому стать идолом поколения.
     Итак, Симона и Жан-Поль уже была заражены жаждой творчества, желанием излучать непривычный для глаза современника блеск, были готовы отказаться от типичного жизненного сценария. Любопытно, что и Сартр, и Симона де Бовуар в течение всей жизни использовали любую возможность – от общественно-политических акций до автобиографических произведений – для того, чтобы создать свой совместный образ, рождающийся из отдельных фрагментов мужского и женского. И наряду с этим в них всегда жила неутоленная жажда самосовершенствования, желание отточить мастерство и выплеснуть наружу созревшую ментальную силу. Эти импульсы были общими для обоих, поэтому и объединили их; в стремлении к звездности даже любовная страсть оказалась на втором месте. Они обрели друг друга.
    
               За пределами привычного восприятия
     
     К моменту сближения у них был один общий момент в мировоззрении: оба напрочь отвергали родительскую роль. Когда они впервые встретились, Сартр был на пороге выхода из последнего учебного заведения, Симона уже два года жила самостоятельно после того, как объявила семье о намерении строить свою судьбу собственным, только ей известным способом. Они оказались очень подходящими друг другу собеседниками, причем слишком похожие принципы вызвали особое удивление каждого, как будто они писались невидимой рукой под копирку. «Сартр реализовывал тот тип личности, который станет его героем, объектом его размышлений, во многом его открытием и который, в свою очередь, был характернейшим продуктом XX века, эпохи «смерти Бога», утраченной стабильности и разрушенной веры» – так весьма точно определял жизненную установку философа русский ученый, профессор МГУ Л. Г. Андреев. Но образование для обоих было не главным, основным объектом оставались знания, ведущие в искусительную долину совершенства. В сущности, они примеряли одну и ту же роль, присматривались к одним и тем же маскам. Окажись они одного пола, то стали бы непримиримыми соперниками, как Леонардо да Винчи и Микеланджело. Но будучи мужчиной и женщиной, они явили собой уникальную картину духовной целостности, великолепно дополнив друг друга. Для увлеченного собой Сартра, которому с трудом удавалось разыгрывать роль стоического пророка, женская поддержка была нелишней. Как в детстве он опирался на экзальтированную восторженность матери, так, став взрослым, он должен был обрести похожую опору в лице спутницы. Симона де Бовуар казалась идеальным воплощением его грез: она не мешала его творчеству; она обладала тонким аналитическим умом, способным добавить в его тяжеловесные размышления живые эмоции; желала она и собственной самоактуализации, что означало перспективу; она была отличным слушателем его сложных, порой неожиданных концепций; наконец, она была женщиной, страстной и готовой к тому, чтобы ее тело обратилось в слух. Сама Симона определила Жан-Поля для себя как «товарища по душе», подчеркивая тем самым первичность духовного, интеллектуального объединения.
     Любопытно, что и он и она долго колебались между литературой и философией; и хотя они отвели литературе высшую ступеньку на иерархической лестнице, все же звездность обрели как раз благодаря оригинальной философии. Этот нюанс крайне важен, поскольку во многом объясняет их неразрывную связь и сохранение духовной верности друг другу. Есть ощущение, что окажись Сартр верен своей избраннице, она поддержала бы его и никогда не выходила бы за рамки отношений внутри пары. Но патологическое стремление Сартра к полигамной модели бытия и навязало ей этот непривычный формат взаимоотношений, утвердило его как самоцель, как вызов обществу и культурным ценностям уходящей эпохи. Пожалуй, Симоне просто не оставалось иного выхода, как только принять предлагаемую модель. В этом принятии был тот самый притягательный резонанс, оттенок приторного скандала, который возвышал ее до заоблачного ранга революционерки на баррикаде, возведенной против общественной морали. В отвержении – перспектива рутинной жизни обывателя, так похожего на всех, играющего по одинаковым правилам, скучным и навевающим тоску; в отвержении – одиночество или жизнь домохозяйки, которую она ненавидела с детства. Принятие же дало ей сильного соратника, день ото дня приобретающего популярность. Сама судьба толкала ее в объятия Сартра, и она радостно повиновалась.
     Каждый мыслящий человек вполне понимает: ощущение счастья лежит в области восприятия собственных отношений с миром. Мыслящие глубоко и широко Сартр и Симона, несомненно, осознавали, что они будут счастливы ровно настолько, насколько сами уверуют в это. Они намеревались искренне верить в свое счастье, находясь под мощнейшим воздействием неиссякаемого самогипноза, легко поддаваясь искусительному самообману, ибо этот плен являлся не только выгодным, но и, надо полагать, единственно возможным способом парения в облаках над всем утробно мыслящим миром.
     Они вели себя довольно странно, часто шокируя окружающих и, вполне вероятно, намеренно задевая журналистов. Постоянно встречались, но предпочитали разные номера в гостинице, – может быть, чтобы лишний раз не докучать друг другу и, не дай Бог, не надоесть. Совместный утренний кофе, долгие прогулки, приправленные философией и литературой, пьянящие вечера в местах, где собирались все те, кто причислял себя к особой породе творческой интеллигенции, способной презреть всяческие устои, любые преграды для свободы. Постель Сартра нередко служила пристанищем для особой категории девиц, которые утверждали, что ищут экстравагантных эротических наслаждений, но на самом деле пребывали в поисках своей любви. Какое-то время Сартр и Симона не брезговали появляться на публике в присутствии какой-нибудь юной особы женского пола, намекая на постельные отношения втроем или даже подчеркивая их. Что стояло за этим сексуальным цинизмом?! Прежде всего желание Сартра продемонстрировать бунт против общества, несомненно с целью привлечь больше внимания к своим произведениям и своей социальной роли в обществе. Кроме того, исполнение запредельных желаний и, главное, явно намеренная демонстрация этого наделяли писателя-философа особым статусом, придавали оттенок новизны проповедуемой философии свободы. Ведь, в конце концов, о свободе говорили все философы на протяжении обозримой истории человечества, причем каждый из них показывал свое собственное измерение свободы. Даже лукавство было не новым (стоит лишь вспомнить Сенеку), поэтому использование эротизма как механизма, как универсального оружия, как современной высокоточной технологии позволило Сартру возбудить в публике любопытство. И удивить ее тем, что очевидный порок может трактоваться если не как добродетель, то как утвержденная норма. Особая форма сексуальных отношений, переставших быть интимными и демонстрируемых Сартром широкой публике, как ароматные пирожки домашней выпечки, стала для аудитории ловушкой. А что там у этого чудака Сартра за его чертовски привлекательной вывеской? И даже те читатели, которые потом безнадежно тонули в глубинном философствовании Сартра или с трудом переваривали его литературные воззрения, по меньшей мере знали о его существовании. Его фигура становилась все более заметной, его популярность росла неуклонно, являясь едва ли не продолжением чрезвычайной для современников эпатажности. Таким способом Сартр наконец применил в жизни однажды выдуманную формулу своего существования: «Я устроился на скромной боковой жердочке неподалеку от них и излучаю сияние во всех направлениях». В ней он определял свое положение по отношению ко всему остальному миру, говоря о детских годах. Но таким это положение было всегда, таким оно оставалось до конца его жизни. Он был со всеми – и ни с кем, и Симона, хотя сама была вне правил, не раз сталкивалась с тем, что попадала в область «ни с кем».
     Что касается восприятия Симоной внебрачных отношений своего вечного спутника, то ее демонстративный отказ от монополии на любимого мужчину связан с вынужденным принятием его правил. Принятием правил она подчеркивала силу Сартра и, таким образом, получала возможность вести свою собственную игру с аудиторией. Женщина проглотила свою душевную боль, окунувшись в философскую литературу. И тут-то марсианские отношения с Сартром сыграли свою положительную роль: сначала ее воспринимали как пишущую подругу Сартра, затем – как самостоятельную, литературную фигуру, умеющую завлечь в бездну своих впечатлений.
     Сознательно изгнанный из плодоносного сада их отношений, эротизм дал немало поводов для кривотолков и обвинений их обоих в неискренности. Эти обвинения, конечно, больше касались Симоны, которая порой действительно терзалась, но старалась выстоять, опираясь на силу воли. Идея свободы внутри пары была возведена в абсолют, свобода стала важнейшей ценностью, и на алтарь этой ценности были принесены подсознательные желания человека-собственника. И свобода, как это ни странно, стала той защитной оболочкой, предохраняющей пленкой, которая всегда присутствует у пары, способной пройти долгий жизненный путь рука об руку. Ни любовный психоз Сартра, ни притупленное восприятие любви-эротизма внутри пары, ни экзальтированность пассий мыслителя не разрушили их духовного ядра, созданного однажды по обоюдному желанию. Любвеобильные красотки, жеманные студентки, из любопытства идущие на связь с известным писателем-философом, могли утолить его сексуальную жажду и придать необычный оттенок его позе, но они абсолютно не годились для серьезных взаимоотношений, с ними невозможно было что-либо обсуждать. А ведь литература, самовыражение для Сартра оставались главными, и тут Симоне не было равных, и их взаимная откровенность, приправленная комментариями о природе вещей, которую они могли видеть глазами противоположного пола, становилась важным ингредиентом творчества каждого. Вовсе не случайно Сартр после десяти лет совместной жизни с Симоной адресовал своей вечной возлюбленной строки, подчеркивающие ее интеллект, который он ставил выше ее исконно женских качеств: «Ты самая совершенная, самая умная, самая лучшая и самая страстная. Ты не только моя жизнь, но и единственный искренний в ней человек».
     Не менее удивительным, чисто философским было отношение у этой экстравагантной пары к быту. Они отказались от многого, считая, что мнимые ценности отвлекают от цели, ущемляют свободу и сдерживают развитие личности. Преподаватели-литераторы демонстративно ничего не приобретали, предпочитая холодно – суровый быт дешевых гостиниц домашнему уюту. Говоря о Сартре, очевидцы твердили о потрепанной рубашке и вечно стоптанных башмаках. Симона, правда, сохраняла элегантность и вкус, появляясь на людях в строгих и темных тонах, изящно оживленных воздушно-белыми элементами. Принятие за основу духовной концепции, отказ от любых иных привязанностей стал еще одним зонтиком от жизненной непогоды, позволяющим сосредоточиться на главном. Они хорошо знали Ницше и почти буквально воспринимали его знаменитые слова: «Обладающий чем-либо находится во власти того, чем он обладает». Они не находились ни в чьей власти. Единственное, чем они обладали, – это друг другом. Но находиться во власти друг друга им доставляло неописуемое удовольствие; это также позволяло находиться на прицеле у всего мира, воспринимать жизнь как шоу. Кроме того, вместе они стремились завладеть вниманием как можно большей аудитории, и в этом также присутствовал магнетический объединяющий момент.
     «Я был верен тебе по-своему» – необычное и экзотическое заявление, однажды сделанное Сартром, в итоге оно превратилось в их кредо, что могло шокировать многих. Но Симона, хорошо знакомая с учением Фрейда и его последователей, понимала, что этот сексуальный поиск ее спутника связан с его неуверенностью, что без дополнительных механизмов он не сумеет внедрить в сознание современников все те вызывающие дрожь постулаты, которые излучал его чудовищный, работающий, как добровольный каторжник, мозг. Психологическая потребность Сартра в женском обществе проистекала из глубин детства. Обласканный и воспитываемый преимущественно женщинами, он не научился общаться со сверстниками своего пола, тогда как женское общество ему было близко и он был в нем своим. Случайно избежав мальчишеской конкуренции, взрослый Сартр не желал испытать конкуренцию со стороны самцов в борьбе за лучшую самку. Поэтому ключевой причиной его отказа от монопольного притязания на женщину является неуверенность в том, что он способен выдержать столь опасную конкуренцию. Эту неуверенность надо было поглотить и заменить чем-то понятным и доступным для окружающих, и такой будоражащей сознание современников компенсацией стало стремление к множеству связей. Еще одна часть тайны кроется также и в том, что он относительно поздно начал печатать успешные вещи: его первый серьезный успех пришел с выходом романа «Тошнота», когда писатель уже отметил тридцатипятилетие. Сартр серьезно говорил о желании достичь бессмертия («с помощью литературы, а философия является средством достижения этой цели»). Удивительно, но он увлек в погоню за бессмертием и Симону, заразив ее проказой самовозвеличивания. Сартр с самого начала свято верил в свое особое предназначение. Он не упускал ни одного мало-мальски подходящего повода для участия в публичной, общественно значимой деятельности, и Симона практически всегда была с ним рядом. Создание общественных резонансов, социальные выходки и даже скандалы были их общим кредом. И даже его демонстративное неучастие в выборах было связано с той же проблемой: донести себя современникам, а еще лучше – будущим поколениям любым, самым экстравагантным способом. Так что извращенный подход к сексу являлся на их чаше весов микроскопическим грузиком на фоне гораздо более увесистой гири – желания купаться в лучах славы и всеобщего признания.
     Показательно, что роман «Тошнота» Сартр посвятил Симоне, как бы говоря особым языком причастных к вечности, что только с нею он связывает свое духовное будущее. Симона умела заботиться о себе и выглядеть обаятельной и соблазнительной. Так, Ольга Казакевич, одна из эротических муз, воспламенявших мужское естество Сартра, отмечала способность Симоны умело пользоваться макияжем.
     «Для меня наши отношения – нечто драгоценное, нечто держащее в напряжении, в то же время светлое и легкое», – однажды призналась Симона Сартру. Как философы и психоаналитики по призванию, они прекрасно осознавали, какие вызовы любви бросает время. Поэтому отказ от признания брака, демонстративная пропаганда полигамии и частые разлуки можно считать частью их необычной, но на редкость согласованной реакции на эти вызовы. Они не желали оказаться застигнутыми врасплох скукой и привыканием друг к другу; жажда смены ипостасей, изменения облика при сохранении философского стержня – вот что поддерживало их интерес друг к другу на протяжении достаточно долгой совместной жизни. Эти двое отделили мир интимных переживаний каждого, как бы вынесли его за скобки своей формулы любви. Где-то это откровение можно рассматривать как искреннюю попытку избежать фальши в отношениях.
     Они создали вокруг себя особую обстановку, вызывающую и непонятную остальному большинству и в то же время окруженную неприступными валами и рвами из их собственных убеждений. Это и была их общая оболочка, которая позволяла им выглядеть эффектно, развязывала руки каждому и в то же время оставляла место для духовного совершенствования, давала возможность продолжать поиск истины. И если бы не это последнее, их подход мог бы казаться пустым и ненужным позерством, отдающим нехорошим душком, фарсом. Но позерство – явление преходящее, а их союз выдержал испытание временем. Чуждые друг другу люди рано или поздно выкажут это своими поступками, а они сумели обогатить друг друга и стимулировать творческие изыскания. И что весьма показательно, каждый из них сохранил свой собственный путь, а с ним – и собственную индивидуальность, яркие краски которой подчеркивали неповторимый портрет пары. Выступая духовной подругой Сартра, Симона, строго говоря, не являлась его помощницей. В этом была и ее сила, и слабость одновременно. Сила, потому что это позволило максимально выразиться в литературе и философии ей самой, а слабость потому, что такой формат указывал если не на соперничество символов, выдвигаемых каждым, то на отказ от полной эмпатии, от полного проникновения друг в друга.
     Симона утверждала, что разум Сартра постоянно находился «в состоянии тревоги», но и ее мысли искали все большего простора, часто натыкаясь на невидимое, словно из стекла, препятствие – несмотря на кажущуюся полную свободу, Симона нередко обнаруживала себя в некой сдерживающей емкости, за пределы которой выскользнуть было невозможно. Прикрываясь карьерой писательницы-философа, она металась между двумя полюсами себя: между женщиной, жаждущей быть покоренной, и женщиной, парящей над всеми в облаках, сотканных из собственных истин. Победила вторая, а истины заменили ей детей.
     Ее жажда самоактуализации порой напоминала жуткую вивисекцию. Симона де Бовуар оставила целых четыре автобиографических творения, в которых даже названия «Мемуары хорошо воспитанной  девушки», «Воспоминания прилежной  дочери» выдают непреклонного археолога собственных ощущений. Еще больше откровений в программном произведении «Второй  пол», ставшем манифестом набирающего обороты феминизма. Находясь в глубоких шахтах своей души, она на время обретала покой, чтобы уже в следующее мгновение выскользнуть и взмыть в небо. Там ее ждал Сартр, близкий и недостижимый, родной и ускользающий, но все-таки единственный собеседник, способный своим обширным интеллектом охватить весь спектр переживаний своей спутницы. Так она и прожила жизнь, находясь между своей горделивой самодостаточностью и тайным сверлящим желанием быть обласканной и потерянной в объятиях любимого человека. И то и другое оказалось строго дозированным, как в аптечном рецепте, но этого хватало для периодического ощущения счастья. Почти хватало, потому что кому как не Симоне де Бовуар было знать, что истинные оазисы счастья возникают лишь на иссушенных пустыней землях тоски и мытарства.
     Главным доказательством неспособности жить жизнью, под которой большинство людей понимает обычное семейное счастье, стал сознательный отказ Симоны уехать навсегда с Нельсоном Алгреном в Соединенные Штаты Америки. Кажется, что прими эта женщина предложение влюбленного в нее мужчины, она действительно получила бы шанс купаться в вечной пыльце беспробудного счастья, но тогда навеки уснула бы томящаяся и разрывающаяся на части Симона, не осталось бы больше творца, исчезла бы страстная похитительница чужих душ. И она прекрасно понимала свои перспективы, очень хорошо рассчитывая свои возможности. Она сознательно выбрала щекочущую и разрывающую ее воспаленное воображение боль, предпочтя ее умиротворенно-возвышенному созерцанию жизни. Может быть, именно в этой боли усматривала она единственную возможность испытать радость всепоглощающего экстаза творчества, стоящего в системе ценностей несоизмеримо выше чувственных ощущений.
     В чем истинная причина отказа Симоны от семьи? Сартр?! Пожалуй, нет. Она сама. Симона вела переписку с человеком, в которого, как ей казалось, была влюблена почти двадцать лет. Изданные через десятилетие после ее прощания с миром письма-откровения были призваны шокировать всех тех, кто верил в ее великий союз с Сартром. Легко называть друга словами «любимый», «мой муж», будучи разделенной с ним океаном, совсем иное – преодолеть фазу безумной страсти и окунуться в повседневную семейную жизнь. И Симона де Бовуар хорошо это осознавала, она была не готова к роли жены с общепринятыми полоролевыми функциями и всем остальным, что этим связано. В одной из своих статей – о маркизе де Саде – она позволила себе следующую фразу: «Жена не была для него врагом, но, как все жены, она воплощала в себе добровольную жертву и сообщницу». На роль сообщницы-заговорщицы, свободной и сильной, она уже согласилась, причем исполняла ее отменно, а вот роль жертвы – не ее роль. Симона была готова мечтать и тайно всхлипывать о другом семейном счастье, но поменять уже увековеченные отношения с Сартром было выше ее сил. Сартр не посягал на ее свободу, лишь «колол» ее своими любовными связями, и она попробовала встать на его место. С одной стороны, Нельсон Ал грен, как всякий неоригинальный мужчина, жаждал монопольно обладать ею. С другой, став жертвой, она не приобретала нового сообщника: этот мужчина не собирался сокрушать и удивлять мир, у него не было намерений утверждать альтернативные моральные ценности. Но дело даже не в риске, что муж стал бы ей скучен. Она здорово попалась в расставленную своими же произведениями ловушку. Если бы она вышла замуж, Симона де Бовуар – модный философ нового времени, незаурядная писательница, в высшей степени эпатажная личность – перестала бы существовать, тотчас потеряла бы доверие миллионов поклонников. Величайший в истории образ был бы разрушен, как ветхое здание, попавшее под удар беспощадной молнии. Она бы расписалась в негодности всего того, что так отчаянно проповедовала, она должна была забыть о блеске личности, интеллекта и довольствоваться воспитанием детей – тем, что она всегда презирала. Социальная роль матери была ей чужда, а единственным мужчиной, поощрявший это странное для женщины желание бездетности, при этом любя ее, был Сартр. Замужество сразу сделало бы Симону заурядной, и неизвестно, одарило бы ее счастьем или нет. Нет, роман с Нельсоном Алгреном лишь укрепил Симону в мысли, что ее единственно возможная миссия – быть со своим стареющим, потрепанным, маленьким Сартром, с его брюшком, слепотой и могучим разумом.
     Она в течение своей жизни много раз могла убедиться, что современный мир дал мужчине несколько большие возможности для маневра. Потому написала однажды: «Самый заурядный мужчина чувствует себя полубогом в сравнении с женщиной». Эти слова, написанные Симоной, во многом проясняют ее жизненную философию. В этом самоуничижении и самоподавлении прорывается наружу и боль познания тайных истин, и желание найти способ противостояния. Отсюда проистекает убивание Симоной в себе женщины-собственницы, показное пренебрежение эротизмом как вторичной сферой отношений на фоне растущего в ней философа. Философия Симоны де Бовуар является, прежде всего, попыткой обзавестись кольчугой от мужского, полигамного представления о мире. Она еще в юности приобрела для себя черепаший панцирь – так, казалось, удобнее вещать миру о своих опасных для пуританского общества принципах, считая себя неуязвимой и недостижимой. Она научилась своими острыми формулировками вспарывать действительность, как рыбье брюхо, не брезгуя и не опасаясь брызг крови. Вид рваных внутренностей никогда не вызывал у нее тошноты, – она жаждала проникнуть в самую глубь истин, рискуя даже целостностью собственной личности.
     Снедали ли ее муки ревности?! И да и нет. Да, потому что, отвергая роль единственной и принадлежащей только одному мужчине самки, вырывая из своей души собственницу, она не могла преодолеть женского моногамного стремления к одним – единственным объятиям, к одному, родному запаху. И нет, потому что она безраздельно владела душой партнера. И кроме того, у нее была еще одна ценность: собственная литература и философия, собственное измерение самовыражения. Хотя любому мыслящему человеку понятно, что внешне привлекательный лозунг «Женщина должна жить для себя» содержит в себе шокирующую двусмысленность, а его существенная часть является не чем иным, как психологической защитой, упреждающей невозможность женщины жить для кого-то другого. «Если любовь достаточно сильна, ожидание становится счастьем». Да, эти слова Симоны предназначались не Сартру. Но ее жизнь принадлежала ему. Без остатка и без колебаний.
    
               Культ свободы, или счастье наизнанку
     
     Никто не возьмется идеализировать жизнь; для одних она бездонный колодец; для других – воздушные облака, на которых можно парить бесконечно; для третьих – мрачная темница. Когда речь идет о паре, важно, чтобы оба представляли жизнь схожим образом: одинаково воспринимали запахи, цвета и получали близкие ощущения от прикосновения к поверхностям. А главное: суждения должны соответствовать негласно принятым и утвержденным двумя людьми понятиям, вызывать одни и те же ассоциации. Тогда получается задушевный разговор, удается общение. Без последнего не бывает счастливых пар, семья неспособна состояться. Сартр и Симона научили себя понимать друг друга, они взялись за игру, в которой разрешены все ходы. Их счастье жизни состояло исключительно в сходном миропонимании, хотя порой воля становилась на защиту разума и насильно сохраняла однажды утвержденные принципы. Лишь ноющая от боли душа, словно защемленная закрывающейся дверью, способна понять разницу между данными на словах клятвами и реальными ощущениями от увиденного вместо лица затылка партнера. Но два отверженных человека, определивших себе место в стороне от общества и как бы парящих над ним, научились преодолевать эту боль осознанно, убеждая себя в том, что эротика изначально отделена от любви. Счастьем для них стало самоубеждение в правильности своей новой формулировки взаимоотношений мужчины и женщины, убежденность, которую им же самим удалось вынести не без усилий, не без самогипноза. Конечно, тяжелее было Симоне, то и дело сталкивавшейся с фактором мужской полигамной чувственности, противопоставить которой иной раз было нечего, кроме своей воинственной неженской воли, кроме завоевательного интеллекта, возвращающего Сартра-мужчину к Сартру-философу, отвращающего от любвеобильных красоток, ибо философ в нем всякий раз занимал главенствующее место. Но погружение Сартра в телесные ощущения, как бы ни старалась Симона убедить себя в ничтожности физиологии в сравнении с духовным, всегда оставались занозами в ее собственной душе. Ведь она хорошо осознавала, что секс имеет свою философию и что ее счастье состоит в том, что женщины, дарящие ее другу чувственные наслаждения плоти, неспособны насытить его душу. Лишь она ведала этой обширной зоной личного, закрытым от всех тяжелым сейфом, лишь у нее был ключ от его беспредельного духовного мира, и она могла этим гордиться, несмотря на публичное признание второсортности женщины в обществе. Но и в ней самой философ, после долгих метаний и сомнений, все-таки победил, и это выразилось в отказе от «счастливого» брака с Нельсоном Алгреном. В решении Симоны проскальзывает мазохизм, аскетическое подавление желания в пользу принципов. Это была окончательная победа разума над чувственностью, воли над комфортным для женщины ощущением принадлежности кому-то. Желание захватить всю свободу мира оказалась сильнее приятных оков супружества. Пара, прошедшая через такое испытание, могла гордиться: колдовское зелье самовнушения одержало победу, новый эликсир счастья был найден! Но не оказалась ли эта победа искусственной иллюзией самомнения, сотканной из воздушной паутины? Этого не знает никто.
     Создание странно иллюминированного, в чем-то бесстыдного, в чем-то сюрреалистического мира, в котором философско-литературные грезы доминируют над всеми остальными формами бытия, сделали Сартра и Симону непокорными героями времени, неподвластными какому-либо влиянию со стороны ранее существующих или приобретающих новый блеск символов. Порой создается впечатление, что эти два непримиримых с миром труженика, выступившие на одной ниве, сознательно создавали из своего союза очередной феномен. Их «не-семья» как нельзя лучше вписывается в созданную Сартром феноменологию, методологию искусственного формирования захватывающих, увлекающих и вопиющих символов. Наиболее удивительным кажется все же «природный феномен» – встреча на необъятных просторах планеты двух увлеченных идеями «феноменизации» своих личностей, не исключено – как уникального способа увековечивания.
     Со временем взгляды Сартра несколько трансформировались. В этом присутствовала своя логика. Во-первых, с возрастом появлялось все меньше надобности в амурных похождениях. В откровенном письме Симоне он даже признался, что «ощущает себя мерзавцем» за свои легкомысленные связи. И хотя даже в шестьдесят лет в его сумбурной жизни было легковесное приключение с семнадцатилетней алжирской девочкой (в конце концов удочеренной), это скорее была борьба плоти с угасанием, и к этой борьбе его спутница жизни относилась с известным снисхождением. Во-вторых, он становился тяжеловеснее, серьезнее и мудрее и все больше места в жизни отводил философии. Эта область принадлежала исключительно Симоне, здесь она властвовала безраздельно, без конкурентов. В третьих, пришла долгожданная слава. Были шумные, переполненные людьми залы – его лекции. Были долгие и увлекательные путешествия, в том числе совместное с Симоной посещение СССР. Был эпохальный спор с Камю, прерванный трагической гибелью последнего. Были Нобелевская премия и горделивый отказ от нее в угоду своим принципам. Наконец, пришла старость, и дал о себе знать измученный невероятным трудом организм. Впрочем, он никогда и не собирался отказаться от Симоны, она всегда, даже в периоды безумно – разгульной жизни оставалась его единственной привязанностью. Он не искал ей альтернативы, просто не желал в своей жизни двойственности, так часто свойственной мужчинам: жить и любить одну, искать чувственного наслаждения с другой или другими и скрывать все это даже от себя. Он предложил открытое признание своей полигамной натуры, отказываясь от каких-либо требований к партнерше, но признавая свое право игнорировать ее требования. Но она поддерживала спутника и даже не думала выдвигать какие-либо требования. «Сам принцип брака непристоен, поскольку он превращает в право и обязанность то, что должно основываться на непроизвольном порыве» – таков был ее официальный ответ, закрепленный книгоиздателем. Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар не могли согласиться на обычный брак, который, по интересному замечанию психоаналитика Карен Хорни, имел бы фатальное сходство с чиновником, не подлежащим увольнению. Эти два человека прожили довольно странную совместную жизнь, но неизменно бережное отношение друг к другу, взаимное духовное обогащение и неослабевающая тяга к общению друг с другом убеждают нас в их праве на такой союз. Они были многим обязаны друг другу и осознанно ценили это. Эпохальная книга Симоны «Второй пол» была задумкой Сартра, любезно предложенной своей подруге; точно переданные женские переживания в его произведениях появились благодаря откровениям его спутницы. Они жили одним дыханием, обладали единой душой – поэтической и рациональной одновременно, блуждающей, словно во сне, поддающейся тайным импульсам и безумным порывам. Но это был их выбор.
     Истинные отношение проверяются не столько жизнью, сколько смертью. А ведь последние семь лет жизни уже практически полностью слепого Сартра окутывало тепло преданности Симоны. И в эти годы спутница оставалась для него «его ясным умом», «товарищем, советчиком и судьей». О ментальной силе Симоны де Бовуар можно судить даже по такому, казалось бы, курьезному факту: Франсуаза Саган, фактически ее последовательница во взглядах и частая собеседница Сартра, старательно избегала встреч с ней…
     Порой создается впечатление, что их платоническая связь претендует на то, чтобы возвыситься над всеми остальными формами взаимоотношений мужчины и женщины, ибо с презрительным снисхождением вытесняет секс и не замечает быта. Вдвоем они казались отрядом, боевым подразделением, добровольно брошенным на утверждение каких-то абсурдных и противоречащих морали теорем. Главное, что они дали друг другу, – удовлетворение претензии на самодостаточность, возможность полной самореализации. Блеск одного дополнял блеск другого, вместе они ослепляли миллионы современников, ведь невозможно не реагировать на неожиданную вспышку света, невозможно не замечать взрыва, игнорировать явную аномалию. «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова. Просто великолепно, что нам было дано столько прожить в полном согласии».
     Пять десятков лет совместно-раздельной семейно-неверной жизни, в которой они опирались на духовную силу друг друга, питались сходным миропониманием и сумели сохранить восхищение друг другом. Это были полвека радостного поклонения абсурду ради необузданной свободы и безграничной славы. Лукавили ли они? Играли ли они с миром в угоду созданным в общественном сознании виртуально призрачным образам эдакой величественно эпатажной, непредсказуемой пары, стоящей в стороне от всей Вселенной и упивающейся своими непостижимыми для остальных отношениями? Скорее всего, так оно и есть. Но правда заключается и в том, что их мировосприятие было искривленным с самого начала, словно они сами себя видели отраженными в кривом зеркале – даже не в зеркале, а в металлическом шаре, на котором изображения растекаются сюрреалистическими блинами. Они не были способны на обычное человеческое счастье в понимании среднего человека, но приспособили мир к себе, объединившись, нашли ему замену, близкий по форме эрзац вместо реального плода. Достойная ли это замена, не возьмется судить никто, но они и не претендовали на эталон счастья, они лишь раздвинули пределы восприятия его возможности.

            Андрей Сахаров и Елена Боннэр
    
         Ты – это я!
     Жизнь продолжается. Мы вместе.
     Андрей Сахаров – Елене Боннэр
    
         Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача – во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать – так не бывает!..
     Елена Боннэр
    
         Андрей Сахаров и Елена Боннэр резко контрастировали с окружающим их миром. Едва ли не каждый шаг выдающегося физика-ядерщика, которого называли «патриархом водородной бомбы», и его жены-бунтовщицы неизменно вызывал бурный резонанс мирового уровня, сравнимый разве что с его знаменитым открытием. Сахаров и Боннэр подкупали чрезвычайной общественно-политической активностью, порой шокирующими способами борьбы, которые сделали их известными повсеместно на планете и доказали, что любой подвал безнадежности имеет окошко надежды. Беспримерная активность во имя служения идее свободы стала их общим полем самореализации и потому объединила навечно.
     Обывателям они казались не от мира сего, представителями какого-то другого племени, свободно выросшего на необитаемом острове, а потом вдруг вырванного оттуда с корнями и помещенного в огромный стеклянный резервуар советского режима с его паучьими законами. Эти законы они смело отвергали, но, отвергая, стали походить на зверя, которого травят. В таком состоянии поддержка внутри сообщества единомышленников, и особенно внутри семьи, была им так же необходима, как кислородная подушка задыхающемуся больному. Семья становилась практически единственной спасительной средой, которая продлевала жизнь, вселяла надежду на то, что усилия спасения мира предприняты не зря, что борьба не тщетна, а человек способен на многое, если сумеет сосредоточиться.
     Соединив свои судьбы, связав жизни в единый пучок, Сахаров и Боннэр создали связку, подобную альпинистской двойке, где при преодолении сложных горных склонов один неизменно страхует другого и берет на себя ответственность за спасение друга, иногда даже ценой собственной жизни. Именно так порой ставился вопрос в их жизни, в которой были и отвесные стены, и падения в пропасть, и гигантские, бездонные трещины. Они были нужны друг другу как две преданные друг другу души, что гораздо больше, чем объединившиеся для совместной жизни мужчина и женщина. Но такая форма единения в идеологическом союзе тем более интересна, поскольку двое увлечены одной мистической целью, смотрят на одну и ту же звезду, применяют для решения задач одинаковые формулы.
    
               Идеологический брак
     
     Для формирования мятежной души крупного калибра равно необходимы и бестрепетный дух, и обширные знания. Великие оппозиционеры взращиваются долго, вызревают и цветут подобно дубам, одевающимся листвой много позже остальных деревьев. Могучая сила влияния – одна из самых выдающихся потенций человеческого интеллекта – рождается во времени, проходя длительный путь от вопроса без ответа до полного синтеза окружающего мира. Андрей Сахаров, несомненно, приобрел такую силу, осторожно впитывая в себя всю сформированную до него мощь коллективного сознания, суммарных знаний о сущем, смешанных с неоспоримым действием инстинкта самосохранения человека. Чтобы отважиться выступить против режима, нужно было многое понять, многим проникнуться, многим пожертвовать. Елена Боннэр взяла себе в этом сценарии непростую роль сподвижника, телохранителя, а также еще и роль регулировщика и поводыря в одном лице, беспристрастно указывающего верный, с ее точки зрения, путь. Присутствие рядом такого волевого и дерзкого человека мягкому и вместе с тем принципиальному Сахарову было крайне необходимо: вклад Боннэр в его борьбу с властью был сродни работе хорошего бруска, вовремя оттачивающего лезвие. И она играла самодостаточно, самоотверженно и где-то самовлюбленно, как актриса театра, но всегда с осознанием необходимости Сахарову. И ей он был нужен: и как человек, умеющий говорить добрые утешающие слова, и как громкая личность, щит от многих стрел власти. Каждый поодиночке выполнил бы свою миссию, но никогда это не вышло бы так полно, так масштабно, нешаблонно и содержательно, как в их совместной смертельной игре.
     Между тем такой форме объединения этих двух людей предшествовали твердые установки, сформированные в ранние годы становления личности, подкрепленные самовоспитанием и самосовершенствованием. Все то необычное, что происходило внутри этого союза, как и нестандартное мышление, да и сама стратегия совместной борьбы, были продуктом предшествующей деятельности каждого, следствием долгих раздумий до встречи и давно выработанных решений. Они встретились в зрелый период, но именно проведенные вместе годы стали для них символом нового витка борьбы человека за человеческое, за право быть и называться человеком. Несомненно, это не означает, что каждый из них до встречи был каким-то другим в своих взглядах и принципах. Каждый прошел свой путь, там также были красота и любовь, высокие чувства и пресность обыденности. Вместе получилось мощное инициирующее вещество, реагирующее на малейшие колебания, как гексоген. Они вступили в период зрелой мудрости, и на общем для двоих отрезке зрелой самореализации в непримиримой борьбе с режимом их деятельность привлекала особое внимание ряда государств и международных организаций на фоне искреннего стремления снять с СССР «железный занавес». Нельзя не согласиться с поздней Еленой Боннэр, утверждавшей, что Горбачев заигрался с Западом и поэтому был вынужден пойти на шаги, нетрадиционные для советских лидеров и придавшие ему колорит сторонника демократии. Но вместе с тем Горбачев, вольно или невольно, сдвинул занавес, заслоняющий силуэты таких нестандартных граждан агонизирующих Советов, как Сахаров и Боннэр, фактически сделал эту пару известной широким массам…
     Рожденный в семье физика, представителя когорты научной интеллигенции, внешне мягкой и занятой только наукой, а на самом деле с четкими собственными убеждениями и мощным внутренним стержнем, Андрей унаследовал твердые принципы, изменять которым было противоестественно, мучительно и преступно по отношению к самому себе. Годы великого террора совпали у него с годами взросления и осмысления происходящего, и для создания внутренней опоры среди всеобщей непредсказуемости и безнадежности логичнее всего было опираться на науку как на нечто конкретное и понятное окружающим. Психически инфицированный социум и личностные особенности отца стимулировали его скрытность и тихое поглощение знаний ради создания пластичной формы приспосабливания к «зараженной» местности обитания. Сама же утилитарная логика интеллигенции приветствовала жизнь в себе, как бы на окраине социума, и мальчиком Андрей Сахаров безропотно следовал этим позывам, используя время больше для наслаждения классиками, чем для подвижных игр со сверстниками. Такое положение вещей привело к консервации личности, предопределило, по признанию Сахарова, «неумение общаться с людьми, неконтактность», которые он сам определял как «беду большей части жизни».
     Родители заложили в нем незыблемые принципы праведной жизни, честных отношений с близкими и, главное, осознанной ответственности за происходящее вокруг. Отношения отца и матери казались образцовыми, и Андрею, бесспорно, передались импульсы любви и трогательной нежности родителей. Устремления к гармонии и красоте странно уживались в нем с дикой замкнутостью и постоянным брожением ума, которое он без особых усилий поддерживал постоянным интересом к чтению и размышлениям. «С детства я жил в атмосфере порядочности, взаимопомощи и такта, трудолюбия и уважения к высокому овладению избранной профессией», – писал Сахаров в предвыборной, уже «предсмертной», программе. Стоит обратить внимание на порядок упоминания душевных качеств человека, очень точно отражающих внутренний мир ученого. Если врожденная порядочность, патологическое стремление к взаимопомощи вызывали негодование и неприятие существующего миропорядка, подталкивая к неизбежной борьбе, то деликатность и такт ограничивали формы этой борьбы, отодвигая радикальные методы на задний план. Вообще, набор качеств, полученных в семье, программировал Андрея Сахарова на вытеснение или, скорее, на замещение скрытого стремления к противостоянию высокими достижениями в легитимной области, которые должны были обеспечить неприкосновенность и некоторую независимость. Хотя в семье, по всей видимости, об этом никто открыто не говорил, именно так следует рассматривать и творческие попытки отца как автора «широко известных учебных и научно-популярных книг». Потому вполне естественно, что в годы, наполненные ужасом физического уничтожения, наиболее верным путем становления было максимальное вовлечение в профессиональную деятельность, обретение стабильного положения ученого, нужного обществу и защищенного непробиваемым панцирем важных диссертаций, научных работ и практических исследований. Этот путь также открывал и возможности глубокого осмысления происходящего как бы со стороны, с точки зрения отстраненного наблюдателя, а не прямого участника событий. Наконец, продолжительная мыслительная деятельность как нельзя лучше соответствовала типу его характера; он рос ориентированным на индивидуальные достижения, самодостаточный в своем собственном мире, лишенный желаний управлять, руководить и властвовать.
     Но между отцом Сахарова, представителем раздавленного Сталиным поколения, и самим Андреем, чье становление как зрелого элемента социума совпало с оттепелью, существовала огромная разница. Если в первом случае речь шла о действиях инстинкта физического самосохранения, обеспечения выживания, то во втором – о возможности логично и аргументированно выразить протест. Если отец представлял собой глину для лепки, то сын – уже завершенное и обожженное изделие. Но и тут набор средств отвечал облику интеллигентного, тонкого продукта цивилизации: объясняющие письма первым лицам, создание комитетов и движений, наконец, упорные голодовки – все соответствовало перенесенному во времени тихому озлоблению Сахарова– старшего. Хотя в первичной форме выражения личностного отношения к окружающему миру существовал психологический знак равенства между Андреем Сахаровым и его родителем, вместе с тем из детства будущий «отец водородной бомбы» вынес еще и неутоленную боль за невысказанность и смертельный страх родителя. Эта боль подстегивала его к разрядке, вынуждая взять на себя все то, что не смог, не сумел взвалить на плечи отец. Подвергая себя уже и физической опасности в зрелом возрасте, Сахаров-младший в глубинах своей души испытывал едва осознанную радость искупления отцовского греха молчания и доказательства собственной психической и социальной полноценности, даже мощи. Ибо, пусть даже и не совсем открыто выступая против строя, он одновременно выступал за торжество усвоенных в детстве принципов и идеалов, за продолжение жизни без губительных для сознания внутренних противоречий, уловок и сделок с совестью, которые становились немыслимыми после полного осознания картины трепещущего на краю пропасти мира.
     Но для того, чтобы полностью уяснить, какую странную ошибку с роковыми последствиями для человечества может совершить заигравшийся с властью и всемирным влиянием недалекий и амбициозный правитель типа Хрущева, физику потребовалось пройти нелегкий путь познания. К тому времени, когда зарвавшийся Никита Сергеевич вызывающе стучал советской туфлей по полированной трибуне ООН, Андрей Сахаров уже был знаком не только с разрушительным действием распадающихся атомов, но и с предостережениями Швейцера и Полинга относительно радиоактивного заражения. Если испытание водородной бомбы началось еще при Сталине (или, правильнее, при Берии), то уже через каких-то четыре-пять лет Сахаров с ужасом осознал, к какой губительной катастрофе движется все человечество с его подслеповатыми поводырями. По большому счету, в нем, пусть и не совсем отчетливо, заговорил все тот же неумолимый инстинкт самосохранения, и его выступления начали свой отсчет по той же причине, которая предопределяла молчание предшествующего поколения.
     Несколько по-иному формировалась личность спутницы Сахарова Елены Боннэр. Детские годы породили в ней абсолютное недоверие к режиму, воинственность и нескрываемое ожесточение как единственно возможную реакцию существа, отчаянно борющегося за жизнь с силами зла. Ее жизненная цепкость проистекала из отказа признавать безысходность; непримиримость и ненависть казались лучшими заменителями пессимизма и безропотного ожидания смерти, которое можно сравнить разве что с ожиданием животного, чующего запах бойни, и в котором сплелись тревожность, неумолимость, безысходность и скорбь. «Дочь ответственного работника Коминтерна», расстрелянного в 1938 году, она с ранних лет испытала ощущение принадлежности к семье «врага народа»; ее мать Руфь Боннэр после ареста мужа отбывала восьмилетний лагерный срок «как член семьи изменника Родины». И хотя отец в действительности являлся «отчимом, заменившим отца», на сознание пятнадцатилетней девочки обрушилась не только слишком ранняя самостоятельность, но и необходимость идеологического выбора: как именно  жить с этим – принять  или отвергнуть!  И стойкая девушка в конце концов отвергла, о чем свидетельствует вторая половина ее жизни. Хотя, кажется, не без сомнений в середине пути, потому что прошла и через членство в КПСС, и через знаки отличия. Ее позиция формировалась со зрелостью, личность на много лет опередила выведение теоремы противодействия всему тому, что с детства вызывало неприязнь.
     Неоспоримым преимуществом Елены ко времени расправы над родными оказалась «сформированность», готовность жить и действовать, несмотря на отягощающие ярлыки. Ее девичья чувствительность выплескивалась лишь в небывалой любви к поэзии, которая поддерживала в ней два параллельно развивающихся ощущения: тоски и мятежное™. До собственных излияний души она дойдет через годы, наполненные страданиями, непрерывной борьбой за право мыслить и выражать свои ощущения вслух, за право быть полноценным человеком, за право вообще быть.  Но юность активна и способна отыскать выход к свету жизни, презрев тьму небытия. Кроме того, как старший ребенок в семье Елена должна была позаботиться и о младшем брате; после ареста родителей ждать помощи можно было лишь от престарелой бабушки. Не исключено, что глубоко внутри она испытывала противоречивую жажду стихийного показного бесстрашия, как бы в ответ за вечный ожог – приписанную ужасным режимом вину родителей. Но это была внешняя форма выражения иной, абсолютно отвечающей времени роли, немого ответа-защиты, утверждения в социуме, потому что она была твердо убеждена: на самом деле никакой вины родителей не существовало. Кроме того, ей пришлось пережить еще одно откровенное зверство: ее дядя, который после переезда Елены с младшим братом в Ленинград рискнул приютить их, поплатился за это жизнью – ведь он посмел «взять к себе детей изменника Родины». Она и сама вскоре столкнулась с невероятным давлением уничижительных ярлыков; чтобы выжить в кипящем котле советской действительности, надо было зубами вгрызаться в землю. Когда мать оказалась в лагере для «жен изменников Родины», девушку чуть не исключили из комсомола. Привычным для нее на долгие годы стало подвешенное состояние, под действием которого вырастают либо выдающиеся борцы, либо сломленные неотвратимостью и подавленные личности.
     Потому-то ожесточенная непримиримость военных действий была ей удивительно близка как форма борьбы; война словно отточила ее зубы, как и твердое намерение бороться. Ее решения соответствовали ее мужскому, очень стойкому характеру: в первые месяцы шока начавшейся войны она окончила курсы медсестер и добровольцем ушла на фронт. Злость и сосредоточенность одичавшей кошки лишь выросли в ней до неимоверных размеров, и, возможно, Елена сама этому удивлялась, получив к окончанию войны лейтенантские погоны (офицера медицинской службы) и совершенно неженскую должность – заместителя начальника медицинской части отдельного саперного батальона. Кажется, почти полной потерей зрения в правом глазу и прогрессирующей слепотой левого глаза, как и орденом Отечественной войны II степени, она заставила даже ненавистный режим прикусить язык. Отчаяние и безграничное стремление к максимализму двигали ею всегда, и косвенным подтверждением этого в военное время стали и ранения, и контузия, и инвалидность второй группы. Презирая режим, поглотивший ее родителей, Елена Боннэр, тем не менее, стремилась к положению, когда никто не будет иметь права упрекнуть ее. А может быть, уже в те грозовые, наполненные запахом пороха, спекшейся крови и формалина годы она уже думала о том моменте, когда бросит в лицо этим  серым личностям, изображавшим пламенных борцов, всю правду. Почти не вызывает сомнений, что бесстрашие воина, так отчетливо проявившееся в этой женщине в годы войны, выросло из дерева ненависти к мрачной государственной машине уничтожения неугодных, механизмы которой до последней шестеренки она изучила еще до того, как стала взрослой. Ее неслыханная для женщины жесткость выкристаллизовалась во время печально-драматических очередей в Бутырскую, Лефортовскую, Лубянскую тюрьмы, куда она еще ребенком, к сожалению поразительно рано повзрослевшим, с заострившимися чертами лица и вечной печатью изгнанника, возила передачи родителям. Никакие ярлыки не заставили бы ее отвернуться от родителей, поверить в то, что ее мать – преступница. Елена задыхалась от ненависти и тупой боли из-за бессилия, она затаилась и как будто покорно приняла полезную для социума роль, но именно в те скорбные часы стала настоящим бойцом…
    
               Взаимное влияние и семейный контекст борьбы
     
     Андрей Сахаров без колебаний выбрал родительскую брачную модель. Простую, естественную во всем, без вычурности. Такая модель отвечала времени и месту, не терпевшим излишней выразительности и уж тем более выразительности любви. Семья была важна, но естественна, и отношение к ней было как к чему-то необходимому для жизни, но обыденному и заурядному, как к месту обитания. Во многом эта модель стала следствием родовой и социальной традиции, переданного отцом отношения к семье, с одной стороны, и восприятия, сформированного в социуме, – с другой. В год смерти Андрей Сахаров написал небольшие воспоминания об отце, в которых изобразил его крайне занятым человеком. Отметил, как, взрослея в коммуналке двадцатых-тридцатых годов, запомнил отца всегда работающим за письменным столом, вблизи полок и шкафов с книгами. Но ключевая, усвоенная им отцовская фраза все-таки касалась семьи, самых родных людей: «Никогда не считай потерянным зря день, когда ты сделал что-либо для семьи, для близких». Ею он руководствовался всегда, его отношение к близким женщинам в любых условиях оставалось проникновенно нежным и ровным.
     Со своей первой женой, покладистой и спокойной Клавдией Вихиревой, Андрей Сахаров познакомился в лаборатории оборонного предприятия в Ульяновске, куда после окончания с отличием физического факультета МГУ был направлен на работу инженером. Молодые люди были неказисты, непритязательны и, пожалуй, слишком серьезны для романтической лирики. Да и время к этому не располагало: лидерам требовалось, чтобы людские кости и кровь, обнажившиеся при заливке фундамента социализма, побыстрее скрылись под этажами реальных достижений. Бесконечно целеустремленный Сахаров отменно уловил тенденцию, он был как-то нечеловечески сосредоточен; подстегивали затихающий грохот уходящей войны и повсеместная разруха, желание по-мужски компенсировать интеллектом свое физическое несовершенство, неучастие в боевых действиях. Если поначалу главным стимулом саморазвития и проявления в науке было создание защитной оболочки, то после появления первых результатов его уже захватил азарт достижений, снедала жажда доказать свою значимость, причем все это развивалось на фоне флегматичности и склонности к продолжительным размышлениям. Показательно, что уже через три года молодой специалист приступил к написанию диссертации, а после ее защиты оказался включенным в очень немногочисленную группу ученых по разработке термоядерного оружия. Но этот молодой первопроходец, мечтавший стать жрецом большой науки, испытывал и иные, сугубо земные влечения. Потому-то он и обратил внимание на необразованную, застенчивую и ласковую, как его собственная мать, девушку. Не менее показательно, что в любви он ей признался письменно (привык так излагать мысли), сразу предложив создать семью.
     Первая жена Сахарова в своей земной простоте и слепом следовании неумолимому циклу жизненных обстоятельств была удобной и уютной для организации брачного союза. И в этой же заурядности заключалась ее привлекательность, потому что на самом деле такая женщина и была необходима ему, витающему в облаках и опускающемуся до уровня земного лишь тогда, когда жена ненавязчиво потянет за веревочку. С нею можно было весело вскапывать картошку, дружно растить детей, она абсолютно не мешала размышлениям о глобальном. Напротив, заботливо ограждала его, непрактичного и неприспособленного к обитанию в непонятном мире с его скоротечными и меняющимися эмблемами. Прожив с женой вместе более четверти века, он бесконечно привязался к ее неподражаемым добродетелям, прирос к семейному очагу, по отношению к которому по традиции отца и деда испытывал глубочайшее чувство ответственности. Но даже трое детей – результат этого библейского брака – вскоре подтвердили реальное отсутствие духовной связи; все погибло, обрушилось со смертью жены. Ничего не было передано детям, унаследовавшим материнское земное и отдалившимся от чудаковатого отца с его вечным сосредоточенным взглядом ввысь, поверх людей.
     Духовного в этом браке не просматривалось; он держался на внутренней ответственности и советском идеологическом долге обоих партнеров, безмерном уважении и бесцветном совместном быте. Трудно сказать, была ли в нем страсть, ибо страстью он, кажется, вообще не был озабочен, а ей как женщине не пристало выказывать свою чувственность слишком откровенно. Такой нескладный век был, социалистический. Тем не менее, Андрей любил Клавдию с ее неиссякаемым человеческим теплом и энергией, отдаваемой семье. Но она не была и не могла быть его «половинкой»; в основе их союза лежала вековая традиция. Эта тихая и спокойная женщина, не ведающая о существовании на свете иного пути, нежели тот, который предлагал прикованному к земле некогда прекрасному полу узкий коридор социализма, так же безропотно, как сотни тысяч, даже миллионы других, скончалась, сраженная безжалостной опухолью – болезнью хаотичного века, роковой отметиной зашедшей в тупик цивилизации.
     Духовное же возрождение, новый этап роста личности он пережил только с новой спутницей, Еленой Боннэр, с которой познакомился уже в зрелом возрасте. Когда они связали свои судьбы воедино, ему было сорок девять, ей – сорок семь. «Их представили друг другу в Калуге, на очередном правозащитном процессе. Энергичная деловая женщина и застенчивый засекреченный академик. Она была пять лет как разведена. Он – два года как вдовец» – так описала положение вещей Ольга Кучкина. Впрочем, если точнее, то на момент встречи со дня смерти Клавдии минуло полтора года, а на момент регистрации нового брака – почти два с половиной.
     Их взгляды на брак были схожи: та же ответственность, тот же долг. Но если Сахаров по характеру был мягок и покладист, в семейном плавании склонен к лавированию между рифами, то Боннэр была максималисткой, не терпела полутонов и недомолвок. Это являлось следствием все той же, вынесенной из ущемленного детства, ожесточенности.
     В то время, когда Андрей Сахаров с группой ученых подошел к созданию нового оружия, его будущая «половинка» окончила мединститут и начала работать врачом. Она и тут сумела отличиться, ярко выделяясь из круга сотрудников нестандартными решениями, явно мужским складом ума и каким-то прожигающим, кумулятивным характером. Несколько лет Елена Боннэр даже пребывала в рядах коммунистов. Но очень скоро вышла из партии добровольно, объявив «пребывание в ее рядах несовместимым со своими убеждениями».
     В ее личной жизни, как и в социальной, присутствовало упорное стремление к безраздельности и безальтернативное™, даже упрямству, в основе которого, наверное, лежал сбой внутренней программы, вынужденно развитая склонность к подмене ролей. Она выжила благодаря мужской роли на этой сцене в первом акте жизни и поэтому испытывала тайное стремление к ее продолжению. Жизнь была неумолима, приучала к потерям, учила двигаться без сомнения, как локомотив по рельсам. Сцепив зубы, как всегда, она пережила потерю первой любви: Сева Багрицкий, сын известного поэта, погиб в ходе той войны, охватившей все гигантским ураганом. Потом, через пять лет после войны, был второй избранник – Иван Семенов, от которого она родила дочь и сына. Привыкшая к активности и риску, она не успокаивалась: успела побывать в Ираке (выполняя миссию от Минздрава СССР), поработала преподавателем в медучилище в Москве. Шквальный характер и принципиальность стали причиной развода с мужем, в котором она не ощущала необходимого огня, движения вперед, личностного развития. Время зрелости подталкивало ее к более точному выражению убеждений, ей все время не хватало динамики, было тесно в существующем пространстве. Отсюда жажда к литературной работе: Елена начала сотрудничать сразу с несколькими изданиями: журналами «Нева» и «Юность», газетами «Медицинский работник» и «Литературная газета», со Всесоюзным радио. Показательна чуткость ее памяти, свидетельствующая и о тонких эмоциональных переживаниях: с этим связано ее участие в сборнике «Актеры, погибшие на фронтах Отечественной войны» и в издании книги Всеволода Багрицкого «Дневники, письма, стихи».
     И вот знаменательная встреча с Андреем Сахаровым. За сдержанной интеллигентностью ученого она наконец почуяла гигантский масштаб личности, крупный дух, готовый на сильное самовыражение. Елена была покорена рельефностью и космическим масштабом его мышления; с такой силой можно было идти рядом рука об руку и совершенно не бояться мести кровавых вассалов правящей верхушки, которые когда-то так безжалостно истребили ее семью. С такой известной и авторитетной фигурой, как Сахаров, и «люди в штатском», и их предводители уже не казались такими могущественными. Самому же Сахарову, всегда такому медлительно последовательному, лишенному горячности и сумасбродства авантюриста, импонировали ее одержимость и фанатичная страсть к публичному выражению идеи. Он был колосс науки, но одновременно человек, побаивающийся реальности; в ней же он почувствовал колоссальную энергию, отвагу воина и… соскучившуюся по нежности женщину. Достаточно смелый для открытой критики власти, он вместе с тем был слишком мягким и женственно интеллигентным, слишком долго обитал в тени; он даже обидчику своему однажды дал пощечину  вместо хорошего тычка в челюсть. В очерках о совместной жизни Андрея Сахарова и Елены Боннэр слишком мало говорится об интимной стороне их совместной жизни; и все же нечто недосказанное, некоторые обрывки фраз позволяют предполагать, что, поставив во главу угла отношений духовную надстройку, они сумели найти друг друга и в том манящем полумраке желаний, который обволакивает истинно любящих мужчину и женщину. Возможно, это познание было недолгим в силу возраста и не слишком крепкого здоровья, но то, что их любовь оказалась многослойным «пирогом», не вызывает сомнения.
     Их психоэмоциональное соответствие друг другу было слишком очевидным, чтобы его игнорировать. Оба, хотя и общались с окружающими по-разному, были глубоко социальными существами. Даже со своей неизменной склонностью к одиночеству Сахаров томился ожиданием подобной встречи. Его опала уже началась, хотя еще без яростной травли и широкого размаха; его хлесткие для режима «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» уже шагали по миру, смущая самые заскорузлые и забитые партийным мусором головы. Советские лидеры уже узрели в щуплом академике сильного и уверенного противника и начали формировать облик врага народа. Насколько усилили его привлекательность три звезды Героя социалистического труда, присвоение Сталинской и Ленинской премий, слава легендарного академика, открыто бросившего вызов режиму? Разумеется, тут сложно провести четкую границу в восприятии образа академика Еленой Боннэр. Но кажется неоспоримым, что все эти «аргументы прошлого» позволили ей спрогнозировать общее будущее, совместную канву борьбы и тот уровень, на который они при объединении смогут рассчитывать. В их биографиях до встречи не было ничего, что одним из двоих воспринималось бы как нечто несущественное, и в этом также один из секретов успеха этого зрелого союза.
     Опять же стоит подчеркнуть чувство ответственности, которым были пронизаны их отношения. Он, в силу мощи интеллекта, ощутил на себе вспышку озарения и уже оказался не в состоянии не высказаться, не испить чашу внутреннего долга, зова совести. Она получила возможность доказать, что режим необоснованно уничтожал людей, в том числе ее родных! Сам Андрей Сахаров так описывает трансформацию собственного сознания и участие в борьбе его жены: «Я не родился для общественной деятельности… Судьба моя оказалась необычной: она поставила меня в условия, когда я почувствовал свою большую ответственность перед обществом, – это участие в работе над ядерным оружием, в создании термоядерного оружия. Затем я почувствовал себя ответственным за более широкий круг общественных проблем, в частности гуманитарных. Большую роль в гуманизации моей общественной деятельности сыграла моя жена – человек очень конкретный. Ее влияние способствовало тому, что я стал больше думать о конкретных человеческих судьбах. Ну а когда я вступил на этот путь, наверное, уже главным стимулом было стремление оставаться верным самому себе, своему положению, которое возникало в результате чисто внешних обстоятельств».
     Так была сформирована миссия отверженных, в которой – и это вполне очевидно – идеологом выступал Андрей Сахаров, а ответственным за практические формы борьбы была Елена Боннэр. Он засматривался ввысь, вырабатывая стратегию, она вплетала в нее цепь необходимых тактических шагов. Как когда-то на фронте, она постоянно оставалась на линии огня, готовая и оказать мужу любую помощь, и, подобно телохранителю, закрыть его собой. А камнепад не заставил себя долго ждать; их союз подвергся тяжелейшим испытаниям и выстоял, как то маленькое гибкое деревце на ураганном ветру, которое низко пригибается к земле, но не ломается благодаря своей гибкости.
     Именно в духовной миссии была заложена сила их связи, мощь незримая, неподкупная и неодолимая. Миссия была превыше всего, важнее родителей и детей, она связывала навечно, как единственная форма достижения личностного развития, как неумолимая петля для двоих, которую добровольно накидывают на шею лишь преданные идее люди. Верность миссии и идее стали основой преданности друг другу, желания идти до конца в выбранном направлении. В силу целого ряда факторов и комплексов, вынесенных из детства, это направление идеально подходило обоим. А отличалась их общая миссия от множества других тем, что была угрожающе опасна, сулила не радость успокоения, а разделенные страх и горе, а может быть, даже смерть. Но чем круче склон, по которому они карабкались, тем внимательнее страховали они друг друга, тем крепче становилась их связь, яростнее борьба, цепче хватка. Миссия, кроме прочего, предусматривала постоянное общение, выработку планов борьбы, коррекцию действий и, в конце концов, оттачивание самой идеи. Пожалуй, выработка такой усложненной формулы – идеи – неожиданно выдвинутой Андреем Сахаровым теории конвергенции – явилось плодом совместных усилий, общего сосредоточения. А можно ли представить себе большее счастье для мужчины и женщины, чем абсолютная поглощенность друг другом?! В сформированной ими миссии содержится еще один секрет счастья – самодостаточность личностей супругов. Каждый являлся одновременно и ведущим и ведомым, но смена ролей происходила гармонично и подчинялось общему благу. Каждый из двоих представлял собой энергетический вихрь, движитель, претендовал на то, чтобы называться символом их борьбы, но, по сути, они были также необходимы друг другу, как генератор, порождающий необычный, новый вид энергии, и шестереночный механизм, который преобразует ее в понятную мощь, выводя во внешнее пространство. Он, конечно, являлся генератором, она же выполняла еще более сложную функцию преобразователя.
    
               Любовь самодостаточных личностей
     
     Несмотря на то что их объединяла в первую очередь борьба, совместная жизнь Андрея Сахарова и Елены Боннэр неожиданно приобрела лирические оттенки. Интересное
     воспоминание оставил один из коллег Сахарова доктор Левин: «Вот я знал первую жену Андрея Дмитриевича и очень хорошо знаю Елену Георгиевну [Боннэр]. До последних его дней ясно это было видно и в Горьком, да везде и всегда, – просто наружу вылезала юношеская влюбленность. Он гордился всем в своей жене… Все приводило его в восторг. По Стендалю, когда что-то делает любимый человек, тебе это кажется верхом совершенства. По теории Стендаля, со временем это проходит, но у Сахарова осталось до последних дней».
     Внутренние устремления и желания их обоих были наполнены, как это ни удивительно для их борьбы, возвышенной романтикой, тем ощущением воздушности и ликования жизнью, которое посещает человека во время парения в воздухе с парашютом или когда в небольшой лодке качаешься на морских волнах, закрыв глаза. Это были те ощущения, которых они оба раньше были лишены в силу повсеместной и повседневной напряженности. Она – как ребенок «врагов народа», стремящийся во что бы то ни стало довести свою «невражескую» позицию; он – как «закрытый», засекреченный ученый, стремящийся доказать свою весомость и заодно защититься от нападок тех, кто строит свою карьеру на ущемлении других. И вот после встречи они раскрылись. Во-первых, неумолимый бег судьбы приближал их к «точке невозврата», когда и терять уже нечего, и ярость набирает такую силу, что не оглядываешься по сторонам. А во-вторых, они тонули друг в друге от обретенного вдруг счастья не бояться собственного лица. Неслучайно их обоих потянуло к поэзии: захотелось отпустить поводья, и вместо привычной рысцы они пустились в галоп, осознавая, что это, может быть, последние мгновения чудного и непринужденного, совершенно отрешенного движения, позволяющего слиться друг с другом и с самой Вселенной. Она теперь понимала стихи глубже, он вслушивался в их трепетные звуки, еще больше укрепляясь в мысли, что человек для того и создан, чтобы нести своей жизнью что-то важное, весомое, приводящее к усовершенствованию мироздания, пусть даже ценой самой жизни. Может быть, именно рядом с Еленой, достигнув фарватера ее лирической и вместе с тем подраненной души, он вполне осознал, что на чаше весов судьбы сохранение благости в человеке важнее открытий, пусть даже самых великих.
     Поэтому, наверное, главным делом для обоих все-таки оставалась борьба: непримиримая, нервная, изматывающая. Сахаров, по выражению писателя Даниила Гранина, имел «иное устройство хрусталика, иную оптику души, никому больше не присущую». И это позволяло ему видеть внутренним взором не только сложнейшие процессы ядерной физики, но и формулу развития современного общества с точки зрения сохранения нравственности и духовности. Последнее, он считал, намного ценнее формальных достижений, которыми бомбардировали друг друга Советский Союз и Соединенные Штаты Америки. Глубокая мотивированность всей деятельности у Сахарова проистекала из среды взросления. Это неослабевающее желание действовать и влиять на современников, прежде всего в области этики, являлось одновременно и стержнем отношений с Еленой Боннэр, придавало особый, пророческий смысл их объединению. И безусловно, этот жар жизни делал отношения острее и азартнее, будто они вместе принимали участие в крупной игре, в заговоре против всеобщего зла. Они как будто играли в сказочных героев, освобождающих заколдованное царство от ведьминых чар, и эта игра придавала жизни содержание и остроту. Когда дело касалось нравственности, Сахаров всегда невольно вспоминал отца. «В каком-то смысле папа хотел бы видеть во мне осуществление тех возможностей, которые он знал в себе и не реализовал полностью в силу житейских и личных обстоятельств» – это замечание Сахарова слишком значительно, чтобы его не заметить. Он очень спешил высказаться, выразиться полностью, отсюда и его стремление завладеть как можно более высокой трибуной – вот откуда берут начало его пламенные речи в парламенте, его тоскливо-выдержанное ожидание своей очереди выступать и его некоторые слишком эмоциональные, порой поспешные суждения. Но правда и в том, что по силе мысли поздний, после горьковской ссылки, Андрей Сахаров уже был способен выйти на уровень планетарного значения, оказаться на той орбите, которой достигли Альберт Швейцер или Николай Рерих. Не исключено, что его могучий интеллект мог бы затмить любое светило, если бы он вещал издалека, с другого континента, откуда послания кажутся окутанными ореолом величия и недостижимости. Сахаров же находился в крайне невыгодном положении, внутри плавящейся государственной машины, он действовал внутри кипящего кратера и, неискушенный в политической (и уж тем более в аппаратной) борьбе, был обречен на фатальные ошибки. Единственной его надеждой, лоцманом и советником оставалась Елена Боннэр. Если бы ее не было рядом, если бы он не обрел ее, он был бы раздавлен, расплющен. Вдвоем они представляли силу гораздо более масштабную, чем это может показаться на первый взгляд. И не только потому, что Елена умела и знала, как помочь мужу, но еще и потому, что она обладала голосом, который слышали за пределами страны, обладала возможностью включать «международный рычаг» давления на власть. И кстати, голос этот развился как следствие объединения с Андреем Сахаровым. Это позволяет утверждать, что брак Андрея Сахарова и Елены Боннэр был одновременно и душевным, сердечным, и духовно осмысленным. В этой связи любопытным является воспоминание академика Сахарова о знакомстве с Еленой в доме известного правозащитника Валерия Чалидзе: он заметил, что это «красивая и очень деловая на вид женщина, серьезная и энергичная». Сахаров, хотя и обратил внимание на внешнюю привлекательность представительницы противоположного пола, тем не менее отметил прежде всего ее качества как потенциально сильного партнера, уверенного спутника в жизни, то есть те качества, которых ему, мало приспособленному к обыденной реальности, явно не хватало.
     Некоторые современники Сахарова уверяют, что не все он видел в черных красках. Сергей Бочаров, собиравшийся писать портрет Сахарова, рассказал в одном из интервью, как он был смущен тем, что в разговоре ученый за редкие положительные оценки советского правительства непременно «получал оплеуху по лысине от жены». «При этом мировое светило безропотно сносил затрещины, и было видно, что он к ним привык», – удивленно заключал Бочаров. Но он был лишь пришельцем, допущенным в семью на час, поэтому философия отношений и интимные нюансы были ему непонятны, оставались нерасшифрованными. Этот эпизод является одним из многих свидетельств того, что пара, в которой мужчина и женщина безупречно чувствуют друг друга, опирается в первую очередь на гипнотическую веру в собственную любовь и не нуждается в аплодисментах извне. Более того, такие пары имеют свои, часто своеобразные внутрисемейные правила, которые они чаще всего не считают нужным обсуждать со сторонними людьми. Похоже, именно с таким внутрисемейным правилом и столкнулся озадаченный художник.
     И все же почему некоторые исследователи жизни мыслителя-ядерщика считают Елену Боннэр «черной музой» академика? Потому что эта женщина откровенно подчинила его своей воле? Или потому, что сумела поднять порог восприятия своей личности на международный уровень? Но не этого ли хотел, не к этому ли стремился Андрей Сахаров? Ведь и в прежней жизни Клавдия управляла бытом. Влияние первой жены не распространялось дальше не потому, что ученый намеревался ее ограничить, а из-за личностных особенностей самой Клавдии. Действительно, скромная и покладистая Клавдия на фоне бунтарки Елены выглядит блекло, как матовая лампочка рядом с солнцем. Елена Боннэр всегда представляла собой сильную женщину, активную личность, которая для многих окружающих делает пространство неуютным. Вот почему ее самодостаточность была не по вкусу части окружения Андрея Сахарова. Она вызывала неприязнь даже у Александра Солженицина, ибо могла поставить под сомнение любую сентенцию, выдаваемую за пророчество. И все-таки когда в жизни Сахарова появилась Елена, он очень изменился, возмужал, как мальчик, который прочитал очень важную, мудрую книгу. У него, как у бегуна на длинной дистанции, будто открылось второе дыхание. Елена наполнила его не просто уверенностью в силах, а каким-то осознанным чувством глобализма, причастности к жизни планеты, она вывела его за рамки одной, тщательно загражденной ракетным забором, державы.
     Кто-то из журналистов сказал однажды по поводу этой пары: «На самом деле Боннэр была для Сахарова примерно тем же, чем была Хиллари Клинтон для бывшего президента Штатов, то есть чем-то вроде «жесткого тренера», который гонит своего воспитанника к рекорду, не щадя ни его, ни себя, ни окружающих». Она определенно была свежим, крепким ветром, заставившим его паруса наполниться, вздуться от натуги, а судно – мчаться с максимально возможной скоростью. С нею он замахнулся на самый высший уровень – планетарного человека. С нею раскрылось и стало явью его тайное желание – стремление тихого мягкого мальчика достичь всеобщего признания и гигантского авторитета. Ведь не случайно Михаил Горбачев вспоминал об «элементе театральности» в выступлении Сахарова на съезде. «Но я далек от мысли подозревать Сахарова в расчете встать в “историческую позу”», – писал Горбачев. Однако у последнего президента Советского Союза была своя причина лукавить – ведь он и для себя избрал «историческую позу», потому с присущей ему дальновидностью не стал упрекать и Сахарова. Но появившееся у Сахарова последних лет «чувство истории» являлось тем острым ощущением, которое привила ему Елена.
     Эта новая задача Андрея Сахарова, конечно, задевала некоторых его соратников по науке (тут речь идет о серьезных ученых, а не об орде партийных слуг, приписанных к Академии наук). К примеру, академик Петр Капица, признавая несомненный талант физика в Сахарове, пожалуй, небезосновательно считал, что тот далек от жизненных реалий. Капица откровенно упрекал Сахарова в том, что у него, «как у людей, связанных с закрытыми темами, формируется своего рода комплекс неполноценности, ощущение, что их талант, мысли, взгляды, остаются как бы невостребованными обществом». Капицу нельзя упрекнуть в отсутствии прозорливости относительно коллеги. Андрей Сахаров, вклиниваясь в политику, действительно взялся не за свое дело, более того, за дело, механизмов которого он не понимал. Но Андрей Сахаров видел свою задачу не только в решении фундаментальных задач науки; его субъектом теперь был мир, планета. Научные звания же, как и его достижения, служили опорой, благодаря которой он считал себя вправе говорить о судьбах мира. И все же без Елены он не справился бы с достижением главной цели последних лет жизни – высказаться до конца…
     По существу, Елена Боннэр была посредником в его общении с миром, представляла его интересы. Она умело поддерживала в нем страсть к борьбе, к публичной жизни – то, что в последние годы ссылки и довольно короткий отрезок времени после возвращения из Горького стало его главной «зацепкой» в этом мире. Она трепетно следила за его здоровьем, заботилась о тысячах мелочей, на которые он не обращал внимания, но которые составляли существенную часть жизни-борьбы. Чтобы понять значение этой женщины в его жизни, нужно вспомнить лишь одно из множества направлений их совместного противостояния режиму – историю написания воспоминаний Сахарова. Можно диву даваться: порой общая биография Андрея Сахарова и Елены Боннэр становилась похожей на триллер. Ученый писал, что за ним буквально по пятам шныряли сотрудники органов, периодически выкрадывая или отбирая рукописи. Однажды его рукопись выкрали из московской квартиры; в другой раз – в зубной поликлинике, когда обманом вынудили его вынести сумку и верхнюю одежду в общий коридор; в третий раз рукопись вероломно отобрали прямо в машине, предварительно прыснув ему чем-то в лицо. Все случаи произошли без Елены Боннэр (к примеру, в случае нападения на Сахарова в автомобиле она находилась у железнодорожных касс – занималась билетами, что само по себе тоже показательно). Она, как хорошо обученная овчарка, охраняла все, что творил Андрей Сахаров, и ее отчаянности и бесстрашия, похоже, опасались слуги режима.
     Но Елена Боннэр, и в этом ее главное отличие от женщин-подруг, посвятивших себя служению спутнику жизни, выросла до заметной самостоятельной фигуры и сумела самостоятельно продолжить их  общую миссию. Подняв знамя борьбы за человеческое достоинство, она сама стала жрецом этого храма, невидимого, но быстро распространяющего свое влияние по всей планете. Поддерживая Сахарова как некий символ советского времени, отражающий настроения наиболее активной интеллигенции, она сумела преподнести и себя в качестве автономной единицы, ведущей отчаянный бой с превосходящими силами противника. Если сам Сахаров был тяжелым танком, в который настойчиво целились с желанием уничтожить, то Елена Боннэр скорее казалась опытным гранатометчиком, безжалостно поджигающим смертоносные вражеские машины. Ей можно было доверить очень многое – от чувствительного и деликатного до стратегического, международного уровня. Когда дело касалось их общей с Сахаровым идеи, Елена могла с виртуозным мастерством играть любую роль. Демонстрацией неисчерпаемых возможностей этой женщины можно считать зачитывание Еленой Боннэр Нобелевской лекции Андрея Сахарова в Осло. Это было показателем, как минимум, двух важных нюансов их интеллектуального союза. Во-первых, он ей доверял абсолютно и безоглядно, во-вторых, международное сообщество ее воспринимало адекватно, без вопросов и сомнений. И последнее обстоятельство – конечно, наиболее ценный критерий ее роста; каждый из двоих получил в браке возможность дальнейшего личностного развития, каждый к этому стремился и обрел свою высоту.
     Но сказанное выше вовсе не означает, что их совместная жизнь состояла исключительно из совместного планирования актов борьбы; напротив, благодаря изнурительным схваткам внутренний мир семьи был оазисом среди бесплодной, выжженной земли. «Самыми тяжелыми были те месяцы, когда нас разлучали; когда мы были вдвоем, все было ничего», – признавалась Елена Боннэр после смерти мужа.
     И по прошествии почти двух десятилетий после ухода из жизни Андрея Сахарова она ничуть не изменилась во взглядах. Осталась его соратницей навечно, цепко продолжая держать слабеющими руками знамя своей последней семьи и лебединой песни. Осталась невозмутимой и принципиальной, не воспринимающей никаких фетишей, ведя с миром такую же жестко-неумолимую дискуссию, как и прежде. «Умерла эта несчастная фотомодель, Анна Николь Смит, и вдруг оказывается, что это событие номер один. Как? Почему? А потому что она – секс-символ. Поймите, я не ханжа и не ангел, при слове «секс» не вздрагиваю, но нельзя же подменять человеческие чувства животными. Ведь у бедной девочки Смит, наверное, было что-то за душой, кроме бюста безумного размера, трех браков и пяти претендентов на право называться отцом ее маленькой дочери. Между тем транслируется, тиражируется, смакуется именно низкое, приземленное». Ее непримиримая реакция на типичное отражение событий в мировой информационной паутине как нельзя лучше объясняет позицию, мировосприятие и неустанное желание не пасовать перед людскими цинизмом и глупостью – качествами, которые она ненавидела с детства.
     Жизнь одного после смерти второго очень многое проясняет в качествах личности оставшегося в живых. Касательно Елены Боннэр можно уверенно сказать: до конца дней она осталась такой же сильной, притягательной личностью, как и в те времена, когда была вместе с Андреем Сахаровым. По прошествии многих лет со дня смерти великого ученого к ней по-прежнему обращались журналисты, ее оценки оставались все также трезвы, актуальны и точны, как нож хирурга. Это видно хотя бы из ее сурового взгляда на второго президента России: «Путин создал антидемократическое государство. Уничтожение свободной прессы, уничтожение верхней палаты парламента, создание семи ужасных супер-административных структур во главе с руководителями, которые подчинены лично Путину, и, разумеется, война в Чечне – все это, вместе взятое, представляет собой абсолютно антидемократическую тенденцию. К этому надо добавить разрушение избирательного процесса, то есть того, чем и отличается демократическое государство». Эти слова произнесены человеком, которому было далеко за восемьдесят; они сказаны на фоне мощнейшей информационной кампании, посвященной мессианству Владимира Путина.
     Для многих неординарных женщин жизнь после смерти любимого человека становится новой формой взаимоотношений с миром, основанной на переосмыслении прежней миссии. В этой новой жизни оставшийся позади брак нередко налагает сакральный отпечаток, вдохновляя на смелые поступки, направленные на виртуальное продолжение жизни семьи. Так и Елена Боннэр сумела найти такую область выражения семейных ценностей – она взялась за «Вольные заметки к родословной Сахарова». Она оказалась женщиной, сумевшей не отвергнуть настоящее, нашедшей новый смысл в долгой жизни, дарованной за изумляющую сосредоточенность и отрешенность, естественное, без примеси фальши, отношение к миру, к любви. За умение дописать гимн двойной миссии, направленной на укрепление веры человека в самого себя…

            Карло Понти и Софи Лорен
    
         Я обожала Карло. Это был мой мужчина, мой единственный настоящий мужчина. Я страстно хотела, чтобы он стал моим мужем и отцом моих детей. В какой-то момент мне казалось, что он не сделает решительного шага, если я не подтолкну его к нему.
     Он дал мне почувствовать себя защищенной.
     Софи Лорен
    
         Я женился на мисс Лорен, получив в Мексике развод от первой жены, чтобы узаконить мои отношения с мисс Лорен за пределами Италии, которая до сих пор не признает развода. Сделать легальным мой брак было особенно необходимо в Голливуде, где нам приходилось регулярно работать и где незаконный союз мужчины и женщины резко отрицательно воспринимается обществом.
     Карло Понти (в официальном объяснении причин оформления отношений с Софи Лорен)
    
         Многоцветная картина вариаций семейного благополучия определенно была бы лишена своей пестроты, если среди счастливых семей не была бы представлена хотя бы одна пара с совершенно приземленными, упрощенными устремлениями. Действительно, семейная идеология Рерихов многим может показаться недостижимой, великая миссия самоотречения Альберта Швейцера и Елены Бреслау – вообще чуждым, мазохистским актом, а шокирующая логика Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар – малоприемлемой. На их фоне Карло Понти и Софи Лорен при всей прозаичности их устремлений могут продемонстрировать наиболее понятный облик удачного построения отношений в союзе. Они являются привлекательной парой не только потому, что оба стали знаменитостями; многих поражала и забавляла их броская и вызывающая непохожесть, заставлявшая навсегда запомнить эту необычную, резко выделяющуюся пару. На фоне непостоянства мужчин и женщин в кругу людей шоу-бизнеса и кино, узаконенной общественным мнением дикости интимного поведения и беспорядочной смены партнеров их многолетняя устойчивая связь выглядит особенно завораживающей и сложнообъяснимой. Казалось бы, двадцать четыре года возрастной разницы и пропасть на социально-иерархической лестнице делали маловероятной связь между преуспевающим, безупречно образованным продюсером-дельцом и малограмотной девочкой, ведущей полунищенское существование. Высоту преграды довершали пятнадцать сантиметров, на которые Софи возвышалась над невозмутимым коротышкой Карло, с его предательской лысиной и оплывшими формами. К тому же Карло был женат и имел двух детей.
     Одним из немаловажных моментов брака Карло Понти и Софи Лорен, которые следует принимать во внимание при исследовании института брака, является завидное воздействие позитивного стимулирования со стороны государства и религии. Разумеется, никакие земные силы не смогут создать истинную любовь при полном отсутствии духовных сил, но Карло и Софи в течение десятилетий демонстрировали некую золотую середину в отношениях мужчины и женщины, которые не испортили даже приоритетность обогащения и проблески деструктивного, сдерживаемые искусственно сформированными дамбами. В самом деле, несмотря на «полвека любви», шикарной и слепящей глаз неискушенного человека, в этом итальянском браке присутствует мутный осадок материального, не позволяющий спутать чарующие отношения двух людей с искрящимися рядом бриллиантами.
     Карло Понти как продюсер не совершил ничего творчески великого, но одно дело этого предприимчивого факельщика кинематографа является уж точно геройским – создание редкого кинематографического образа своей спутницы жизни. Софи Лорен – блистательная актриса, конечно, не самая характерная в ряду когда-либо снимавшихся, но чрезвычайно колоритная и подкупающая своим обаянием, явно не уступала другим фавориткам кинематографа. Собственно, главная роль каждого из них – состояться в личной жизни, – сыгранная не без увлекающей убедительности в имитации действительности, набросила на их брак покров харизмы и тайной мудрости. Так ли это на самом деле, каждому предстоит определить для себя самостоятельно, но если представить себе союз Карло Понти и Софи Лорен как объединение вполне обычных людей, то следует признать, что оно исполнено филигранно и с несомненным вкусом.
    
               От земных устремлений к первородному счастью
     
     Создание удачного семейного союза Карло Понти и Софи Лорен при столь впечатляющих различиях составляющих его сторон и колеблющихся, подобно трепетному пламени свечи меж двух приоткрытых дверей, наборе духовных ценностей можно объяснить, только приблизившись к ним вплотную, так, что исчезнет впечатление присутствия таинства.
     Давно замечено, что один человек отличается от другого лишь тем, как на воображаемой координатной сетке его мироощущений расположены основные ценности и потребности. В случае с известным кинопродюсером и знаменитой актрисой скорее можно наблюдать феномен зеркального отражения возможностей и устремлений. Все то, чего жаждало юное, невинное и незаконнорожденное создание, которое звали София Шиколоне, мог без усилий на блюдечке преподнести видавший виды, хваткий, как бультерьер, киноделец. И напротив, все, в чем он мог нуждаться для создания той модели жизни, к которой яростно стремилась его взрывная натура с амбициями римского завоевателя, могла обеспечить только нешлифованная драгоценность, яркая и вместе с тем наивная и податливая, какой предстала перед ним однажды пятнадцатилетняя Софи. Может показаться невероятным, но первичной мотивацией продюсера, на момент встречи одинаково успешного в избранном деле и в личной жизни, не ощущавшего недостатка во внимании со стороны представительниц прекрасного пола, являлось обеспечение собственного профессионального роста на долгие годы, а заодно, впрочем, и возможности шествовать по жизни королем. В глубокой же сердцевине ее устремлений находился тяжелый комплекс брошенного ребенка, выросшего без отца, и назойливая, как ядовитое насекомое, фобия девушки, которая может остаться без семьи. Внешне закаленная, внутри она оставалась по-женски мягкой и обладала чуткой, восприимчивой душой.
     Софии добровольно отдала себя в опытные руки Карла Понти, безропотно стала играть по навязанным им правилам, но неожиданно пленила его нешуточной сосредоточенностью и серьезностью во всем, что касалось семьи. Его растущее с годами пристрастие к актрисе мирового уровня постепенно перешло в неподдельное обожание и даже любовь, что объяснялось не столько мужским прозрением по мере открытия и развития таланта своей протеже, сколько неминуемой трансформацией сознания с возрастом. Это, пожалуй, был один из тех уникальных и редких случаев, когда мужчина, воспользовавшись своими профессиональными возможностями, выбрал молодую девушку, как выбирают лошадь или собаку – по экстерьеру (он даже предлагал ей сделать пластическую операцию по укорачиванию носа), для создания манящей подсветки к своим фильмам и совмещения с мимолетными желаниями плоти, но получил сногсшибательный результат в виде растущего интереса к молодой актрисе, что предопределило дальнейшее профессиональное взаимодействие, причем его карьера все больше нуждалась в такой опоре, как его восхитительная любовница. Было также еще кое что, придавшее ей особый блеск в его глазах, – какая-то колдовская привязанность к нему этой дивной и чуткой девочки. Ее же неизменная преданность проистекала из жестких принципов нравственности и критической прививки антимодели поведения, которую она получила в лице родной матери. Отсюда проросла глубокая боязнь все сломать одним необдуманным шагом, похожим на совершенный однажды ее собственной матерью. К тому же столкнувшись с мужской подлостью в лице родного отца, она навсегда лишилась доверия к мужчинам, выискивая другой, нелинейный подход к отношениям с ними.
     
* * *
     
О детстве и юности Карло Понти известно не так много, как о первых годах жизни его всемирно известной жены, но о формировании характера продюсера можно судить по его поступкам в зрелом возрасте. С молодых лет этот человек демонстрировал неизменную мотивацию к достижению успеха, сделав деньги его универсальным мерилом. Дело всей жизни он выбрал не сразу, увлекаясь сначала архитектурой, а затем вопросами права. Любопытно, что учебу в Миланском университете напористый студент оплачивал самостоятельно, зарабатывая средства в нотном магазине отца. Хотя его наверняка беспокоили скромные финансовые возможности родителя, он сделал довольно конструктивный вывод из ситуации, связав будущее со своим профессиональным ростом. Карло убедил себя, что сумеет достичь положения в обществе, как сумеет и распорядиться успехом. Не имея глубокой духовной основы и будучи в душе скорее филистером, чем стремящейся к самосовершенствованию личностью, он ориентировался на внедренные в массовое сознание стереотипы: богатый мужчина может быть счастлив тем, что позволяет себе за деньги что угодно. Это был, разумеется, пагубный, но весьма действенный стимул; сильная установка привела Карло Понти на пьедестал победителей, хотя долгие годы жизни среди вещественных благ и фальшивых эмблем превратили его в сублимированную, высушенную долларовыми догмами личность.
     Уже в магазине отца он получил и первый уникальный опыт общения с клиентами, осознав необходимость внедрения в их податливое психическое пространство, чтобы, хорошенько покопавшись в нем, иметь полное представление об их тайных и явных желаниях. Молодой человек быстро смекнул, что несметные сокровища хранятся недалеко – в области вечных человеческих желаний, и тот, кто сможет контролировать узкие тропы в храмы тайных устремлений современников, будет безраздельно владеть бездонным кошельком с банкнотами.
     Самостоятельность стала одной из отличительных черт молодого Карло, и неудивительно, что его стремительный взлет начался практически с получением университетского диплома. Но если самостоятельность стимулировала его к непрерывному поиску, то выработанная хитрость и проницательность стали козырной картой игрока. Он быстро уверовал в то, что именно люди, вернее, их способности являются самым дорогим товаром, поэтому свои ставки всегда связывал с совершенным выбором. Отсюда выросло и первичное, дистиллированное отношение к женщине: отточенная изысканность натренированного донжуана самым удивительным образом уживалась в нем с вопиющим прагматизмом пользователя. Именно пользователя, потому что будущая финансовая империя Понти базировалась на использовании окружающих, причем его удивительная логика позволяла быть одновременно и соблазнителем, и финансовым директором собственного амурного сценария. По Понти, наиболее платежеспособной компанией являются незадачливые человеческие особи мужского пола. Эта позиция и предопределила его особое внимание к женщине. Пылкая натура Карло жаждала аттракционов с яркими световыми эффектами, и в этих показательных выступлениях в собственном воображении он лишь тогда мог выглядеть безупречным денди, когда был помещен в дорогую, сверкающую золотом высшей пробы оправу. Такой оправой в обществе любого периода нашей цивилизации всегда служили женщины. С юности он любил женщин истово и пронес это чувство через всю свою долгую жизнь.
     Карло Понти в попытках опериться избрал частную практику, ибо любой вид несвободы и оков выводили его из себя. Маленький и неброский человек, который бредил славой, властью и помпезностью, начал с оказания помощи юристу из кинокомпании, демонстрируя не только терпеливость, но и растущие знания в двух взаимосвязанных областях: подготовке всесторонне проработанных и взвешенных решений и умении использовать психологические особенности окружающих. Успех притягивал его с невероятной магнетической силой, потому что мог не только раздуть до непомерных размеров мыльные пузыри растущего тщеславия, но и открыть наиболее простой путь в сад наслаждений. Этот молодой человек был очень способным, он оказался настоящей находкой для компании. Трудно достоверно утверждать, нужны ли были растущему в собственных глазах Понти непосредственно сливки желаний или все делалось для демонстрации окружающим изменения собственной значимости. Скорее всего, и то и другое. Ведь неслучайно через несколько десятков лет после тех событий биограф семьи Хотчнер отчетливо, словно черным углем на белой бумаге, обозначил границы исканий Карло Понти: «Карло гоняется в жизни за всем, что хотя бы чуть-чуть привлекательно». К этому следовало бы добавить, что его прельщало в первую очередь то, что считалось весомым и выделяло  его в обществе. Вот откуда его поздние увлечения не только женщинами, но и драгоценностями, недвижимостью – этими формальными признаками успеха. Но в конце концов по удивительному стечению обстоятельств одним из таких признаков и стала семья. А все, что становилось ценным в глазах Понти, сберегалось им с такой же скрупулезностью, как и номера счетов в банках.
     Когда однажды его уезжавший патрон порекомендовал бедного, но честолюбивого парня на свое место, Карло Понти определенно знал, что и как надо делать, чтобы превратиться в одного из признанных генералов кинопроизводства. Этот затаившийся человек с имперскими замашками был полностью готов к самочинной коронации, и ничто не смущало его крапленых взглядов на мир. К тому времени он уже был столь искусен, что мог, подобно тому, как форвард футбольной команды может забить мяч в чужие ворота, внедрить в чужой ум любое, даже самое сумасбродное понятие, посыпанное для верности сахарной пудрой его убеждений. Несовершенные образы набирающего обороты кинематографа становились в его умелых руках производственными линиями по выпуску манящих банкнот. Уже первый фильм Карло Понти принес ему потрясающую известность, устойчивое реноме профессионала и громадные прибыли.
     Но слабым местом этого человека, постепенно превращавшегося в живую легенду, оставалась его непреодолимая страсть к женщинам. Нет, его волновала не любовь, его магнитом тянуло в губительный водоворот наслаждений, и противостоять этому у него не хватало ни сил, ни желания. «Успех был настолько грандиозным, что я потерял голову. Женщины, женщины, женщины…» – именно эти слова приводит неумолимый Уоррен Харрис, автор детального повествования о жизни Софи Лорен и Карло Понти. Кажется, Карло Понти неминуемо оказался бы жертвой своих безудержных низменных порывов, не встреть он на жизненном пути Софи Лорен. Именно ее сознательная установка спасла эту в высшей степени странную пару, которую связали не столько путы любви, сколько стальные цепи общей экономики, профессиональной зависимости и искреннее увлечение кинематографом.
     История взлета Софи Лорен очень схожа с появлением на свет Мэрилин Монро – обе они прошли через горнило детских переживаний. Правда, с той оговоркой, что рядом с Софией всегда была мать, не бросившая ее, не оставившая в детском доме, как нерадивая родительница американской кинозвезды. Производной этого бесспорного факта выявилась способность самой Софии стать матерью (в отличие от Мэрилин Монро) и, по всей видимости, ее глубинное стремление к любви. Мать Софии Ромильда Виллани, нагулявшая двух дочерей в юные безответственные годы, сумела сойти с манящей, но тупиковой дороги исключительно благодаря своей семье. Семья Виллани смирилась с непутевым началом жизни Ромильды и не отвернулась от нее, что позволило молодой женщине стать заботливой и искренне любящей матерью. Скорее всего, для Софии и ее младшей сестры Марии этот знаковый эпизод семейной жизни, как и сам поступок матери, а затем и ее мучительная, невыносимо долгая борьба за будущее дочерей предопределили все то лучшее, что оказалось заложенным в их характерах. Отношение к детям, родителям и друг к другу превратилось в символ, облеченный в священную оболочку под названием «семья». Длинная лента материнской жизни, просмотренная с широко раскрытыми глазами, казалась не только суровым искуплением, но и свидетельством жажды жизни, неуклонного стремления к действию, активной позиции, способности превращать мир вокруг себя в благодатную среду обитания. Мать была в глазах маленькой Софии доброй и всемогущей феей, силы которой направлялись на то, чтобы расправить ее собственные крылья, вдохнуть в них мощь и отправить в поток иной, ликующей жизни, где есть любовь, красота, богатство и слава. Святость материнского лика усилила и война, ввергшая семью в нищету и заставившая искать нелинейные способы выживания.
     Но в целом жизнь Софии начиналась как вполне заурядная и мало что обещающая история девочки из бедного квартала. Отсутствие поддержки в лице отца внесло в ее жизнь смятение и вечное ощущение неполноценности, которую она, повзрослев, жаждала восполнить даже больше, чем утолить страсть. Ее представление об окружающем мире, как и о себе в нем, имело некоторое иррациональное преломление, как будто невидимая всемогущая рука оставила множество брешей и разрывов в пестрой картине мироздания. Хотя мать бесконечными просьбами, смешанными с проклятиями, вынудила ветреного Шиколоне дать Софии свою фамилию, девочка чувствовала холодную пустоту в том месте, где могла бы быть ободряющая рука отца. «Повзрослев и поумнев, София поняла, что ей не хватает не просто отца, но человека, который по-настояще-му интересовался бы ее жизнью. Когда она окончательно убедилась, что Риккардо Шиколоне действительно ее отец, она возненавидела его за то, что он никогда не приезжал к ней и вообще игнорировал существование дочери» – так, кажется очень точно, описывает самую глубокую язву в сознании будущей актрисы ее биограф Уоррен Харрис. Самооценка юной Софии явно хромала на обе ноги еще и оттого, что девочка в среде своих школьных сверстников была странным переростком, к тому же незаконнорожденной, о чем настойчиво твердили немилосердные подростки в тайной борьбе за место в детской, иерархически выстроенной, пирамидке.
     Но все же в ее детстве оставалось много такого, что поддерживало на плаву и заставляло не черстветь душу. Прежде всего, это неугасающая материнская любовь, а также воспитание бабушки, говорившей о преимуществах материального достатка и вызывавшей живые образы богатых женихов из числа современных принцев со сказочными дворцами и блестящими автомобилями. Последнее также определяло в воображении Софии привычно-прозаичное восприятие роли женщины в современном мире, ищущей руки сильного и щедрого мужчины, чтобы опереться на нее. Окружавшие девочку люди говорили, что она повзрослела необычайно быстро, незаметно для себя вступив в мир самостоятельных представлений и решений, сознательно отказавшись от нескольких лет беззаботного детства.
     По всей видимости, своему появлению вблизи волшебных камер, создающих нового идола цивилизации, София полностью обязана матери. Она всегда отдавала себе отчет в том, что в ее родной Италии предостаточно смазливых девчонок, которых перемололи несокрушимые жернова жизни. Одним из таких ярких образов женщин, потерянных в мутных глубинах цивилизации, была ее мать. Двойственный образ матери и сыграл решающую роль в борьбе Софии за нишу в самом грандиозном небоскребе, называемом социальной лестницей. Прежде чем попасть в поле зрения «служителей» культа кино, София стала продуктом пламенных устремлений собственной матери. Все то, чего Ромильда не сумела достичь сама, она попыталась сделать руками своей дочери. Навязчивая идея юности сниматься в кино была такой сильной, что однажды, собрав юную Софию, которой едва исполнилось четырнадцать, мать-авантюристка рванула с нею в Рим за кинематографическим счастьем. Среди прочего так была поставлена жирная обескураживающая точка на образовании девочки; с этих пор ее школой становилась сама жизнь. Но мать, каждую минуту твердившая о возможности стать покорительницей экрана, сумела заразить дочь азартом борьбы за место под теплым солнцем кинопроизводства. Тем более что напористость фанатичной женщины была вознаграждена: сначала девушка стала принцессой на конкурсе «Королева моря» в Неаполе, затем она попала в массовки на фильм «Камо грядеши», наконец, зацепилась за случайную работу моделью в журналах, похожих на комиксы. Вследствие последнего ее милое симпатичное личико в короткое время стало узнаваемым по всей Италии. Не обошлось и без ударов. На массовках ей пришлось выдержать натиск женщины, ставшей женой ее отца; доказывая законность своей фамилии, она «испытала настоящий шок». Но еще большим потрясением оказалось заявление, поданное отцом в полицию, после чего последовали унизительные объяснения по поводу своего пребывания в Риме… София взрослела на ходу, а сама атмосфера враждебности и острой конкуренции учила ее держать удар, не опускать голову.
     Следует упомянуть еще об важном одном штрихе в формировании самоидентификации Софии – присутствии в ее жизни на редкость последовательной и спокойной бабушки, заметно контрастирующей со взбалмошной и вечно неудовлетворенной матерью. Она научила девочку терпению, умению побеждать не только напором, но и выдержкой. Впоследствии это не раз пригодилось ей в борьбе за мужа, особенно в зрелые годы, с более молодыми соперницами. Благодаря необычайно настойчивым матери и бабушки София не стала изгоем, однако сполна испытала неуютную зависимость женщины от мужчины, оставившую в ее душе болезненное стремление к материальной защите от возможных жизненных коллизий. Но стойкое намерение выстроить щит из денежных знаков имело еще одну сторону: построение современного мира убеждало Софию в необходимости искать опору в лице сильного, уверенного мужчины. Через много лет ее приятельницы утверждали, что мысли Софии Шиколоне об успехе и муже как неотъемлемой его части были доминирующими, что прорывалось даже в обыденных разговорах. Таким образом, уже задолго до своего взросления в глубинах сознания Софии сформировалось стойкое убеждение, что ее счастливое будущее может быть связано только с поиском правильного мужчины. Она была акцентуирована, даже зациклена на своей будущей семье, поэтому делала ставки в первую очередь на заботливого покровителя-отца в противовес своему нерадивому родителю. И лишь где-то на весьма удаленном втором плане проступали контуры привлекательного мужчины – мужа. Кажется, она очень точно знала, как распорядится данной природой красотой. В свои четырнадцать лет девушка отчетливо понимала, что наивысшую ценность для нее представляет счастливый брак – то, чего была лишена ее мать и что отдавалось мучительной тревогой в ее собственном сердце. Кроме того, она знала, что счастливый брак будет самым надежным предохранителем от ударов, которыми жизнь старается испытать на прочность каждого гостя на своем суетливом и все же таком влекущем карнавале.
     Что касается уверенности девушки в своих артистических данных, то, несмотря на методичное вбивание матерью в юную головку этой формы самореализации, София, хотя и не анализировала свои подспудные мысли, несомненно, увязывала путь актрисы с победами над мужчинами. Они, в конце концов, держали мир под уздцы, они вершили выбор во время конкурсов красоты и отборочных просмотров, через паутину которых пришлось протиснуться девушке, подталкиваемой сзади своей матерью. Именно поэтому предложение, по счастливой случайности полученное девушкой в баре от одного из магов кино, она с воодушевлением приняла. Харизма этого современного идола по имени Карло Понти заключалась лишь в его великолепных возможностях. Для бедной девушки, ищущей работу на съемочной площадке, он казался почти богом или, во всяком случае, фокусником-иллюзионистом, проделывающим такие невероятные трюки, от которых захватывает дух, а тело получает сказочное представление о парении в пространстве, словно в один миг оказывается подвешенным к парашюту на километровой высоте. Ослепленное величием социального положения продюсера сознание Софии отказывалось воспринимать физические изъяны Карло. Судьба дарила ей шанс, и она намерена была вцепиться в него зубами.
    
               Долларовый частокол как способ оградить себя от ударов судьбы
     
     Итак, к моменту взросления Карло Понти и София Лорен имели абсолютно разные стартовые позиции, и к тому же мало совпадающие системы ценностей. Карло Понти вырос неисправимым повесой и гулякой в душе, тщательно прикрываясь общественно значимыми нормами и истовой страстью к работе. Он был до фанатизма одержим желанием создать нечто поражающее великолепием, но еще больше мечтал получать сверхприбыли на простых и понятных массам людей вещах. Понти к началу своей головокружительной карьеры уже был тонким социальным психоаналитиком, знатоком тайных рычагов человеческой психики и особенно скрытых пороков, которым был подвержен и сам. Последнее он не очень-то и скрывал, очевидно, полагая, что полигамные импульсы мужчины если и не служат его украшением, то, по меньшей мере, отражают основные качества его властной, склонной к собственничеству, патриархальной натуры. Кроме того, мир кинематографа, по всей видимости в силу стремлений его участников к глубоко эмоциональным переживаниям на экране отношений мужчины и женщины, был почти повсеместно заражен пристрастием к связям на стороне, причем касалось это обоих полов. Таким образом, мир Карло Понти был не столь уж отделен от общих представлений его окружения о семейной жизни и человеческом благополучии. Гармония в представлении Карло Понти означала практически полную свободу действий, хотя и не выпячиваемую, но и не предполагающую жертвенных приношений морали. Ибо мораль ублажалась денежными знаками…
     София Шиколоне, напротив, подошла к своему взрослому периоду с совсем иными категориями в оценке целей и счастья. Конечно, так же как и Карло Понти, она свято верила в величие денег, поклоняясь материальным эквивалентам успеха, как язычники своим многочисленным богам. И все же у Софии сформировалось иное отношение к использованию успеха. Да, с самого начала своей карьеры, еще до кинематографа, как указывает Харрис, «со своим смугловатым типажом лица София часто изображала злодеек и соблазнительниц цыганского или арабского происхождения». Правда и то, что она довольно легко согласилась стать любовницей солидного продюсера, бывшего на много лет старше ее. Но несмотря на эти мало красящие девушку факты, есть достаточно признаков, говорящих в пользу того, что эти поступки были скорее компромиссами, балансом внутреннего отражения ее личностной сути и четко выраженного желания не походить на легкомысленную женщину, какими часто представали актрисы. С одной стороны, домотканая мудрость подсказывала девушке, что только хладнокровное принесение себя в жертву может привести ее на съемочную площадку. С другой – интуиция, помноженная на неудачи собственной матери, а также осознание скользких и переменчивых возможностей женщины в современном мире склоняли сознание в пользу тонкой, расчетливой игры. Ей нужен был весомый стратегический результат, который просматривался в создании полноценной семьи и достижении если не вечной любви, то хотя бы семейного благополучия. Ради этого София была готова втоптать в землю свои чувственные побуждения, огнем выжечь вожделение к мужчине, противоречащее конструированию семейного уклада. Кажется, укоренившаяся в ее голове установка на создание красивой семьи оказалась чрезвычайно сильной, потому что не раз вступала в противодействие с пульсирующей, как гейзер, чувственностью актрисы.
     Вряд ли София испытывала подлинную любовь к преуспевающему и непостоянному Понти, когда приняла решение завоевывать его постепенно, неотступно следуя своим принципам, осторожно навязывая их ему, порой даже приписывая добродетели, которыми ловелас явно не обладал. Риски для нее были крайне велики, но и выбор партнера – слишком ограничен. Она просто старалась, в сущности, вести себя вполне естественно, разве что с помощью воли сдерживая молодую страсть в узде. Ведь в случае провала ее жизнь могла бы стать точной копией жизненного пути матери. И в самом деле, ее позиция долгое время оставалась неустойчивой, да и сама по себе София была склонна повторить путь матери. Однако, в отличие от матери, она имела два крупных козыря. Первый заключался в привитой вере в то, что она способна стать актрисой; и эта вера к моменту встречи с Понти была уже умножена на материнские усилия на непростом кинематографическом поприще. Любая мелочь имела значение: и постоянная трескотня матери о ее небывалом таланте, и пройденные по воле матери курсы в драматической школе, и ошпарившая ее сознание подлость отца. Из каждой подворотни Рима она как будто слышала ужасный насмешливый голос, твердивший о том, что ее ждет зловонная нищета, если только она позволит себе сдаться на милость завоевателей-мужчин. Вторым тузом в ее личной колоде была природная красота, действующая на многих как божественный нектар, очаровывающая эссенция любви, противостоять которой падким на амурные приключения игрокам мира кино часто было просто не под силу. В сущности, София выставила себя как наживку, и – на ее удачу – в сеть попалась крупная рыба. Но если бы девушка вела себя легкомысленно и не имела стратегии, не видать бы ей семьи как своих ушей!
     Несмотря на колоссальную разницу в возрасте, София сумела выбрать единственно верную линию поведения, которая привела ее от постели Карло Понти к успешному браку с ним. Это был самый сложный и двусмысленный период ее жизни, сопровождавшийся невротической тревогой и невероятным напряжением воли. Выдержка и ясное понимание цели позволили ей преодолеть эту каменистую дорогу. При всей примитивности мышления София оказалась душевно более богатой, чем ее избранник, и этим она сумела побудить его самого заметно измениться и превратиться в чудесного семьянина, любящего мужа и отца.
     Во-первых, София сразу смекнула, что интерес продюсера к ее девичьей свежести быстро улетучится, если ее намерения не выйдут за пределы любовного ложа. Более того, девушку словно кто-то гнал кнутом; ей казалось, что времени для осваивания актерского мастерства отведено совсем немного. Она не просто покорно следовала рекомендациям опытного военачальника киношных полей сражения, а осознавая умопомрачительные бреши в своем образовании, добровольно избрала труд рабыни. От нее полыхало жаром, как от костра, в который подбросили свежего хвороста. София с утроенным вниманием вслушивалась в каждое слово Карло и его окружения, на лету схватывая детали, а затем с изумляющим рвением и бесконечным упорством боролась за достижение того эффекта, которого от нее ждали. Что ж, если мужчина намеревался найти в ней свою выгоду, то она должна использовать его знания для закрепления позиций на съемочной площадке. Но тут неожиданно их устремления совпали: она жаждала стать настоящей актрисой, а не любовницей, получающей роли как плату за интимные услуги; но и Карло Понти нуждался в сильной натуре, в яркой, пленяющей зрителя звезде. Пока ему было еще не до любви, со свойственной запальчивостью он занимался взращиванием киноактрисы мирового масштаба. Это стало бы универсальным поплавком во время любых колебаний погоды и неожиданных штормов на изменчивом море кинопроизводства. Неожиданно вместе они сформировали уверенно продвигающуюся вперед команду, в которой надежность страховалась еще и растущей страстью друг к другу.
     Во-вторых, София приняла правила игры Понти. Она отчетливо видела, что зыбкое болото материального цепко удерживает его в своей коварной трясине, и подыграла ему. Он зарабатывал на ее игре все больше денег и, как утверждали люди в окружении продюсера, контролировал ее благополучие, поскольку прибыли поступали на его счета. Кто-то другой мог бы возмутиться такой ситуацией, но только не София, девочка из бедной семьи, знающая цену самой мелкой монеты. Умеренным и даже несколько показным пренебрежением к этой детали в их отношениях она словно говорила своему мужчине, что ей нужно иное, что он нужен ей весь, целиком. Ее нисколько не смущало, что Карло Понти был женат и воспитывал двоих сыновей. Она, в сущности, и не вступала ни с кем в борьбу за Понти, просто благодаря растущему мастерству создала ситуацию, когда он не мог обходиться без нее. И в какой-то момент стала гораздо ближе Понти, чем его собственная жена. София внедрилась в его деловой мир, при этом полностью завладев и его интимной жизнью.
     И наконец, в-третьих, – став Софи Лорен, приобретя неподражаемый блеск талантливой киноактрисы, она, кажется, удивила самого Карло Понти – серьезностью отношения к нему и к их общим интересам. С самого начала она претендовала на роль подруги – роль, гораздо более емкую, чем банальное положение любовницы. Играя эту роль с искренним интересом, она также исповедовала принцип верности своему мужчине, игнорируя притязания множества других мужчин, которые были моложе и симпатичнее Понти. Таким способом она заметно укрепила имидж самого Понти, чего он не мог не оценить и не принять во внимание в процессе формирования отношения к своей любовнице. Тут не стоит ни недооценивать, ни преувеличивать склонность Софи Лорен к романтическим взаимоотношениям с мужчинами или, попросту, к зажигательному флирту. Как кажется, сделав однажды ставку на Карло Понти, она встала на долгий путь завоевания сердца своего избранника. Это означало, прежде всего, что ей никогда не следовало пересекать границу дозволенного, ступать за выставленные общественными представлениями флажки морали. Софи слишком хорошо понимала, что ее возможная слабость рано или поздно станет достоянием ушей Карло Понти и тогда он, скорее всего, будет для нее потерян.
     А вот флирт имел совсем другое предназначение, порой выполняя сразу несколько важнейших для ее психического состояния функций. Воздушные платонические отношения с другими мужчинами демонстрировали, что она их привлекает, что она популярна и может быть любима. Это было важно знать ей самой, чтобы не позволить себе увянуть, если внимание Понти иссякнет. Кроме того, как цветку нужны тепло и свет, так и ей необходимы были душевные отношения, явный недостаток которых женщина ощущала в не до конца оформленном союзе с возлюбленным. Ей попросту нужно было общение, духовное взаимодействие, эмоциональный обмен, который происходит при затрагивании самых чувствительных, щепетильных тем. Но и не только. Порой на первый план выступало прагматичное желание стимулировать своего любовника к конкретным действиям по созданию семьи. Правда состояла в том, что маститый делец не особо стремился к созданию второй семьи, его вполне устраивала Софи в качестве компаньонки и любовницы. Но именно мягкая решительность Софи, ее стремление доказать, что она «женщина, на которой женятся», привело в итоге к их браку. Конечно, Софи Лорен максимально использовала и тот факт, что в Голливуде крайне негативно относились к внебрачным отношениям тех, с кем заключаются сделки. А Карло Понти так стремился к совместному бизнесу со своими заокеанскими коллегами…
     Наиболее любопытным эпизодом из двусмысленной жизни Софи Лорен до ее замужества стали отношения с известным американским актером Гэри Грантом. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно они окончательно изменили настроения Карло Понти в пользу легального формата отношений с актрисой-любовницей. Грант не скрывал своих пламенных чувств к Софи, совершенно игнорируя  Понти, ибо полагал, что навязанный им формат отношений с женщиной не позволяет тому претендовать на нее. Он же предлагал Софи более высокий уровень – супружество, и Софи Лорен, похоже, действительно колебалась в какой-то миг, ибо не ощущала серьезных намерений Понти. Искусно поддерживаемая со стороны Софи надежда в душе Гранта сыграла ключевую роль в том, что Карло Понти в конце концов определился в своих желаниях. В то время продюсер отдавал себе отчет в том, насколько дорога ему Софи Лорен – как женщина, как соратница по работе, как средство получения сверхприбылей и, наконец, как верная подруга. Поэтому можно утверждать: начало официальных отношений Карло Понти и Софи Лорен является целиком ее заслугой. Как, впрочем, и сохранение этого довольно шаткого, но с каждым годом совместной жизни набирающего силу брака. А удивительными отношения Софи Лорен с Гэри Грантом были потому, что много позже она призналась: она никогда не считала реальной возможность выйти замуж за Гранта, потому что «у них разные судьбы и прошлое». Ценность самого Гранта в судьбе Софи Лорен состояла в том, что он очень обстоятельно и аргументированно утвердил женщину в конечном рецепте ее счастья: чтобы сохранить Понти, ей нужно выйти за него замуж. Но еще большая ценность этого сумбурного и почти случайного человека, встретившегося на пути формирующейся пары, заключалась в том, чего он сам не ожидал и не знал, – своим присутствием Грант убедил Понти: для того чтобы сохранить Софи возле себя, он должен на ней жениться.
     Итак, вышесказанное доказывает: для понимания того, что тот или иной человек не способен стать твоей «половинкой» в жизни, вовсе нет необходимости становиться психологом или аналитиком. Достаточно элементарной наблюдательности при чутком отношении к собственной интуиции. Что касается Софи, она умело сочетала эти качества с тихим, едва улавливаемым напором. Например, как раз в это время она перестала особенно скрывать от публики и журналистов свою связь с женатым продюсером. Однажды, встречая его в аэропорту, она нарочно позволила себе почти интимное поведение, о чем тут же растрезвонили по миру те, кто зарабатывает деньги на личной жизни знаменитостей.
     И все-таки сила денег пронизывает этот брак насквозь. С одной стороны, сформировавшаяся взаимная материальная зависимость связывала его участников дополнительными узами невиданной прочности. Дело тут даже не в страсти к бюргерским ценностям, а скорее в тщательно скрываемом намерении затонировать прибылями пробелы в духовном. Мысли о бедности были одинаково ненавистны и Карло Понти, и Софи Лорен, у обоих они часто становились доминирующим стимулом к активной деятельности и поискам новых форм «продажи» блестящей вещички по имени Софи Лорен. В том-то и дело, что продающееся всецело принадлежало женщине, а лучшим продавцом оказался мужчина. Карло Понти фанатично заботился о славе Софи Лорен, и эта слава не только продавалась, но и делала женщину сильнее в мутном море дельцов-муж-чин. Но в то же время утробная привязанность к деньгам, недвижимости, драгоценностям порождала и его потенциальную уязвимость. Но скорее всего, слишком долгий период взаимной зависимости в финансовых делах, а также потенциальная способность Софи Лорен обходиться без услуг мужа создали во второй половине их совместной жизни ситуацию, когда женщина получила возможность куда больше влиять на позиции семьи, чем престарелый, правда не теряющий хватки, баловень судьбы. И вот тут-то и сработал главный предохранитель семейного благополучия: она была до гроба предана делу семьи, звучание этого магического слова имело для нее намного большее значение, чем физическая привлекательность мужчин. И уж тем более семья была для нее важнее, чем материальные эквиваленты успеха.
     Щепетильные описатели жизни пары твердили, что Карло Понти с самого начала контролировал счета своей жены, фактически никогда не выпуская бразды правления из своих цепких рук. Уоррен Харрис подчеркивает, что даже в те времена, когда у них было двое общих детей, муж держал от нее финансовые дела в секрете. Любопытно, что права не только на фильмы, но даже на биографию актрисы частично принадлежали ее мужу, а частично – третьим лицам или финансовым структурам. Небезынтересным фактом также можно считать то, что по достижению семидесятилетнего возраста продюсер решил передать основу своего дела жизни старшему сыну от первой жены. Почему он так поступал? Не доверял жене, опасаясь, что она может переметнуться к более молодому и не менее деловитому мужчине? Не исключено, что так оно и было. Склонный к адюльтеру как части всего кинематографического успеха и прилагающейся к нему шикарной жизни, он слишком долго не мог осознать ценности духовного взаимодействия, принять в сердце духовную доминанту существования. И потому собственная неуверенность подталкивала его к созданию дополнительных заслонов и преград от возможного предательства. Возможно, что мужская фобия Понти усиливалась вследствие несуразного впечатления от внешней близости с очаровательной женой. Одно дело иметь с такой женщиной тайные интимные контакты, и совсем другое – находиться рядом везде и всегда. Первое могло сделать его героем в глазах примитивных приятелей, второе – вызвать их же насмешки. Но сама Софи научила его не беспокоиться о преходящем – своей искренностью и преданностью.
     Ко времени, когда Карло Понти и Софи Лорен отметили тридцатую годовщину их мексиканского брака, существовало устойчивое мнение, что их связывали вместе «только дети и общие вложения денег». Похоже, что такой точки зрения придерживается и Уоррен Харрис, один из их биографов, добавляя: «В любом случае, их профессиональные отношения казались очень прочными». Тут самое время попытаться смоделировать ситуацию, когда они оказались бы без гроша в кармане, отлученными от роскоши и стерильной чистоты среды обитания. Что произошло бы тогда? Они разбежались бы в разные стороны? Можно привести несколько аргументов в пользу того, что этого бы не случилось. Для начала стоит вспомнить, что их долгие годы связывали не только отношения «мужчина – женщина», но и отношения «партнер – партнерша», причем тут они феноменально подходили друг другу. Далее, Софи Лорен была совсем не той женщиной, которая могла относиться к семье как к чему-то преходящему; более того, изучение ее образа мыслей приводит к заключению, что семья с первого дня самоидентификации составляла главную ценность в ее жизни и годы не изменили ничего. Наконец, Карло Понти сам уже подошел к тому возрасту, когда мужчина начинает ценить не столько сексуальность, сколько преданность, благоразумие и долговременные взаимные интересы. Уже будучи в преклонном возрасте, он выдал на этот счет одно занимательное откровение, которое, хотя и не стоит принимать за чистую монету, все же несет в себе признаки существенных изменений в его мировосприятии. В частности, на вопрос, почему его брак с Софи Лорен все еще исполнен силы, старый хитрец ответил: «Потому что в некотором смысле мы оба пуритане, а настоящая любовь – немного пуританская. Она не связана ни с деньгами, ни с сексом». Можно предположить, что он не лукавил, просто его горячий итальянский темперамент до преклонных лет заслонял любовь деньгами и сексом, ведь даже в семьдесят три года он стремился завести роман. Но все-таки Софи Лорен можно было бы поздравить: она, благодаря своей недюжинной выдержке, дождалась-таки достижения своим партнером области духовного, реального взросления этого солидного мужчины.
     Счастье любой семейной пары построено на балансе компромиссов как на стратегической высоте, так и на полочках повседневности и несколько рутинного быта. Карло Понти быстро приобщил свою жену к сумасшедшей роскоши и помпезным правилам богачей – одеваться у таких-то дизайнеров, отдыхать в таких-то местах, использовать такие-то вещи. Но в силу возраста он не мог веселиться подобно молодежи и порхать мотыльком. И тут уже она поддержала его, легко отрешившись от части своих желаний. А порой ее, в чем-то легкомысленную и поверхностную, так тянуло повеселиться ночью на дискотеке! Но умение изменяться и расти в духовной плоскости оказалось ключевой характеристикой семейных побед Софи Лорен, чего не мог не оценить ее муж. Самым важным показателем этого стал поступательный переход от изображения легкомысленных сексапильных красоток к характерным ролям – мастерство, подвластное далеко не каждому актеру.
    
               Измененное сознание – двойная сила?
     
     Логика выбора Софи Лорен проста и понятна: в Карло Понти она увидела перспективу получить все то, чего ей недоставало. Как-то она сама обозначила границы своего интереса к возлюбленному: «Мне необходим был отец, муж и наставник. Карло стал для меня таким человеком. Он учит меня жизни так, что я этого не замечаю. И делает это естественно, все происходит как бы само собой, как при рождении ребенка». Любопытно, что первое место Софи отводит «отцу», и только потом «мужу»; она носила в сердце острую, отдающуюся с каждым шагом боль отвергнутого ребенка, девочки, которой отец пренебрег. Она нуждалась в отце для обретения полноты собственного образа, который без отца был лишен идентичности. И уже исходя из психической и духовной потребности она строила свою особую стратегию жизни. Поступательная и последовательная игра позволила ей благодаря целеустремленности и трудолюбию заставить мужчину не только наслаждаться ее телом, но и заглянув в ее душу, изумиться богатствам, о которых он даже не подозревал.
     В чем суть внимания известного продюсера к юной красавице, необразованной, не умеющей толком разговаривать, с трудом понимающей суть актерского ремесла, не знающей тонкостей делового мира? Конечно, в первую очередь он видел в ней материал для производства большого количества денежных знаков, и во вторую – возможность с головой окунуться в свежесть юности во время нового амурного приключения. Все его поступки сигнализируют именно об этом: в своих собственных глазах он был сначала профессионалом, лепящим из вязкой бесформенной глины кинозвезд, потом – мужчиной, эдаким хозяином жизни, которому все дозволено, и только вслед за этим – мужем и семьянином. Этот человек заботился о репутации ровно настолько, насколько его реноме позволяло производить на свет увлекательные и пустоватые картины, приковывающие внимание обывателя, а ему сулящие пополнение кошелька. В этом основная причина того, что Карло Понти взялся за образование и подготовку Софи Лорен как актрисы. Он вынудил девушку избавиться от неаполитанского акцента, изменил имя, походку, звучание голоса, отточил весь ее стиль подачи себя. При отработке походки она должна была ходить по коридору между двумя рядами столов с открытыми дверцами и покачиванием то одного, то другого бедра закрывать их. Он заставил Софи учить языки, без которых сложно было бы протиснуться в узкие двери Голливуда. Карло Понти ввел ее в богатый и колоритный мир книг, открыв гениев слова Бальзака и Стендаля, заставив почувствовать горечь Томаса Манна и насмешливость Бернарда Шоу, познать величественного Толстого, ироничного Чехова и кающегося Достоевского. Наконец, приобщил к миру шоу-бизнеса, введя девушку в свой деловой круг и позаботившись о том, чтобы она не пасовала перед акулами кинопроизводства. Благо, последнее было не слишком сложно: большинство киногигантов в жизни были маленькими, поверхностными человечками с очень скудным образом мышления и преимущественно материальными запросами. Во всем этом трудно отыскать признаки влюбленности, скорее Карло Понти походил на известного героя Бернарда Шоу, превращающего глуповатую девочку в светскую даму, с той лишь разницей, что, работая с Софи, расчетливый продюсер уже видел долларовый дождь. И вот тут-то деловитость Карло споткнулась: необыкновенная старательность, чувствительность, терпение и работоспособность девушки обескуражили, ошеломили продюсера и предопределили начало глубоких изменений в его восприятии своей подопечной. Для этого потребовалось три или четыре года, а Рубиконом Карло Понти стал невероятно дорогой подарок Софи к ее двадцатилетию. Получив из рук продюсера кольцо с бриллиантом, девушка впервые осознала, что с этого момента она значит для него больше, чем просто любовница и актриса.
     Действительно, мало кому из тех девушек, что начинали карьеру подобно Софи, удалось перейти на новый уровень, означающий прежде всего глубокие изменения самой личности. Классика жанра – Мэрилин Монро, для которой трансформация сознания оказалась слишком тяжелым делом, и осознание этого в значительной степени ускорило ее уход из жизни. Что касается Софи, то мнения о ней профессиональных критиков менялись с быстротой падающей в водопаде воды. Если в первые годы, по словам одного репортера, она «на протяжении всего фильма занимается только тем, что принимает эффектные позы и старается показать себя то с одной, то с другой стороны», то уже к двадцати восьми годам Софи Лорен стала обладательницей Оскара и «добилась в своей кинематографической карьере практически всего, на что у других кинозвезд уходит полжизни». Хотя этим успехам она во многом обязана Карло Понти, ее личный вклад, ее страсть к улучшению качеств актрисы поражала всех и, наверное, более всего самого Понти, который, будучи профессионалом, не мог не оценить волшебства превращения симпатичной девочки с посредственными данными в актрису, пленяющую артистизмом и вечной, устрашающей многих мужчин загадкой раскрывающейся в игре женщины. Она научилась играть так, словно проживала жизнь, и ее томный взор, прекрасная фигура, чувственный рот каждый раз становились немым подтверждением бессмертия истинной женственности.
     Устойчивое душевное равновесие Софи Лорен явилось производной от двух, пожалуй ключевых, характеристик любой замужней женщины: самодостаточности и мудрости. Зёрна самодостаточности – родной сестры уверенности женщины в себе – появились в Софи в ту пору, когда на фоне бурного полового созревания она под воздействием матери бросилась покорять кинематографический Рим. Мелкие успехи вперемежку с разочарованиями ее мать очень ловко использовала для создания веры в себя – при любых обстоятельствах, при любом раскладе фортуны. Ромильда Виллани сама пробивала себе путь к благосостоянию и сумела вбить в голову маленькой Софи, что она тоже способна это делать. Когда же природная привлекательность девушки, помноженная на отчаянную работоспособность и растущее профессиональное мастерство, вывела ее на съемочный Олимп, ее уверенность в себе как самостоятельной и развивающейся личности резко возросла. «Я свободная  женщина, которая живет с любимым человеком. Я могу жить очень хорошо и без него. Могу оставить его в любой момент по своему желанию,  но не хочу этого. Чем дольше мы вместе, тем больше я его люблю» – подобные откровения характерны для исключительно вольных и уверенных в себе натур, и привлекательность Софи Лорен для собственного мужа после таких слов возрастала, подобно тому, как росли акции успешно функционирующей компании.
     Мудрость актрисы или, лучше, ее женская интуиция проявлялась в сознательном развитии в себе духовного начала. Предпосылками этого процесса, несомненно, являлась пресловутая боязнь катастрофы личной жизни, особенно когда она видела, как вокруг рушатся браки и распадаются семьи. Но она никогда не позволяла себе быть легкомысленной и увлекающейся, как многие женщины из кинематографической среды. Софи взирала на их внезапные проблемы, как на подрывы на минах, хорошо зная причину детонации. Сама же она возвела брак в ранг святыни и главной ценности своей жизни, потому что пропустила через себя мучительное беспокойство матери, прожившей жизнь безнадежной одиночки; она хорошо усвоила, что увлечения и амурные истории ведут в преисподнюю отчужденности и пустоты. Потому поиски эмоций на стороне являлись для нее абсолютным табу. Она всегда помнила о своей несчастной матери, поплатившейся за ошибку молодости отсутствием семьи, к которой она так настойчиво стремилась. Поэтому в зрелом возрасте Софи имела все основания утверждать: «Меня вообще нелегко увлечь. Когда поклонники понимают это, они быстро оставляют меня в покое». Тем не менее эта мудрость имела и иное измерение – умение дозированно флиртовать в те моменты жизни, когда это было совершенно необходимо для сохранения брака. Так было в самом начале становления их союза, когда актриса, став любовницей продюсера, никак не могла вынудить своего избранника жениться на ней. Кажется, что она совершенно сознательно разжигала в своих поклонниках страсть, чтобы доказать Карло Понти свою популярность как женщины и свою верность как его спутницы. Поскольку, что бы там ни писала бульварная пресса, Софи Лорен старалась держать на высоте свое доброе имя – залог будущей победы над человеком, которого она видела своим идеальным мужем. Ни Гэри Грант, ни Петер Селерз, ни Марчелло Мастроянни, ни еще кто-нибудь из золотой россыпи актеров, с которыми ей пришлось встречаться на съемочной площадке, никогда не затмевал образа Карло Понти. Разумеется, он оценил это достоинство в женщине, которая, несмотря на сложные отношения с итальянским законодательством и травлю со стороны Ватикана, сумела стать женой именно того человека, на которого сделала ставку. Это была самая главная актерская роль в ее жизни.
     Выходила ли она когда-нибудь на самом деле за рамки романтических увлечений мужчинами? Возможно; ведь недаром подобные сплетни сопровождали актрису и в возрасте пятидесяти лет. Многие, писавшие о Софи, полагают, что она, скорее всего, преступала черту верности. Тем не менее ее образ каким-то непостижимым образом остался незапятнанным. Может быть, в силу уникальной сдержанности Софи и порядочности ее партнеров – на фоне различных откровений в других областях жизни (среди прочего тут невозможно не отметить и сдержанности самого Карло Понти – и по отношению к самим слухам, и по отношению к их трактовке). Но еще вероятнее, перспектива семейного краха всегда оставалась самой страшной фобией в жизненном сценарии Софии Лорен, что никогда не позволяло ей расслабиться и отдаться страсти, которую она, вне сомнения, не раз испытывала к тому или иному фавориту кинематографа.
     Но, естественно, игра не закончилась с замужеством: привыкший к свободе и раскованности в жизни, стареющий Понти, как утверждают слишком многие из его окружения, имел амурные грешки. Хотчнер, неординарный и талантливый автор, которого Понти избрал для написания биографии Софи Лорен (очередной коммерческий проект прозорливого дельца), недвусмысленно заявил в одном из своих интервью, что Софи Лорен была хорошо осведомлена  о внебрачных связях своего мужа и, тем не менее, мирилась с этим, идя на компромиссы.
     «У них разные спальни, но между ними сохранилась взаимная близость. Они уважают друг друга и обо всем друг с другом разговаривают». По всей видимости, второе замечание биографа имеет более важное значение. Для Карло Понти в какой-то момент стало ясно, что его жена, из которой он последовательно и планомерно вылепил символ современного кино, на деле проявляет гораздо большую терпимость и мудрость, чем это можно было бы ожидать от незадачливой женщины, которая выросла в бедном квартале Неаполя и не могла похвастать достойным уровнем воспитания и образования. Безусловно, он ценил свою жену по той простой причине, что ее морально-нравственные постулаты, как и крайне последовательное, всегда благоговейное отношение к семье, выгодно выделяло ее среди женщин его круга. Время превратило ее в достойного и весьма проницательного соратника, близкого человека, с которым можно было делиться любыми соображениями, и разве могла какая-нибудь юная красотка затмить редкую прелесть его жены не на миг, а навсегда. Можно констатировать, что Софи Лорен не испортили ни драгоценности, ни слава. И в начале ее жизни, и на склоне лет наиболее важной ценностью для нее оставались семья, дети, их сохранение и развитие. Это, пожалуй, то, что глобально отличает Софи Лорен от многих других баловней экрана, сгубивших свою жизнь или изуродовавших свои жизненные сценарии под давлением мнимой вседозволенности и беспринципности. Душа Софи Лорен сформировалась в то тяжелое время, когда та была долговязой и полной внутренних сомнений девочкой, когда долгими вечерами слушала многочисленные истории из жизни своей матери и размышляла над тем, как стать в этой жизни кем-то. И именно она спасла от краха Карло Понти, умного и предприимчивого профессионала, мужчину, поддающегося легкомысленным порывам, выносящим, как внезапный ветер, на край смертельно опасного обрыва. Она всякий раз страховала его, жертвуя своими личными интересами ради его душевного благополучия, а еще позже, когда наконец появились дети, заботясь о них, стараясь глядеть на несколько шагов вперед.
     Что с того, что Карло Понти всю жизнь оставался неисправимым ловеласом? Хорошенько взвесив все «за» и «против», Софи Лорен сочла правильным игнорировать негативные моменты, вытеснять их из семейных отношений. Хотя, не исключено, порой ей приходилось испытывать жгучую душевную боль. Она умела видеть в муже в первую очередь человека, прощая животные полигамные порывы. «Может быть, в жизни существуют вещи более важные, чем страсть, любовь и тому подобное. Со временем вы начинаете ценить все качества человека, с которым вместе живете», – заметила она однажды не без налета печали. Но ее природный оптимизм не позволял грустить долго, непрестанная борьба с тривиальной скверной на поверку оказывалась борьбой ЗА счастье, а не ПРОТИВ надвигающихся бед.
     Впрочем, в завершающем акте жизни Карло Понти действительно заметно изменился, возможно под воздействием Софи Лорен. Он четче и яснее осознал, что вечные ценности сильнее преходящих, и, конечно, был благодарен своей терпеливой и мудрой спутнице за то, что она прошла с ним рука об руку по жизни. А ведь, по большому счету, в подведении итогов совместной жизни и он и она возвратили сознание к замечательной и справедливой формуле: мужчине и женщине будет хорошо вместе до тех пор, пока они смогут с искренней радостью общаться друг с другом. Это общение само по себе энергетически сильнее и больше захватывает, чем сексуальные увлечения и инфантильная привязанность к материальным ценностям – немым свидетельствам недоразвитости духовности.
     Великолепно изучивший повадки этой пары, Уоррен Харрис оставил в своей книге меткое и емкое замечание: «Если даже между супругами и была какая-то дисгармония, казалось, что она под их полным контролем». Разум явно доминировал у них над сферой эмоций, и последние, если и случались, являлись скорее продуманной игрой, нежели всплеском слабости. Неистощимый оптимизм у обоих подкреплялся прагматизмом, реальная вера в Бога – устойчивым отсутствием желания делить с кем-либо эмоциональные переживания, а искусственный колпак, которым они ловко накрыли семейное пространство, играл не только защитную, но и камуфлирующую роль. Они регулировали даже свои появления в свете, и это также помогало сосредотачиваться на интересах семьи.
     Самое совершенное качество женщины – умение принести себя в жертву так скрытно, чтобы об этом не догадался никто. И в себе она признавала эту добродетель: «Брак похож на нить. Она должна быть ровной и без слабых мест. Я думаю, что в первую очередь за это отвечает женщина. Именно она может спасти брак от разрыва. Вот почему женщины такие мудрые и заботятся о своих детях. Если им приходится делать выбор, они выбирают семью, хотя, возможно, при этом они должны жертвовать всем остальным». Похоже, к этим емким словам нечего добавить. Разве только то, что Софи Лорен всегда оставалась самодостаточной личностью. Будучи в начале жизненного пути приземленным человеком с весьма посредственным интеллектуальным развитием, прозаичными желаниями и темным шлейфом вынесенных из детства комплексов, она сумела не только отыскать свое место в жизни, но и закрепиться в ней, излучая приглушенный, но уверенный свет благодарности и умиротворения – дар, очень редко просыпающийся в людях.
     Нельзя отрицать, что брак Софи Лорен и Карло Понти, как и всякий долгий союз, подвергался испытаниям на прочность. Но проблемы появлялись всякий раз тогда, когда кто-нибудь из двоих впускал в скрытый интимный мир семьи чуждую энергетику. Среди известных случаев – опрометчивое приглашение пожить в их доме известного актера Ричарда Бартона (даже, вернее, в их пространстве на вилле, ибо актер жил в отдельном домике). Несмотря на то, что слишком поверхностный Бартон был в то время озабочен развивающимися отношениями с еще более легковесной, порхающей по жизни беззаботной бабочкой Элизабет Тейлор, тотчас возникли ненужные кривотолки о его отношениях с Софи Лорен. Тут самое время ввернуть язвительное словцо об образе жизни актеров. Невинно играя с Бартоном в покер или проводя время у бассейна, Софи не могла себя не компрометировать (многое фиксировали ненасытные папарацци, добавляя домысленные комментарии) – в жизни без цели, затягивающей многих в неминуемый капкан деградации, также кроется подготовленный судьбой детонатор для зарвавшихся любителей сладкой жизни. Но в жизни Софи взрыва не произошло, как в жизни более беспечных Бартона и Тейлор. Наверное, потому что, даже позволяя забавлять себя глупостями, не слишком задумываясь о смысле своего существования, она все же слишком сильно была сфокусирована на семье. Это не давало ей преступить черту в периоды эмоциональной опустошенности, которые испытывает всякая женщина, знающая о нестойкости партнера. Но в моменты истины в ее отношениях с Карло Понти появлялась спасительная вера в силу семьи, перерастающая в болезненную зацикленность. И эта акцентуация жены порой возвращала и самого Понти в постоянно ускользающее пространство гармонии, словно какой-то смутный зов, зовущий заблудшее домашнее животное к знакомому уюту.
     Так, к слову, случилось и во время жизни на их вилле Бартона, ибо сам Понти был в то время увлечен некой молодой артисткой Дал ил ой ди Лаццаро, для которой прокладывал дорогу в кино. Отношения своей жены к Бартону позволили ему в очередной раз пристально заглянуть в свою собственную душу. И он снова выбрал семью (тем более что юная артистка, кажется, была слишком глупа и слишком ленива, чтобы серьезно расти и соперничать в кино с Софи Лорен). Сама же Софи позже оценивала ситуацию с необычной прозорливостью. В ее лаконичных словах «Надо быть осторожным, когда кому-то помогаешь», без сомнения, содержится признание, что проникновение чужака в семейный мир способно расколоть его идиллию, заменив спокойствие и равновесие на сложное балансирование. Она еще раз убедилась: семья – это пространство для двоих и их потомства, и это пространство должно быть закрыто для всего остального мира.
     Им суждено было оставаться вместе ровно полвека, пока тихо подкравшаяся смерть не прервала замедлившегося шествия престарелой пары. И даже внушительный отрезок из девяносто четырех лет, отведенный яркому мэтру киноискусства, стал немым свидетельством его поражающей воображение сосредоточенности. Невероятный фейерверк из многих десятков фильмов продюссера с собственной женой стал самым честным индикатором их вовлеченности в жизнь друг друга. Но если его сосредоточенность была всегда направлена во внешнее пространство, чтобы изумить весь мир, то ее – на расширение зоны семейного счастья и благополучия. Она настолько в этом преуспела, что публика уже не могла отличить, где фразы, произнесенные для того, чтобы гипнотически воздействовать на саму себя, а где – уже выстраданные любовью заклинания. Ее непрерывное самовнушение любви сыграло, может быть, решающую роль в их браке, сначала шатком и довольно неустойчивом, а с годами все более крепком. Когда ссохшийся от времени Карло Понти смертельно заболел, его знаменитая жена безапелляционно заявила: «Я люблю его так же, как и в тот момент, когда увидела впервые. И буду любить до самой смерти». Она с самого начала отношений и до самого последнего мгновения решила лучше всех других известных актрис сыграть эту непростую роль – роль жены.
     Газеты не раз повторяли якобы сказанные ею слова: «Мне всегда нравились, ну, скажем так, уроды, но с душой, умом и характером. И терпеть не могу тех, кто вечно колдует со своим лицом, занимаясь всякими там подтяжками и так далее, в Голливуде их пруд пруди, с крашеными шевелюрами. А ведь мужчина в возрасте – это как старое выдержанное вино, такой «напиток» с годами становится лучше, да и секса в нем больше, ведь он, секс, так выстоялся». В этом вся Софи Лорен во всей своей непосредственности и счастье, так что сразу хочется простить ей детское лукавство – ведь счастье, и особенно семейное, это большая игра. И в том числе словами. Их главное таинство заключается в том, что вербальная сила охватывает все пространство действия, переходя в энергетическую волну неожиданной мощи, и тогда счастье пленяет того, кто так настойчиво его ищет…

  
         Глава 2 Секреты счастливых пар
   
       В короля превратится шут, если он любим.
    Александр Розенбаум
   
       Всякая любовь думает о мгновении и вечности, но никогда – о «продолжительности».
    Фридрих Ницше
   
       Сегодня мало кто сомневается в том, что семья представляет собой единую динамично меняющуюся во времени систему, в которой отношения между ее членами развиваются подобно и сообразно развитию каждой личности. Семья является местом написания первой части сценария жизни каждого ребенка, независимо от его личного отношения к собственным родителям, за исключением, разумеется, тех случаев, когда ребенок в раннем возрасте по каким-либо причинам лишен общения с родителями, и тогда первыми сценаристами его жизни становятся те, кто возьмется заменить семью.
    К началу третьего тысячелетия появилось множество новых концепций организации жизненного уклада в целом, включающих и построение семьи. Если хорошенько вникнуть в модные и популярные идеи, без особого труда можно отыскать примеры повторения опыта прошлого. Тут есть примесь и раскованной жизни эллинов, научившихся слушать голос собственной интуиции и стремившихся к физическому комфорту. Угадывается заметное присутствие римлян, искавших гармонию в соотносящихся пропорциях духовного превосходства, ослепляющей роскоши быта и властвования не ведающего стыда Эроса. Многое пришло и из периода первого христианства – той ранней, наполненной искренней и чистой верой, чарующей святости, которая сопровождала новую религию до формирования на ее базе параллельной власти системы влияния на миропорядок с жестким иерархическим принципом. Как бы то ни было, конгломерат религиозных систем, самых живучих элементов древних культур, накопленный тысячелетиями опыт человечества, передающийся из поколения в поколение, – все возвращает мыслящего человека в лоно изначального порядка, в то миропонимание, когда на координатной сетке становятся отчетливо видны контуры истинных ценностей, хотя стоит признать, что для поверхностного большинства эти сакральные маяки были и остаются скрытыми под вечными снегами непонимания. Те немногие, кто усматривают в своих миссиях на земле содействие развитию культуры, передают эти ценности, как самураи священный меч, от отца к сыну. Ряды носителей моральных ценностей заметно поредели, уступая натиску всемирного шоу, глубинная жизнь человечества все больше напоминает борьбу добра со злом, в которой зло в виде несдерживаемых инстинктов и импульсов сиюминутного наслаждения благодаря современным технологиям все чаще побеждает. Жизнь человечества периода развитой цивилизации построена так, что дьявольские раздражители уже набирают критическую массу и задевают каждого, тогда как божественный свет духовного возрождения не может пробиться сквозь металлический заслон мнимого технического совершенства, оставаясь таким же непостижимым, как и раньше. Для приобщения к бушующему морю разгула теперь достаточно бросить блуждающий взгляд в окружающее пространство – и глаз неминуемо наткнется на агрессию, насилие, падение нравов и уничтожение принципов, присутствующие повсеместно. Вопиющая эпидемия аморальности захватила огромные массы, и психическая инфекция уничтожает людей гораздо быстрее и вернее, чем СПИД, рак, наркотики или чума. Шокированное, цепенеющее от неизлечимых болезней человечество никогда не будет поспевать в погоне за противоядием, ибо действует в след, а не на упреждение, лечит болезнь, а не больного, забывая, что противоядие находится в голове человека и являет собой союз духа и воли. Для достижения гармонии необходимы усилия, но они даются человеку все сложнее, ведь продукты цивилизации успели развратить его основательно. Начало третьего тысячелетия отмечено все большим отчуждением человека, которому все труднее отыскать комфортный уголок в бедствующем и больном мире и еще труднее найти достойного собеседника. Именно поэтому многие стали с новой надеждой взирать на древние ценности, среди которых брачный союз мужчины и женщины всегда занимал основополагающее место.
    Все, что будет сказано о любви и семье ниже, не является психоаналитическим опытом или новой научной гипотезой. Это скорее философско-аналитический срез жизни известных историй счастливых и несчастных пар, синтез их отношений, сделанный под углом зрения настойчивого и спокойного наблюдателя начала XXI века. Прежде чем воспользоваться хрестоматийной мудростью немногих счастливых пар, необходимо осознать, что все люди все же остаются разными, именно поэтому успешная семья во все времена оставалась искусством выбора и мастерством приспособления друг к другу. Улыбающиеся, умиротворенные муж и жена, свободно снующие вокруг дети – это не печать Бога, а настойчивый труд каждого, кто решился принять на себя ответственность. Семья не терпит лени, но не стоит забывать, что в приспособлении не должно быть ничего противоречащего собственной природе, в ином случае моделирование приведет к мучениям одного из членов ячейки. Борьба за семейную команду должна начинаться с каждого ее члена в отдельности. Интересным кажется замечание Курта Брунгарта, известного профессионального тренера по фитнесу, который выделяет шесть важных самостоятельных составляющих хорошего самочувствия каждого человека: физическая, эмоциональная, духовная, интеллектуальная, социальная, профессиональная (порядок построения Брунгарта). При этом приоритеты определяются жизненным укладом. Но чтобы отдельно взятый человек ощущал внутреннюю гармонию, должен присутствовать баланс всех составляющих. Вполне вероятно, что это соответствует действительности, хотя можно разложить личность на гораздо больший спектр ощущений и потребностей, а можно и сузить до трех составляющих. Возвращаясь к семейному моделированию, необходимо заметить, что его успешное начало предопределяется тогда, когда нет противоречий в миропонимании. Другими словами, не должно быть большого разрыва в «пироге личного благополучия», который выделяет Брунгарт.
    В анализе успешных союзов известных людей автор все же предложил бы обратить внимание на три сферы семейной жизни, которые кажутся основополагающими, или краеугольными камнями семейного моделирования. Это, прежде всего, духовная сфера, которая так или иначе охватывает и интеллектуальные воззрения, и творческие усилия, и профессиональные устремления, и отношения с окружающим миром, – одним словом, все уровни развития личности. Во-вторых, это представления о сексуальности, подразумевающие не столько банальный набор способов чувственного наслаждения, сколько вообще соответствие либидо двух людей, психоэмоциональное отношение к эротике как жизненной потребности, диапазон соответствия интимных потребностей и уровень их приемлемости для партнера. И наконец, в-третьих, это отношение к бытовой сфере (как рефлексия собственного положения в социальном пространстве), что является связующим механизмом пары со всем остальным материальным миром, включая и соответствующие устремления, а также количество времени, отдаваемое мимолетному и преходящему.
   
            Инь и Ян. Преддверие
    
    Объединение Инь и Ян, хотя и может воплощать в себе различные модели, неизменно несет на себе общий отпечаток самопознания личности. Общая полноценность, или целостность, создается потенцией взаимного дополнения и взаимного безоговорочного доверия. Памятуя ставшее азбучным замечание Фрейда о связи любви матери и уверенности в победах сына, не стоит забывать, что лишь полноценные отношения мальчика с отцом позволят ему почувствовать подстерегающую его на пороге взросления конкуренцию. Точно так же отношения отца и дочери наиболее важны для формирования женственности в девочке и осознанного отказа от роли фурии, но только советы матери позволят ей добавить к очарованию утилитарные способности покровительницы рода.
    Как быть, если мальчик рос без ненавязчивой заботы отца, а девочка, напротив, воспитывалась дерзкой пацанкой? На деле взаимное дополнение приемлет и такие формы, главное, чтобы недостающие хлипкие формы Ян были смело заполнены закалившейся субстанцией Инь и, наоборот, чтобы перезревшее ядро Инь могло бы сдерживаться духовной силой Ян. Гораздо проблематичнее выглядит скрытая или явная конкуренция двух начал, приводящая к нездоровому вытеснению, подавлению или противостоянию. Иным достает мудрости погасить в себе излишнюю спесь ради торжества любви и семейного блага, но порой природные или развитые в детские годы склонности берут свое. Ученые уже немало сказали о генетически заложенном недоверии между полами. По мнению Карен Хорни, все начинается с отрицательного опыта общения с противоположным полом в детстве, а затем оба пола живут в скрытой враждебности. Мужская глубоко укоренена в страхе перед сексуальной привлекательностью женщины, которая может привести к потере мужской власти. Женская проистекает из страха перед подавлением и непониманием мужчиной ее природы. В то же время позитивное мышление, понимание, что в союзе, в объединении полов заложена возможность счастья, включение инстинкта жизни, научение любви – все это механизмы победы здорового духа и окрепшего разума над разрушительными влечениями. Поэтому добрачное моделирование имеет, как кажется, гораздо большее значение в современном разбалансированном мире, чем несколько столетий или тысячелетий тому, когда нездоровые импульсы человека слишком сильно сдерживались властью государства, религиозными символами или имеющими значение атрибутами того или иного общества. Вместе с тем для формирования всесторонней личности необходимо готовить ее не только к деятельной активности, но и к отношению с противоположным полом. В книге «Искусство любить» Эрих Фромм прямо указывает, что все попытки человека полюбить останутся тщетными, пока он не направит «все свои усилия на развитие своей личности во всей ее целостности, чтобы выработать в себе установку на продуктивную деятельность».
    Нескончаемая история дикого симбиоза возвышенного и низменного оставила людям немало любопытных эпизодов человеческих взаимоотношений, в которых хватает и образцового благоразумия, и безапелляционного отрицания. К примеру, у четы Тэтчер авторитет главы семейства поддерживала сама госпожа премьер-министр – и не только забавным приготовлением завтраков и редкими, но показательными поступками, намекавшими на первостепенность роли мужа в семье. Случаи, когда она неожиданно подменяла мужа на каком-то малозаметном форуме (недопустимом или малопривлекательном для статуса премьер-министра) или употребляла высказывания, подчеркивающие значимость супруга в ее жизни, свидетельствуют о редкой мудрости этой женщины. Но даже невооруженному взгляду нелегко отличить искренние порывы от заботы о собственном имидже. Воспитывавшаяся по мужскому типу, она в лице Дэниса, солидного промышленника с опытом семейного строительства, первоначально выискивала черты отца, не своего, который взращивал в ней мальчишеские повадки, а того нежного и заботливого, которого ей недоставало в детстве. И кажется, Маргарет нашла искомую ласку, сознательно и даже нарочито отказываясь взамен от лидерства внутри семьи, воспитанного реальным родителем. Это давалось ей достаточно легко, так как энергию лидера женщина вполне могла выплеснуть при реализации своей политической карьеры. Однако в их семье самой острой занозой оставалась навязчивая мысль обоих о том, что Дэнису неуютно в роли «супруга премьер-министра»; эта упорная обостряющаяся семейная загадка о социальном несоответствии явно присутствовала как тень над их показным благополучием и, кажется, беспокоила саму Маргарет Тэтчер не меньше, чем молчаливо-угрюмого Дэниса. Иначе она не предпринимала бы отчаянных попыток «понизить» свой статус рядом с мужем. Но это вовсе не значит, что такая обидная дисгармоничная нотка совсем лишила их семью счастья.
    Совершенно противоположную и весьма непривлекательную картину являет собой брачный союз Уинстона и Клементины Черчилль: внешне успешный и безоблачный, продлившийся более пятидесяти лет, он представлял собой беспристрастную картину гипертрофированного превосходства мужских идей и почти что идолопоклонничества перед мужской ролью в семье. В результате и сама Клементина, заброшенная, рано увядшая, не сумела найти себя в меняющемся пространстве, и почти все дети от этого брака вынесли из семьи тяжкое клеймо обитания вблизи монументально неприступного в своей одержимости безжалостного к окружающим Черчилля. Это совсем не те отношения, которые были у Махатмы Ганди и его жены Кастурбай; хотя между индийским политическим лидером и его спутницей жизни существовал большой социальный и интеллектуальный разрыв, эмоциональная вовлеченность каждого из них в жизнь другого позволяет говорить пусть и не о наличии гармонии, но, по меньшей мере, об ощущении равновесия.
    Но часто женщина изначально оказывается более подготовленной к тиканью часов нынешней, патриархальной цивилизации, которая предусматривает мужское лидерство. Женщина чаще всего становится чем-то вроде глины, которая заполняет все изгибы мужского сознания, создавая цельное дерево любви и глубокого взаимного понимания. Если мужчина жаждет высоты, то женщина укрепляет его, удерживает от падения и неверия в возможность дотянуться до звезд – в этом волшебная и сокрушительная сила женственного. Может показаться удивительным, но даже в равноценных, в смысле психической самодостаточности, союзах успех достигается взаимным пониманием каждого, что для мужчины главным всегда будет миссия, тогда как даже для активно реализующей себя женщины – семья. Подмена этой веками внедренной аксиомы может стоить не только самого брака, но и психического здоровья участников союза. Особенно отчетливо функциональное разделение заметно в семьях политиков. Хотя роль Раисы Горбачевой внутри семьи была весомее роли мужа-президента, все ее усилия были направлены на поддержание успеха партнера. Почти то же можно сказать и о такой паре, как Ярослав Мудрый и Ирина. Ирина, гораздо более сильная натура, чем князь Ярослав, усматривала свою женскую миссию в том, чтобы не прервать эстафету Ярослава, блистательного государственного деятеля, обязанного оставить после себя оздоровленную за счет рода державу. Ровная и мужественная натура Елены Рерих, также более стойкая и дерзкая, чем у мужа-творца, служила его развитию и спасению; этим достигалось величие семьи. Сложнее разобраться с противоречивыми творческими личностями, особенно жившими в эпоху развитого феминизма. Но даже в таких леденящих схожестью с дикой фантасмагорией союзах, как у Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, присутствует поклонение фаллическим символам. Правда, не в ущерб профессиональной самореализации, а в пику чувственной женской роли, треснувшей, как случайно упавшая хрустальная ваза, но каким-то образом не разбившейся, а выдержавшей испытание. В более спаянных и более традиционных союзах мужчины и женщины, таких как у Артура Конан Дойля и Джин Лекки, Марка и Беллы Шагал, Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, муж и жена более пластичны и психически гибки. Тут творческие порывы не мешают нежности и любви, они не вынуждают женщину растворяться в мужчине абсолютно, делая насыщенной и интересной ее внутреннюю жизнь. Этой полнотой и независимостью женщина, кажется, еще больше привлекает своего избранника, подобно тому как манит далекий свет восхода на природе. Главное, что оставили гармоничные пары в наследство потомкам, – это понимание, что создание гармонии в семье всегда связано с иной весомой целью, кажущейся более важной, чем семья, но скорее всего не осуществимой в условиях разрушения союза мужчины и женщины. Совершенство семьи и радость общения друг с другом рождаются от заманчивого ориентира, достичь которого оба стремятся со схожим трепетом и искренним старанием.
    История оставила множество свидетельств того, что прочный брак предполагает компромиссы, но не отказ от самого себя в угоду избраннику или избраннице. Обе личности в удачном союзе развиваются параллельно, насыщая друг друга живительными идеями, как кислород насыщает изголодавшиеся и усталые клетки. Когда кто-то один жертвует собой ради другого, целостность пары сохраняется, если это явление временное или если партнер действительно не чувствует психического ущемления. Скажем, если Белла Шагал мечтала стать актрисой, но стала только женой живописца, поддерживающей его силой, это не противоречило воспитанной в ней роли, на которую она была запрограммирована с детства. Более того, важность этой роли подчеркивал сам Шагал, придавая отношениям с женой особую значимость, насыщая их теплом и радостными эмоциями. И все же ощущение какой-то необходимости действия и причастности к содержательному поиску творца гнали ее на поприще активного созидания – сначала к переводу автобиографии мужа, а затем и к собственной литературной работе.
    Похоже, через сходные переживания прошла и жена Антуана де Сент-Экзюпери, который представлял собою крайне неуравновешенную, непоследовательную и переменчивую личность, абсолютно неготовую к семейному строительству. Консуэло де Сент-Экзюпери, будучи экспрессивной и творческой натурой, сознательно растворяла себя в буйной личности мужа, подобно жемчугу, брошенному в вино. Жертвуя собой и долгое время живя только для мужа, она ненавязчиво поощряла его и без того махровый эгоцентризм, а их страстная любовь с течением времени подернулась пеплом охлаждения. Периоды нежности, как океанские приливы, чередовались с ужасающими отливами, разрывавшими на части ее романтическую, стремящуюся к вечной элегии душу. Равнодушие Антуана де Сент-Экзюпери к своей жене, которую он то обожал, как богиню, то отгонял от себя, как докучливого ребенка, создало внутри семьи зияющую пустоту, в которой погибли любовь и нераскрывшееся семейное счастье. Поэтому путь к себе у Консуэло оказался гораздо длиннее, чем у поощряемых мужчинами женщин. К живописи и скульптуре, то есть к собственному богатому и самодостаточному миру, ее привела неистребимая тоска, подтачивающая ее и вызванная непониманием и холодностью любимого человека. Но, найдя себя, эта мечущаяся в ночи душа обрела спокойствие и новую реальность, новый, более острый вкус к самой жизни. Она потеряла мужа дважды: сначала умерла любовь, затем на войне погиб сам летчик, писатель-аристократ, часто невыносимый в быту, непоседливый, как ветер, видящий во всех окружающих, и в том числе в собственной, беззаветно любящей его жене, просто слуг. Она боролась за их любовь, он последовательно разрушал все черствостью и погоней за признанием выдающихся мужских качеств, поисками новой любви… Как стрелок, он истреблял все вокруг себя, но первой мишенью оказалась жена. Внутри пары долго теплился огонек привязанности, рожденный и сохраняемый болезненной любовью Консуэло, оказавшейся ядом для ее же психики, а в конечном итоге и для взаимной любви.
    Этой паре можно было бы противопоставить чету Кюри. Пьер Кюри и Мария Склодовская, став мужем и женой, обеспечили, прежде всего, развитие друг друга; чувственные отношения и отношения двух профессионалов-ученых настолько переплетались, что всякий раз становились органичным продолжением духовного развития, неприметной для глаза предтечей счастья. Эти люди действительно раскачивались, как две ветви на одном ветру, не замечая никого вокруг, не допуская никого в свой собственный мир и заботясь о том, чтобы партнер не растерял себя в безумном море людского лукавства и ханжества. Если бы не преждевременная трагическая смерть Пьера Кюри, они, вероятно, прослыли бы одной из самых счастливых пар в истории. Схожие в духовных устремлениях, неподатливые к раздражителям, они умели безмерно любить друг друга, взаимно дополнять усилия и оберегать семью от внешних потрясений.
    Еще одной колонной, поддерживающей счастливое объединение двух людей, является сходство их отношений к ценностным ориентирам, выстроенным тем или иным обществом, сформированным традициями, религиозными символами, семьей и окружением. Хотя тут непросто выделить четкие закономерности, наиболее прочными оказываются те пары, которые как бы находятся на одной волне восприятия действительности. Одинаковое отношение к законам общества, развитию в себе тех или иных качеств, как и единодушное отвержение общественных ценностей, может оказаться предвестником счастья. Даже коробящий общество максимализм пар может быть прощен и осознан, если наблюдение за тем или иным союзом позволяет уловить синхронность действий мужчины и женщины. В самом шокирующем, вызывающем виде такое проявление может являть собой браваду, пренебрежительное отношение к самой жизни, как у Стефана Цвейга и его жены Лотты, с которой он совершил потрясшее мир двойное самоубийство. К демоническим и все же по-своему счастливым парам, являющим собой наиболее колоритные созвездия «плохих» мальчиков с отступницами-девочками, можно отнести Рихарда и Козиму Вагнер, Жан-Поля Сартра и Симону де Бовуар, Сальвадора Дали и Галу – но опять-таки в силу своеобразных, сформированных внутрисемейными традициями взглядов. Тем не менее существенным штрихом, характеризующим эти союзы, является значительно более четкая «настройка» женщин на волну мужчин. Ведь даже в таких равноценных по духовной силе и креативности союзах, как Николай и Елена Рерих или Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, женщины почти всегда играли по правилам своих избранников.
   
            Великое учение. Три фазы любви
    
    Любви можно и нужно научиться. Точно так же, как можно научиться ненависти. Как учатся, приобщаются к искусству, желая понять его, не выпуская его из своих мыслей каждый день, каждый час, каждую секунду. Как обретают Бога, сначала не имея понятия, как приблизиться к нему. Любовь не дается свыше строго избранным людям, она подвластна каждому жаждущему, истинно стремящемуся к ней. Так же, как подвластны любая творческая созидательная деятельность и даже талант. Любовь сродни творчеству, деятельность любви по своей структуре схожа с работой скульптора, архитектора или живописца. И как необученному не создать шедевра сразу, так и влюбленный не сможет сразу построить индивидуальный храм, которым является брачный союз. Но каждый имеет шанс, если со всей силой духа захочет прийти к любви. И новая информация, новая духовная сила открывается ему, когда появляется вера в себя, желание и благоговение пред великим чувством. Как возбудители деструктивного производят на свет порочные и низменные импульсы души, так и присутствие в жизни позитивных впечатлений и картин прекрасного порождает порывы к возвышенному и благородному восприятию окружающего мира, чувству вечной влюбленности в бытие и во все, что с ним связано. Как знакомство с убеждениями великих мыслителей, просмотр прекрасных полотен и умных фильмов, прослушивание бушующей, подобно взволнованному морю, музыки вызывают обжигающие сознание эмоции, так и постоянное прикосновение к различным ипостасям любви воспламеняет, очаровывает, пробуждает лучшие порывы души. Но речь тут вовсе не о любовной страсти, проникновенном танце напряженно ищущего либидо, а о сложном постижении духовной, или высшей, любви, притяжении без восторженности, о естественном стремлении к взаимному проникновению душ без преград, энергетических клапанов, эмоциональных заслонов и недомолвок. Как всякое мастерство, любовь является приобщением души, в значительной степени актом воли или, по меньшей мере, неосознанного, смутного самовнушения, которое при детальном рассмотрении все равно окажется проявлением духа, способного усмирять инстинкты, руководить желаниями тела и зажигать ослепительно яркие маяки для движения корабля к новой цели. Любовь – всеобъемлющая, трогательная и проникающая, она не может касаться только одной личности. Если человек сумел воспитать в себе чувство любви, оно охватывает его целиком и распространяется на весь мир и наполняет его невесомой радостью совершенства и гармонии. Тогда только, любя и созерцая Природу, человек приходит к осознанному, точному и безошибочному восприятию партнера – единственного избранника, истинной половинки, потому что любовь может создать только сплетение Инь и Ян. История говорит в пользу того, что счастливыми оказались те семьи, в которых мужчина, независимо от собственных устремлений в самореализации, исповедовал благоговейное отношение к женственности, а женщина несла духовное, возможно, даже религиозно-божественное начало.
    Истинная любовь, являясь плодом разума, зарождается у человека в голове, как и все остальные представления о жизни, смерти и собственном предназначении. Чувство сердца, о котором твердят писатели и поэты, является уже неосознанным следствием психологической готовности любить, определенного внушения со стороны окружающих людей и предметов, самовнушения и даже самогипноза. Вот почему в формировании психической и эмоциональной картины мира играет роль великое множество факторов, причем некоторые из них кажутся иногда второстепенными. Картинки в детской книжке, поведение няни, музыка, образы книжных героев, объяснение поступков людей – тысячи мелочей влияют на формирование ясного мировоззрения, в котором способность к любви наряду со способностью к действию занимает главенствующее место. Приход к любви являет собой последовательность нескольких фаз. Каждая из них отражает определенный этап развития человека, состоятельности его личности, способности совершенствоваться и верно оценивать свое положение. Каждый этап дает человеку новую жизнь, раскрывает новую реальность, сохраняет целостность личности и дает шанс жить гармонично. Но вместе с тем неспособность человека вовремя перейти на новый жизненный этап грозит разрушением внутреннего баланса, болезненными ощущениями и непониманием окружающего мира. Хотя психоаналитики делят жизненный цикл семьи на восемь или девять отрезков, на уровне стратегий можно ограничиться рассмотрением трех основных фаз. Они связаны не столько с определенным циклом семьи, сколько с содержанием той бестелесной субстанции в отношениях мужчины и женщины, которую именуют любовью.
    Первая фаза – любовь-страсть – является проекцией физиологических ощущений, произведением гормонального уровня, когда на двух людей противоположного пола действуют особые флюиды, импульсы страсти, запахи, визуальное представление партнера. В теории бьютизма нет ничего плохого, кроме того, что она хоть и действенна, но все же является поверхностной и объясняет лишь первичную фазу восприятия мужчиной и женщиной друг друга. Любовь-страсть непременно должна и может развиваться до нового уровня, и для этого уже недостаточно блистать физической красотой, сохранять привлекательную форму. Дальше нужна мудрость, подключение разума, без которого следующая фаза любви может не состояться. Вот почему красивые пары из актеров и представителей шоу-бизнеса рассыпаются, как детские песочные замки;
    статные красавцы и внешне очаровательные девушки на деле оказываются несовместимыми и ужасающе пустыми, они разлетаются в разные стороны так же быстро, как испуганные взрывом птицы. Им не хватает ума развить в себе мудрость, поверхностное восприятие друг друга не позволяет им перейти на более глубокий уровень оценки друг друга. Но есть и изумляющие примеры, когда страсть с первого взгляда перерастает в любовь на всю жизнь – как происходило с Артуром Конан Дойлем и Джин Лекки, Марком и Беллой Шагал. Но в современном мире с его ослабленными принципами гораздо чаще случается наоборот: утолив страсть, каждый из двоих устремляется на поиски новой, и лишь много лет спустя кто-то осознает, что потерял истинное чувство, случайно затоптал росток настоящей любви.
    Второй фазой, наступающей после слепящей любви-страсти, становится глубокая осознанная любовь. Прогрессивные философии утверждают, что с достижением определенного возраста человек начинает отрываться от телесной концепции и понимать собственную духовность. Если пара способна осознанно перейти от любви-страсти к любви душ, объединению духа, она переходит к своей второй фазе, еще более богатой, содержательной и насыщенной общением. Это любовь с открытыми глазами и открытым сердцем, которая понимает и верно оценивает недостатки партнера, способна их переосмыслить, исполнить воспитательную функцию, внедрить стратегию коррекции личности – как собственной, так и личности партнера. Эта любовь – уверенная и компромиссная, способная преодолеть долгую дистанцию с препятствиями, готовая к борьбе с собственным эгоизмом и постепенному искоренению пороков. Любовь, выравнивающая противоречия и стесывающая шероховатости, сознательное преобразование внутренней формы, оттачивание духа. Конечно, далеко не каждый способен на это, точно так же, как далеко не каждому должно быть гением. Внимательные люди давно подметили: для серьезных достижений нам не хватает не знаний, а воли, желания. Так и с любовью. Если у молодых людей, которые еще вчера упивались друг другом, млея от неутоленной жажды, задыхаясь от малейшего прикосновения друг к другу, сегодня уже нет ничего общего, значит, они недостаточно хотели любви, не созрели для нее. Вторая фаза – кульминационная фаза любви, повышение ее духовной квалификации. Она формообразующая для семьи, и именно от нее берут истоки новые семьи – из выросших собственных детей, перенявших родительские модели отношений, также научившихся любить и понимать ближнего.
    Совместная жизнь мужчины и женщины в рамках семьи – это всегда взаимное влияние, а история отношений полов, если разместить ее на виртуальных весах, обязательно покажет, что в большинстве случаев это влияние позитивное. Можно вспомнить, что даже такие вопиющие уроды в человеческом облике, как царь Иван Грозный, подпадали под действие феномена семьи: короткий период нормальной семейной жизни царя отразился временным сознательным прекращением убийств и насилия. Не стоит удивляться тому факту, что чем ниже социальный уровень человека, тем меньше шансов у него постичь любовь; любовь является реакцией умозрительных представлений индивида на окружающий мир. Классические подтверждения этого стоит искать у Василия Розанова, ярко и бестрепетно описавшего поистине скотское, совершенно животное отношение между полами в русской деревне. Убийства и истязания своих жен мужьями показательны как дисфункция любви в низших слоях общества. И заодно стоит задуматься над некоторыми природными феноменами, такими как любовь лебедей, – не являются ли они аксиомами из учебника Создателя, которые должны быть заучены человеческим племенем наизусть?
    Если искать конструктивное в браке, то можно не раз наткнуться на случаи спасительного воздействия жены или мужа. Разумеется, это происходит, если супруги умеют слушать друг друга, то есть если их любовь вступила во вторую фазу. Не иначе как спасением можно назвать откровенное подталкивание к переезду в другую страну в парах Марка и Беллы Шагал, Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской. Несомненно, корректирующее или «выравнивающее» значение можно отметить в воздействии Козимы Вагнер на сумбурно – яростную личность Рихарда Вагнера. В какой-то момент Жан-Поль Сартр спас личность Симоны де Бовуар, а Ирина-Ингигерд даже не спасла, а сотворила личность Ярослава Мудрого, который впустил внутрь подтачивающего сознание червя. Примеров бездна, хотя можно также отыскать и великое множество несоответствий личностей, которые, не расставшись вовремя, измучились в браке и исковеркали собственные судьбы, перевернули с ног на голову свои жизни, опустошили личности и выжгли души.
    Есть и третья фаза – старение. Оно может быть болезненным, но может получиться и красивым, может наградить вчерашних пылких влюбленных умиротворением осени, ощущением могучих деревьев, сбрасывающих листья. Приглушенная чувственность и уходящие силы не обязательно наполнены плаксивой тревогой ожидания смерти. Совместные путешествия и тихое созерцание Природы могут дарить свою неповторимую радость. Если мужчина и женщина находят в себе мужество поддерживать друг друга в тяжелый час, если их руки столь же горячи, как во время огненно-страстной юности, они достойны восхищения не меньшего, чем сливающиеся в объятиях молодые влюбленные. Картинные, почти идеальные истории совместного старения мы можем отыскать у таких пар, как Вил и Ариэль Дюрант, Макс Меллоуэн и Агата Кристи. Дюранты путешествовали по миру и увлеченно писали книги, создавая совместно одиннадцатитомную «Историю цивилизации». Ариэль оставалась уникальной и самоотверженной помощницей, но ее участие в написании книг к седьмому тому настолько возросло, что на титульном листе было помещено и ее имя. После пяти десятков лет совместных исследований они написали последний том «Век Наполеона», мужу исполнилось девяносто лет, жене – семьдесят семь. А когда в возрасте восьмидесяти трех лет Ариэль умерла, ее муж сумел прожить без своей «половинки» ровно тринадцать дней. У них была общая идея, которая сопровождала все невыразимо прекрасное, дивное путешествие этих людей по жизни.
    Достаточно красивыми даже в преклонном возрасте были отношения у Горбачевых, у Мережковского и Гиппиус, у Андрея Сахарова и Елены Боннэр, у Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, у Карло Понти и Софи Лорен. Они вызывают не только уважение, но и восхищение. И даже сомнительные с точки зрения счастья пары к концу жизни, словно «перебесившись», уединялись в раковине своего мира. Те же экстремальные Сартр и Симона де Бовуар к концу жизни отдались совместным путешествиям, наполненным волнующими впечатлениями общения с известными людьми своего времени. Но, кажется, их занимательные встречи с Мао Цзэдуном, Фиделем Кастро, Че Геварой, Хрущевым и Тито позволили им заострить внимание на собственных личностях, на внутреннем общении, на ощущениях, обрамленных рамками других персонажей, бросивших вызов истории. Это примеры правильного старения, образы людей, которые вовремя перешли на новый уровень понимания себя и своей половинки. У них можно учиться стареть вместе с любимым человеком, что не менее притягательно, чем сгорать от горячей страсти ищущей выхода юности.
    Сильный и верящий в себя человек способен воспитать в себе практически любые чувства, руководить ими на сознательном уровне, подготовить себя к любым сценариям встреч, как и к ответам на любые провокации. На координатной сетке любовь находится в верхнем правом углу, в самом жарком месте, где высокая температура желания, как лава, расплавляет все спорадическое, рассеянное, не относящееся к постоянству. Ненависть, медленно убивающая и замораживающая душу, напротив, располагается в левом нижнем углу системы координат, там, где царит вечный холод забвения и безмолвия. Мы должны помнить, что осознанное стремление делает чудеса и все находится в наших собственных руках, даже свободолюбивая птица любви.
   
            Брачные модели родителей
    
    Влияние моделей брачных отношений родителей, не говоря уже об их воздействии на психику ребенка, определяет в значительной мере формирование собственного представления ребенка о жизни в паре. Невольно представляя себя на месте родителя того же пола, ребенок неосознанно моделирует весь сложный спектр отношений с противоположным полом. Еще Карл Юнг утверждал, что «именно прочность связи с родителями бессознательно влияет на выбор мужа или жены – либо положительно, либо отрицательно». По Юнгу, не реализованные по причине следования искусственным мотивам жизненные переживания родителей вынуждают детей компенсировать не осуществленное родителями уже в своей жизни. Многие современные психоаналитики также говорят об использовании опыта своих родителей как «экрана всевозможных проекций» в собственной жизни, где каждый задолго до брака имеет сформированные модели совместной жизни, которые и пытается предложить партнеру.
    Существует множество наглядных примеров, как отношение родителей в браке ставило в зависимость детей, совершающих часто странные и не поддающиеся логике поступки, выбирающих причудливые схемы собственных браков, с такими же проблемными узлами, с таким же отношением к тому или иному вопросу. Мало кому удается освободиться от негативных символов, полученных от родителей; разве что в случаях откровенного презрения к их форме отношений и выборе противоположных моделей. Хотя и тут неискушенных молодых людей могут подстерегать совершенно неожиданные ловушки.
    Александр Блок может служить любопытной и одновременно типовой иллюстрацией неспособности освободиться от «проклятия» родительской модели. Его отец, согласно многим оценкам, «был непригоден к семейной жизни по причине какой-то атавистической, ненормальной жестокости», «держал жену впроголодь, бил ее», «был клиническим садистом, мучившим двух жен и окончившим свои дни одиноким неопрятным душевнобольным». Мать, по убеждению окружающих, тоже была если не истеричкой, то, по меньшей мере, нервной и болезненно капризной особой, впадающей в припадки беспамятства и меланхолии. Ее часто преследовали мрачные думы о том, чтобы лишить себя жизни, вылившиеся в три неудавшиеся попытки самоубийства. Наконец, третий персонаж, повлиявший на формирование будущего поэта, – отчим – совершенно примитивный солдат, разговаривавший с ребенком не иначе, как отрывистыми командами, языком тупой муштры, с брезгливостью и презрением. Лишенный любви, Блок не научился любить сам, изливая в стихах свою душевную боль и непреодолимую тоску. Психические ужасы детства преобразовались у поэта в невероятное болезненное расщепление желания: всех женщин он разделил на святых и проституток. Такое к ним отношение выросло у Блока в извращенно-абсурдное представление о браке: как бы не желая повторять в своей судьбе всего увиденного в жизни родителей, он отвергал физическую близость, оставляя для мужа и жены лишь «очищенную от грязи» платоническую любовь. Но наряду с этим у молодого Блока внутри клокотала непреодолимая жажда самца, которую он, почти не таясь от красавицы-жены, утолял в публичном доме.
    Естественно, семейная жизнь поэта оказалась картонным домиком, еще недавно – красивым, а теперь разрушенным до основания. А надломленная психика его жены Любови Менделеевой (дочери создателя знаменитой таблицы) еще долго оставалась в плену долгого унижения; из отношений с Блоком она вышла оскорбленная и полная неверия в возможность быть счастливой. Так и не испытав сладости интимных отношений, уже через несколько лет супруги оказались абсолютно чужими друг другу, закрытыми друг для друга в эмоционально-энергетическом плане, лишенными лекарства чувственного общения. Более того, сам Блок, по всей видимости, в силу подавления родителем и отчимом и отсутствия успокаивающей материнской любви, вырос патологическим ипохондриком, даже мазохистом, ибо стремился к сильным женщинам, которые доминировали над ним. Черной птицей-колдуньей кружилась над сознанием Блока фатальная безнадежность и абсолютная неспособность организации не то что семейного уклада, но даже длительных межполовых и межличностных отношений. Этим злым призраком были врезавшиеся в мозг вечные разногласия между его родителями и вытеснение ими из своей жизни собственного сына. Несмотря на островки страсти в короткой жизни Блока, патологические впечатления детства привели его к ранней смерти, причину которой некоторые смелые авторы трактуют не иначе, как «медленное сознательное самоубийство».
    Не менее поучительна история Ги де Мопассана, который так же, как и его пораженные нервными болезнями и пороками родители, не сумел создать семейного уюта, не сумел научиться любить, хотя на редкость ловко управлял страстью. Предчувствуя смертную агонию, которую растянула во времени удавка сумасшествия, писатель, которого называли символом бесстыдства своего века, заявил, что никогда не любил. Правда состояла в том, что могильным камнем для Мопассана стали уродливые отношения его родителей, и даже самоотверженная любовь матери не спасла заблудшую еще в детстве душу сына. Как поспешили зафиксировать биографы писателя-эротомана, его мать отличалась серьезностью и умом, тогда как отец оказался откровенным гулякой с «недалеким умом и слабым характером». Раздоры, происходившие на глазах у мальчика, самым непосредственным образом отразились на его судьбе. Но еще больше, чем семейные распри, на маленького Ги повлияла поведенческая модель отца – нетерпеливого ловеласа, почти не скрывавшего своих стремлений услаждать плоть. Разрываясь между отцом и матерью, Ги оказался не в силах отвергнуть отца; он тихо и безропотно принял для себя его формулу отношения к женщине, тогда как от матери впитал раннюю любовь к эмоционально насыщенной литературе. Исследователи жизни писателя указывают, что после развода родителей одиннадцатилетний мальчик «остался жить с матерью, сильной и волевой женщиной». «Он ее обожал. Отца своего Мопассан ненавидел. Эту ненависть он перенес на всех мужей вообще и до конца дней своих оставался холостяком». Впрочем, существуют и другие мнения на этот счет, а именно: факт «сердечной», по словам Эда Мениаля, переписки писателя с отцом указывает на признание его модели приемлемой для себя. Любя мать, он не сумел взять на вооружение ее отношение к браку, ибо и другие близкие к семье люди приложили руку к тому, чтобы окончательно испортить сценарий его жизни. Для начала стоит вспомнить дядю Альфреда, родного брата матери, который отвергал любовь и предавался самому изысканному разврату (дядя умер за два года до появления самого Ги). Очень многие ранние впечатления Мопассана были связаны с образом демонического и вместе с тем блистающего интеллектом дяди, а А. Лану вообще уверен, что болезненные галлюцинации и появление двойников в видениях писателя передались ему как раз от Альфреда Ле Пуатвена. Но, кажется, картину «дописал» до логического конца друг матери и его учитель Гюстав Флобер, который нередко сопровождал ученика в походах по домам терпимости и поощрял его беспорядочные связи с легковесными порочными женщинами. Разумеется, все это мало способствовало стремлению создать нормальную семью и углубляло дисфункцию любви Ги де Мопассана. Тихий разрушитель, он всю свою короткую жизнь лишь старался убить себя самым изощренным способом, и в конце концов ему это удалось.
    Родительские образы сформировали у слишком многих людей стойкое желание отказаться от попыток испытать счастье в семейном жизни. Но диапазон влияния родительских моделей в действительности слишком широк и является поливариантным. Дети способны перестраивать свои собственные модели, если обладают достаточной волей и приобретают в процессе самоактуализации позитивноактивное мышление. Одним из таких примеров может быть жизнь Козимы Вагнер. Эта женщина, очевидно, вряд ли решилась бы на внебрачные и столь шокирующие для своего времени отношения со скандальным композитором, не имей она в качестве вполне принимаемого примера своих родителей. Тот факт, что Козима была внебрачным ребенком знаменитых и руководствующихся исключительно собственными правилами людей – композитора Ференца Листа и писательницы Мари д’Агу, – как бы открывал возможность плыть против течения, действовать в пику общественным представлениям о морали. Начать отношения с женатым мужчиной, будучи замужней светской женщиной, да еще имея детей от мужа, одинаково признаваемого в светском обществе и в музыкальном мире, – для такого резонансного поступка не только нужна воля, но и необходимо известное презрение к догмам. Именно модель отношений родителей наделила Козиму той особой внутренней свободой, на которую способны лишь редкие личности с завышенной самооценкой. А последующая защита семейных ценностей в жизни с Вагнером, по всей видимости, уже является доработанной формулой счастья, результатом осмысления значения семьи для себя самой и для имени своего слишком противоречивого мужа.
    Гранитную прочность демонстрируют модели семейных отношений родителей Николая Рериха и Елены Шапошниковой, что не могло не повлиять на их собственные представления о семейной жизни. Неудивительно, что и один из сыновей Рерихов, Святослав, связав свою судьбу с индийской актрисой Девикой Рани, скопировал модель семейных отношений своих родителей и прожил с нею долгую и вполне счастливую жизнь. Вообще надо сказать, что мощная сила родительских моделей прослеживается во всех семьях, где присутствовали духовность и осознание особой миссии. Ничто так не повлияло на отношения в семье Сенеки Младшего и Паулины, Альберта Швейцера и Елены Бреслау, Артура Конан Дойля и Джин Лекки, Михаила Горбачева и Раисы Титаренко, как крепкие, ответственные и серьезные узы собственных родителей. Ко вполне успешному использованию опыта брачных отношений можно отнести семьи Марии Склодовской – Кюри, Эриха Фромма. Любопытный пример доминирования семейной традиции, передаваемой из поколения в поколение, можно найти в судьбе известной шведской писательницы Астрид Линдгрен. В юные годы она испытала серию психических потрясений: насилие и появление на свет нежданного ребенка, отказ от нее родителей в угоду общественной морали, бегство из семьи и горькое одиночество в большом городе. Но девушка не сдалась, не отказалась от смертельно заболевшего ребенка, а свое будущее связывала исключительно с семейным укладом – такова была доставшаяся от родителей незыблемая установка. В результате она оказалась женой своего собственного шефа, мужчины на двадцать лет старше ее, сумевшего разглядеть в глубине печальных, заплаканных глаз своей хрупкой секретарши потенциал замечательной хозяйки дома. Вероятно, не испытывая страстной любви к своему мужу, Астрид создала с ним крепкую успешную семью, ориентированную на здоровое потомство и претендующую на счастье, союз, очень похожий на тот, который она увидела ребенком, – союз собственных родителей, с их добропорядочными правилами, но без судорожной оглядки на мнение окружающих. То едва видимое, пронзительное счастье, которое можно было вырвать у движущейся в тупик судьбы, совершить тот единственно возможный финт, позволяющий фехтовальщику ускользнуть от острия шпаги и нанести ответный удар. Астрид, по всей видимости, оправилась от потрясений юности только через много лет, лишь выговорившись на страницах своих книг, извергнув из себя всю ту боль, которая сформировала в ней мучительный комплекс вины. Кажется, наиболее точное понимание ее самой знаменитой сказки выразил Дмитрий Минченок: «Малыш – это результат угрызений совести Линдгрен, а Карлсон – надежда на избавление от них». Не только эта, но и слишком много других историй убеждают: традиции рода, взгляда на брак и непосредственно отношения в семье родителей, наконец, корректирующее значение религии – это те краеугольные камни, на которых строится воспитательная система брака. И пары, о которых мы рассказали выше, доказали это своей жизнью лучше любого руководства по семейному счастью.
    Копирование системы взаимоотношений мужчины и женщины иногда может быть ориентировано не на родителей, а на других, близких к семье людей, которые сыграли в жизни семей значительную роль, послужили примерами для организации всей жизни или развили стремление к определенным достижениям. Здесь нельзя не вспомнить Юлия Цезаря, который в качестве примера для себя избрал родного дядю Мария, сумевшего семь раз добиться высшей власти в республике – стать консулом. Любопытна избирательность копирования качеств дяди. Цезарь с удовольствием взял на вооружение бесподобную способность Мария ловко заигрывать с плебсом, опираясь на его убийственную силу в борьбе с оппонентами. Зато Цезарь совершенно по-иному воспринял слабость дяди Мария к алкоголю. Рассудив, что если даже такой волевой человек, как Марий, страдает от безудержного пьянства, то эту человеческую склонность стоит использовать: сам Цезарь отказался от злоупотребления вином, но старался, чтобы его собеседники не испытывали недостаток в дорогих винах. Цезарь скопировал еще одну страсть знаменитого родственника – к женщинам, но опять на свой лад. Властолюбивый и грубоватый Марий слыл необузданным развратником, да и Цезарь – тоже. Но если Марий использовал власть для достижения чувственных наслаждений, то Цезарь, не брезгуя плотскими желаниями, тем не менее больше использовал интимные отношения для приближения к власти. При этом оба не относились к браку с искренним благоговением, хотя выдавали себя за вполне примерных (с учетом нравов времени) мужей. То есть копирование отношений часто может преломляться, особенно в том случае, когда принимаются во внимание цели, стоящие на шкале ценностных координат выше семьи. Таким образом, Цезарь оказался несносным семьянином, хотя родительская модель выглядела вполне пристойно (в глазах масс и его собственная семейная модель казалась безупречной, и эта хитроумная уловка – тоже заслуга Цезаря).
    Негативное копирование прослеживается у английского поэта Джорджа Байрона, который оказался способен испытывать страсть и пламенные порывы любви, но был абсолютно не готов к семейной жизни. Отца Байрона, крайне возбудимую и экзальтированную личность, прозвали в его окружении «сумасшедшим Джеком». Он прожигал жизнь, постоянно участвуя в любовно-развратных приключениях и дуэлях, сменявшихся, как безумные декорации его порочного, скандального мира. Печальным итогом исканий этого человека стало самоубийство; юному поэту в то время было шестнадцать – чувствительный возраст для впечатлений, оставляющих ядовитые следы в памяти.
    Мать Байрона многие также считали душевнобольной. Тонко прочувствовавший внутренний мир Байрона Андре Моруа считал его «глубоко уязвленным человеком, который всегда держится настороже», к тому же способен «внезапно приходить в бешенство». Не испытавший настоящей любви со стороны родителей, он до конца своей короткой жизни не избавился от ощущения брошенного ребенка, от острого чувства одиночества. Поэтому его страсть к женщинам, как и желание выразиться, переливая боль души в волнующие строки, были попытками найти свою идентичность, свою форму взаимоотношений с миром. Кажется, он находил ее, когда тешил тщеславие победами на литературном или любовном поприще. В эти моменты он обретал ощущение полноценности, и его личность, словно состоящая из множества разрозненных, разобщенных кусочков, вдруг становилась единым целым. Откуда это стремление к обретению целостности, вполне понятно. Но в данном случае важнее выбор пути: неосознанно молодой Байрон, как и его отец, «вкусил порока». Увлекаемый собственными иллюзиями о любви, этот человек с быстро меняющимся настроением вступил в страстную кровосмесительную связь со сводной сестрой по отцу. Потом были тщетные попытки создать семью, но неспособный впустить кого-нибудь в свою жизнь и неготовый вникнуть в чужую, он добился лишь враждебности. К тому же в его стремлениях поиск любви-страсти стал доминировать, вытесняя все остальное. Вместе с пером он выбрал страсть в качестве формы самовыражения, и эта игра с собой в конце концов свела его в могилу в раннем возрасте. Любопытная деталь: он долгое время был пылким любовником графини Терезы Гвиччиоли, и такая роль его устраивала; однако едва появилась возможность жениться на этой женщине, так поэт бежал от любви как от чумы. Байрон ушел на странную, не имевшую к нему никакого отношения войну, чтобы сложить там свою одержимую несусветными идеями голову. Все попытки заглянуть в душу этого вызывающе дерзкого человека говорят о том, что неудержимое стремление добиться признания и скрыть свои проблемы, как психологические (прежде всего гомосексуальные влечения и болезненную экзальтированность), так и физические (в частности, врожденную хромоту), нашло неожиданный канал выражения, уже проторенный родителем. Антисемейную стратегию он принял как данность, как нечто понятное и дозволенное; в течение своего жизненного пути поэт еще больше расширил асоциальные порывы, свойственные своим родителям. Отношения с женщинами, так же как и поэзия, были для него способом доказать свою состоятельность как личности. Он не нашел в себе сил проникнуть в светлый мир семьи, почти осознанно заслонив его ширмой приторных и быстро преходящих радостей плоти.
    Стоит подчеркнуть, что у мужчин брачная анемия напрямую связана с отсутствием или деформацией образа отца. Психологические сложности с восприятием образа отца как хорошего семьянина и неспособность отыскать в окружении достойную замену в качестве ориентира для моделирования поведения в паре не позволили создать счастливую семью таким известным в истории персонам, как Александр Македонский, Леонардо да Винчи, Исаак Ньютон, уже упомянутый Джордж Байрон, Людвиг ван Бетховен, Ги де Мопассан, Фридрих Ницше, Винсент Ван Гог, Генрих Шлиман, Иосиф Сталин, Альбер Камю, Александр Блок, Максим Горький.
    Ярких примеров предостаточно на любом участке бесконечной ленты истории. Юный Нерон со страхом взирал на брак матери с безвольным и слабоумным императором Клавдием, безжалостно ею отравленным. У него не возникло четких ассоциаций с образом мужчины-отца, мужчины – главы семейства, поэтому и усилий для сохранения отношений в браке он предпринять не умел, не понимая и не признавая возможности развития полноценных отношений мужчины и женщины.
    Почти так же и прославленный писатель Иван Тургенев, ненавидевший собственного отца, лишенного нравственной основы, неисправимого гуляку и беспробудного пьяницу, до конца жизни не сумел избавиться от его мрачной тени. Роковой конфликт с отцом возник в годы взросления, когда он неожиданно выяснил, что отец является любовником юной девушки, к которой он испытывал нежные сердечные чувства. Столь вопиющего вызова сын простить не мог; его сознание напрочь отбросило семейную роль отца, которая теперь вызывала только отвращение. Масла в огонь подлила мать, которая, подавляя сына во всем, развила в нем мазохистские влечения. Получив первый сексуальный опыт без всякого намека на любовь – с крепостной девицей, подосланной матерью, Тургенев испытывал противоречивое отношение к физическим контактам. Он оказался абсолютно неспособным создать семью, а гигантскую силу своего либидо устремил к возвышенному, похоже, исключительно
    платоническому почитанию «женщины-мечты» – замужней певицы Полины Виардо. Эта мучительная, как рыдания, связь, продлилась до самой смерти писателя, подарив ему четыре десятка лет самоистязания и мученичества. В том, что этот тонкий певец любви, метко прозванный Даниилом Андреевым гениальным поэтом «первых свиданий» и «первых объяснений», так жестоко обошелся с самим собой, на всю жизнь оставшись одиноким, вина сотканных его сознанием образов ненавистного варвара-отца и нелюбимой матери.
    Расщепление личности в связи с удручающим восприятием сумасшедшего отца у Фридриха Ницше приобрело столь значительные извращенные формы, что он признавал либо платоническую любовь, либо бордель. Контуры личности отца остались для него слишком расплывчатыми, не приобрели в сознании взрослеющего юноши никаких признаков мужчины, способного на союз с женщиной. Губительные для психики философа разрушения завершились с отвержением его Вагнером, в котором он бессознательно усматривал образ отца. Оказавшись полным изгоем, он уже не мог не только создать семью, но даже придумать для себя приемлемую, пусть и платоническую форму любви. Фанатично и судорожно вцепившись за самопознание, однажды он сам объяснил состояние своей личности: «С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше он стремится вверх, к свету, тем глубже уходят корни его в землю, вниз, в мрак и глубину – ко злу».
    Современный философ Альбер Камю никогда не видел своего отца и, будучи сыном немой и почти глухой от рождения женщины, не усматривал связи между браком и любовной страстью. Его попытка создать семью окончилась сокрушительной неудачей, а выбор избранницы, сексапильной и скандальной наркоманки, шокировал даже близких друзей. Интимная жизнь философа отражала его неподготовленность, диковатое и лишенное надежды на успех странствие в дебрях межличностных отношений. Точно и красочно изображая действительность, Камю изумлял своей личной неприспособленностью и непрактичностью в семейной жизни – и это было следствием того, что досталось ему в наследство от матери и отца.
    Тут уместно сказать и о влиянии тех или иных семейных проблем на формирование женских убеждений в отношении заключения брака. Проблематичность и даже полная неспособность создать здоровую семью у таких известных женщин, как Елена Блаватская, Айседора Дункан, Коко Шанель, Мэрилин Монро, Мадонна, связаны с отсутствием семейных традиций (формирование личности в разрушенной или неполной семье) или их прямым негативным влиянием.
    Но порой именно отвратительные отношения родителей зажигают в душах детей неугасимое желание создать прекрасную и неповторимую семью. Это желание дает им силы бороться с патологическим наследством несчастного брака своих родителей. Одним из примеров такого трансформированного подхода к созданию самобытной модели семьи можно считать брак Ярослава Мудрого с Ириной – Ингигерд с той оговоркой, что в стратегию мужчины тут достаточно ловко была вплетена стратегия женщины, ориентированной на традиционно крепкий, облагораживающий государство брак. Ярослав презирал отцовское циничное отношение к матери, которую он боготворил и считал святой. Ее боль и жизненная трагедия, которую в детстве Ярослав пропустил через свою душу, вкупе с установкой его избранницы на создание крепкой семьи усилили его духовное стремление создать «правильный брак» с ровными и уважительными отношениями между супругами. Точно так же к семейному моделированию подошел и Бернард Шоу – он избрал форму отношений с женой, которая являлась совершенной противоположностью отношениям его отца-пьяницы с матерью; у последней семья ассоциировалась с тюрьмой. И хотя его отношение к жене было снисходительно-от-страненным, с небольшой толикой эмоций, он видел и уважал в жене личность, выказывая почтительность, подобную той, что человек испытывает к дереву, тенью которого он пользуется в жаркий день. Хотя брак знатока изощренных парадоксов, прослывшего в истории яростным женоненавистником, с Шарлоттой Тауншенд никак не вписывался в понятие «счастливый», но являлся стабильным как раз в силу способности каждого невозмутимо относиться к непримиримому духу другого.
    К сознательному формированию антимоделей, как правило, людей подталкивает неприязнь и даже враждебность к отцу или матери, а возможно, и к обоим. Чем выше порог враждебности, тем больше желание создать нечто абсолютно противоположное, нестандартное и контрастирующее с отношениями родителей. Успех таких браков может иметь две опоры: неустанный, полный решимости поиск иной модели отношений и встреченные партнер или партнерша, имеющие ясное представление о контурах альтернативного конструирования брака. Таким примером может послужить отношение к браку знаменитой оперной певицы Галины Вишневской, остро переживавшей в детстве бурный развод родителей, полное отчуждение матери и абсолютно равнодушное отношение отца. Восхитительная харизма отношений Галины Вишневской и Мстислава Ростроповича возникла из внутреннего, очень острого желания научиться любить и жить насыщенно. На этот союз, несомненно, положительное воздействие оказала модель родительских отношений в семье Ростроповича.
    Тут, конечно, стоит добавить, что довольно часто можно говорить о коррекции родительских форматов отношений со стороны более старшего поколения: дедушек и бабушек, берущих на себя роль родителей. В судьбе Галины Вишневской это прослеживается настолько явно, что бабушку без преувеличения можно считать хорошим заменителем родителей. Так же влияние деда помогло при формировании мировоззрения Сартра проигнорировать комплекс безотцовщины, а воздействие бабушки положительно скорректировало направленность жизненных усилий Софи Лорен, в том числе обозначив семейные ценности как основу общего счастья и благополучия.
    Лучшей демонстрацией влияния родительских моделей могут послужить те браки, которые были заключены в силу определенной необходимости. Традиция порой играет роль непрошибаемой стены, скалы, монументального сфинкса, величественно возвышающегося над сознанием. «Отца индийской нации» Махатму Ганди женили по местным обычаям – в тринадцатилетнем возрасте на девочке такого же возраста. Его представления о нравственности и поведении семьянина формировались в первую очередь под воздействием векового благочестия родителей, являвших собой эталон непогрешимости в семейной жизни. Разумеется, законы касты, подавляющая суть религии и атмосфера общины сыграли особую роль, но лишь дополняя родительские нравоучения. Только через годы после свадьбы муж и жена смогли осознать значение акта принудительного объединения в семью, но уже с детского возраста, когда волей старших оказались супругами, вели «предписанный» образ жизни. Наверное, если бы эти понятия не являлись частью внутренней системы миропонимания, безоговорочно и искренне принятой в душу, от внушений было бы не много толку. Но волшебная сила традиционного воспитания состояла для Ганди в вере в смиренную любовь к ближнему, обостренном чувстве чести и честности при невзыскательном образе жизни. В результате Махатма Ганди, пройдя через долгие периоды расставаний, сохранил в семье совершенно не меняющиеся, поразительно теплые отношения. В их центре были любовь и уважение друг к другу, развитые благодаря эмоциональной вовлеченности, подчеркнутому почтению ко всему, касающемуся семьи, и аскетическому подавлению любых желаний, выходящих за принятые нормы жизни. Естественно, что и Кастурбай, жена лидера нации, платила ему тем же, поддерживая мужа не только в тяжелые дни тюрем и голодовок, но и в его необычных решениях, свойственных святым и мученикам. Среди них выделяется абсолютный отказ от материальных ценностей, которым он обрек жену на жалкое существование без какого-либо намека на комфорт, да и на цивилизованный быт вообще. Созданию безмятежных отношений в семье не помешали ни необразованность Кастурбай, ни титаническая общественно-политическая деятельность Махатмы Ганди, забиравшая практически все его время.
    Таким образом, принципы построения семьи родителями, родовые и религиозные традиции или их отсутствие играют основную роль при выборе молодыми людьми формы взаимоотношений между полами. В значительной степени речь идет о воздействии архетипа родителя, который часто оказывает самое сильное воздействие, ибо является неосознанным. В то же время можно говорить о способности зрелой личности провести ревизию родительских отношений, сознательно отказавшись от негативного опыта. Но это больше соотносится со следующим стратегическим фактором семейного моделирования – достижением психологической зрелости.
   
            Психологическая зрелость личности
    
    Большинство тех людей, которые прожили в браке счастливую жизнь, считали его заключение одним из наиболее серьезных жизненных предприятий, может быть, даже самым значительным решением в своей жизни. Счастливый союз у них начинался задолго до его создания и даже задолго до самой встречи с избранницей или избранником. Подготовка к главной встрече в жизни сродни работе ваятеля, который готовит форму для скульптуры. Имея четкое представление о форме будущего творения, мастер, создающий семью, как бы примеряет ее к будущему партнеру, понимая при этом, что, так же как и скульптор, он будет доводить ее до совершенства уже после того, как форма будет отлита. Это представление о форме, способность воссоздать ее в воображении и, главное, различать, когда встреченный претендент ни при каких обстоятельствах не будет соответствовать форме, и можно назвать психологической готовностью к браку. Впрочем, с оговоркой, что тут, как и в других сферах человеческой жизнедеятельности, не должно быть застревания, «зацикленности» на несуществующем идеале, попытках создать форму, которую «технологически» невозможно отлить. Другими словами, внутренняя готовность воспринимать партнера как живого человека со всеми присущими человеку слабостями предусматривает и готовность к компромиссам, готовность ради общего комфорта отказаться от части собственного, привычного. Той части, которая не вызовет изменения личности, не породит навязчивой душевной боли и отказа от своего естества.
    В основе психологической зрелости лежит полное понимание своей стратегической цели в жизни и осознание цели потенциального партнера. Психологическая зрелость личности к моменту встречи является как бы предохранителем успешных отношений в паре. Она заключается прежде всего в осознании ценности самого брака как естественного и логичного объединения двух разнополых существ, берущих на себя ответственность за будущее собственное развитие и воспроизведение своих образов в потомстве. При этом важно заметить, что психологическая зрелость не тождественна возрасту, ее способны достичь и совсем юные пары, тогда как она может оказаться неподвластной и зрелым по годам людям. Стоит прислушаться к Вирджинии Сатир, признанному специалисту по семейному консультированию, схематичные книги-наставления которой вызывают устойчивый интерес в современном мире. «Мне кажется, что многие вступают в брак с людьми, которых практически не знают. Основная причина их союза – физиологическое влечение, которое никоим образом не влияет на совместимость людей во вкусах и интересах», – утверждает психоаналитик, и, вероятно, небезосновательно.
    В самом деле, многие пары имели перед главной жизненной встречей иные связи, не перешедшие на новый уровень с течением времени, не ознаменовавшиеся прикосновением к нетленной любви; к некоторым психологическая зрелость пришла лишь с возрастом. Конечно, можно говорить и более жестко: об отставании в развитии одного из супругов и необратимой попытке ушедшего вперед найти для себя достойного партнера. Однако проблема есть и у «лидеров»: ведь они продемонстрировали психологическую незрелость на начальном этапе своей жизни, во время выбора партнера. Если приводить конкретные исторические иллюстрации, то это Рихард Вагнер, Артур Конан Дойль, Джек Лондон. К ним можно отнести также и Эриха Фромма, который поддался искушению создать семью с сильной и более зрелой женщиной, что через годы начало явно отражаться на его собственном становлении как крупного психоаналитика и мыслителя вообще. В конце концов Эрих Фромм был вынужден пойти на развод со своей первой женой, известным психоаналитиком Карен Хорни. Определенную психологическую незрелость проявила и Галина Вишневская в своих двух неудачных браках.
    А некоторые из мировых знаменитостей так и не сумели вырасти из детских и подростковых переживаний и покинули этот мир психологически не готовыми к брачным отношениям. Примерами пожизненной незрелости, очевидно напрямую связанными с отсутствием семейного воспитания или его перекосами, могут служить Горацио Нельсон, Дмитрий Шостакович, Ги де Мопассан, Генрих Шлиман, Василий Кандинский. Прославившийся причудливыми картинами-фантасмагориями Василий Кандинский прослыл чудаком из-за странностей личной жизни. В восемнадцатилетнем возрасте, не в силах противиться испепеляющей страсти, он женился на своей двоюродной сестре. Этот примечательный факт из его биографии мог бы быть проигнорирован, если бы мастер живописных абстракций уже через несколько лет снова не оказался в плену вожделений. Во второй раз художник чуть не женился на очаровательной молодой немке, однако сбежал за два дня до знакомства с родителями забеременевшей невесты. Наконец, в пятидесятилетием возрасте он связал себя с двадцатилетней красоткой, без сомнения погнавшейся за шикарной жизнью с известным мастером. Даже простое перечисление фактов дает автору право настаивать на пожизненной психологической незрелости художника.
    Значительный интерес представляют случаи ранних браков, ставшие свидетельствами вторичности фактора возраста в психологической готовности к созданию семьи. В первую очередь, это союзы Николая и Елены Рерих, Михаила и Раисы Горбачевых. В некоторой степени к людям, пришедшим к раннему пониманию семейных ценностей, можно отнести Софи Лорен, Марию Склодовскую-Кюри. Принято считать, что ранние браки опасны как раз отсутствием ясного представления о целях создания семьи и соизмерения их с целями каждого из двух основателей союза. Однако не стоит ставить крест на ранних союзах; их успешность зависит не от возраста, а от четкости представлений о своем жизненном пути и устремлениях партнера. Еще, конечно, много значат родительские примеры, воздействующие на подсознание хотя и завуалированным, но все же наглядным способом. На самом деле способность того или иного человека быть успешным в браке с минимальными погрешностями может быть определена уже в период полового созревания.
    Психологически зрелая личность опирается на устойчивые родительские примеры, но может использовать и сформированные в процессе получения информации модели. Действительно, часто речь идет о жестко привитой воспитанием установке на устойчивый брак как на неотъемлемую часть успешной организации жизненного уклада. Например, у мальчика – путем последовательного вырабатывания уважительного отношения к женщине, а у девочки – созданием в ее воображении последовательной цепи образов «хорошая девочка – целомудренная девушка – безупречная жена и мать». Примеров воздействия воспитательной установки предостаточно. Среди известных мужчин примерами могут служить Артур Конан Дойль, Альберт Швейцер, Михаил Горбачев, Андрей Сахаров; среди женщин – Ирина-Ингигерд, Елена Рерих, Белла Шагал, Мария Склодовская-Кюри, Астрид Линдгрен, Агата Кристи. Женских образов, впрочем, во много раз больше, ибо женщину в патриархальном мире стараются в большей степени делать ведомой,  тогда как мужчины, даже в семьях с устойчивыми традициями, стараются создавать себя  самостоятельно. Последнее предусматривает и некоторое отступление от родительских установок при сохранении общей канвы межличностных отношений. Это похоже на то, как разные архитекторы по-разному видят фасад здания, однако каждый из них предельно аккуратно отнесется к возведению фундамента. Показательными примерами тут могут быть Николай Рерих, Марк Шагал или даже Эрих Фромм, которые, имея перед собой образцы отношений, старательно вырабатывали собственные черты, часто входящие в противоречие с родительскими. Но также естественно, что привитые положительные установки возможны лишь в полных и полноценных, близких к гармонии семьях. Ибо для матери-одиночки, отчаянно борющейся за существование свое и своего ребенка, или у отца-алкоголика слишком мало шансов вызвать интерес к своим советам. Ведь не зря считается, что полноценная семья является едва ли не единственным местом на земле, где возможна гармония и где гармонию ищут. Только в семье действует правило всеохватывающего обмена: эмоционального и энергетического.
    Пожалуй, классическим примером действия воспитания можно считать рыцарские установки Артура Конан Дойля, привитые ему в детстве матерью; в результате этих подсознательных совершенно четких формулировок у него сложилось благоговейно-чуткое и подчеркнуто уважительное отношение к женщине. Хотя это внутреннее чувство само по себе еще не является достаточным для счастливого брака, оно стало в случае с английским писателем главной предпосылкой, дорожным знаком, указывающим путь к полноценной семье и счастью.
    Достойным внимания кажется тот факт, что большинство успешных браков среди известных людей представляют собой союз людей из среды с особыми закономерностями. У счастливых семей есть, как правило, собственные системы, особая, ими выработанная архитектура взаимоотношений, копировать которую не всегда удается. Во-первых, это выходцы из семей, в которых духовные ценности преобладают над материальными достижениями человечества. Во-вторых, это те семьи, в которых большое значение придавалось воспитанию, где слова «Бог», «Творец», «Природа» и их эквиваленты не были пустым звуком. И наконец, в-третьих, это семьи с высоким уровнем если не интеллекта, то способностей, что благоприятствует не только усвоению знаний, но и уважительному отношению к человеку вообще. Стоит заметить, что речь идет не о формальной образованности и наличии дипломов, а об образовании как системе знаний о мироздании и готовности воспринимать Природу как целостный мир (макрокосм), взаимосвязанный с микромиром каждого человека и вообще живого существа. Иерархия в системе ценностей остается крайне важным фактором при создании собственной успешной семьи. Например, вспомним Альберта Швейцера, для которого приоритеты с детства выстраивались в следующим порядке: «Отец, Иисус, Бах, Гете».
    Означает ли это, что настоящая любовь может оказаться недостижимой для человека необразованного или живущего примитивными ценностями. Вовсе нет, так как каждая личность способна демонстрировать рост и развитие, а любовь-страсть, легко рождающаяся в каждом, может перейти со временем на новый, более высокий уровень взаимного понимания и вырасти до великой любви – при условии искреннего стремления к этому каждого из двух сердец. Кроме того, постановка совместных целей и принятие их в качестве семейных ценностей способны играть роль предохранителя – не столько сдерживающего фактора для одного из членов семьи, сколько фактора концентрации внимания и усилий на каком-нибудь понятном обоим ориентире. В наиболее показательной тривиальной версии это можно наблюдать в семьях политиков или военных, где достижение высокого государственного поста или звания захватывает участников процесса борьбы, заставляя сосредотачиваться на игре и испытывать азарт, в то же время пропуская мимо сердца трудности, выпадающие на долю борцов. Такие семьи бывают крепкими и сплоченными, несмотря на иллюзорность достижений, которые, однако, как сладкая сказка, захватывают, околдовывают не только пару, но и их потомство, создавая целые династии упорных служителей войны или изобретательных политических деятелей. Все их время уходит на борьбу, и только семья служит для восстановления сил, где возможно и расслабление сознания, и переключение внимания на более понятные и земные ценности. Таким образом, жизнь приобретает смысл, все время и пространство разделяется на понятные циклы, создавая несложную формулу отношений, отличающуюся в разных семьях лишь оттенками. Это тоже следствие установок, которые позволяют выгодно оттенять даже недостаточный уровень психологической зрелости мифическими атрибутами равновесия. Такие пары похожи на велосипедные тандемы: пока седоки яростно крутят педали, простейшая двухколесная машина несет их вперед, причем неважно, к какому ориентиру.
    К сожалению, на практике один из двоих слишком часто становится слабым звеном – в силу недоразвитости личности. А иногда и обоим горизонт заслоняет убийственная преданность мещанским символам. Поэтому довольно часто, когда человек приближается к понятной ему цели, его внимание начинает рассеиваться в поисках иного, более яркого маяка. Случается, что такой ищущий неразборчив, и тогда, казалось бы, преуспевающий и уважаемый в своем социальном микромире человек становится жертвой собственной дезориентации, или другими словами, жертвой недоразвитости собственной личности. Семья способна тут играть роль тихой гавани, но лишь тогда, когда семейные ценности изначально на шкале занимают более высокое положение, чем те мнимые ориентиры, к которым устремлялись охваченные азартом люди. Только оказавшись у итоговой черты, человек способен осознать, что все должности и звания, материальные ценности и приобретения – ничто в сравнении с семейным счастьем и любовью. Чаще же бывает, что, насытившись одной страстью, обезумевший представитель цивилизации движется дальше в поисках другой, как он полагает, любви. Этот губительный и разрушающий его личность самообман и быстро испаряющиеся миражи со временем становятся детонатором души, подрывая в ней данные Природой способности к великим чувствам. И естественный удел такого человека – остаться опустошенным и покинутым, лишенным сил и подлинного счастья, не познавшим блаженства духовного единения.
    Здесь намеренно не рассматриваются те прозаичные ситуации из жизни безнадежных обывателей, когда, скажем, супруг готов жертвовать интересами семьи ради распития пива в кругу приятелей, постоянно сменяющих друг друга футбола и рыбалки, а жена, будучи не в силах отказаться от сладких плюшек, сама становится похожа на плюшку. Или увлекаемая сомнительными подружками, проводит с ними долгие часы в пустопорожних беседах, доверяя к тому же семейные тайны чужим ушам. Удел таких людей – вечная борьба за то, чтобы отыскать собственное «я», и сопутствующие этой борьбе бои за сохранение семьи. Психологическая зрелость личности выражается, прежде всего, в понимании и признании первостепенного значения семьи в жизни, четкого осознания того, что лишь в семейном гнезде есть люди, действительно заинтересованные в твоем развитии, действительно родные души, готовые согреть и одновременно сами жаждущие искреннего тепла. Психологическая зрелость личности включает в себя и осознание необходимости компромисса для развития семьи, и понимание его границ. Семья – не жертвенный алтарь, на который один приносит свою душу, пускает себе кровь ради другого. Семья – наиболее могучая, проверенная временем форма совместного существования, как минимум, для двоих, а при условии создания традиций рода – ноев ковчег для очень многих людей. Великая любовь не может быть даром Божьим, она должна развиваться вместе с личностью каждого из объединивших свои сердца. К великой любви надо быть готовым. И вовсе не зря утверждал Леонардо да Винчи, что великая любовь есть дочь великого познания!
    Необходимость предварительного исследования полоролевых установок всегда оставалась важнейшим элементом моделирования будущей семьи. Присутствие такого беспристрастного анализа является основным свидетельством психологической зрелости личности. Потому что как раз нестыковка, неприятие навязываемых ролей внутри пары чаще всего являются предвестниками появления внутри плода, еще великолепного внешне, червя, который разрушит мнимую идиллию изнутри.
    Если вновь попытаться проиллюстрировать случаи психологической инфантильности, то стоит обратиться к истории жизни Генриха Шлимана. Легендарный первооткрыватель Трои, чье детство было омрачено неприятием отца, не понимал природы семейных отношений. Несомненно, причиной этого явились сложности в отношениях его родителей. Как рассказывает один из биографов археолога, Генрих Штоль, Шлиман считал отца виновным в ранней смерти матери и относился к нему с неприязнью. Возможно, именно тут следует искать первоисточник его семейной импотенции. У Шлимана сформировалось четкое убеждение, что отец отравил ему детство, и это убеждение являлось одним из самых сильных стимулов его активной деятельности. Но у истории печального детства есть оборотная сторона: Шлиман вырос акцентуированным на собственные достижения, хотя и не научился строить отношения с женщиной на уровне чувственности, душевных переживаний и эмоционального обмена. Он вырос черствым и шаблонным, желающим, чтобы женщина видела его достоинства, однако с глубоким внутренним сомнением он воспринимал в представительницах противоположного пола личность, живого человека с меняющимися чувствами. Поэтому первая попытка Шлимана создать семью (для такого шага существовали как внутренние побуждения, так и социальная норма) в период реализации себя как предприимчивого коммерсанта оказалась крайне неудачной – как кажется, вследствие формального выбора жены. Будучи почтенным бизнесменом и отдавая делу всю свою энергию, Генрих Шлиман не особо задумывался о глубине отношений между людьми, о любви, к пониманию которой его не приблизили с легкостью заработанные миллионы. Сделав ставку на «не обладающую ни богатством, ни красотой» Екатерину Лыжину, он долго добивался руки искушаемой благополучием и деньгами простой девушки. В конце концов преуспевающий бизнесмен тридцати восьми лет добился желанного «да» у едва оформившейся восемнадцатилетней особы, но получил лишь новую головную боль в виде механических отношений, которые со временем дошли до полного отчуждения.
    Попытавшись найти семейное счастье во второй раз (Шлиман в то время уже занимался эпохальными поисками гомеровской Трои), он в точности повторил свою прежнюю ошибку: одержимый великими идеями человек почему-то был уверен, что любовь в семье сложится в процессе совместной жизни. Поразительно практичный в бытовой жизни и вопиюще незадачливый в интимных отношениях обладатель миллионов создал некий шаблон будущей жены. Среди прочего, по его словам, она должна была обладать «ангельским характером», быть «пусть бедной, но образованной» и обязательно «любить Гомера». «Может быть, вам знакома какая-нибудь сирота, – писал он своему греческому другу, – дочь ученого, вынужденная служить гувернанткой, обладающая нужными мне качествами».
    Семья в иерархии жизненных приоритетов Шлимана занимала даже не второе место, поэтому он допускал выбор спутницы жизни «вслепую», как выбирают собаку – по экстерьеру – или заказывают автомобиль, ориентируясь на необходимые технические характеристики. Самым изумительным моментом второй женитьбы Шлимана стало игнорирование предупреждения, которое он получил, тестируя будущую жену, словно профессор студентку. На вопрос Шлимана: «Почему вы хотите выйти за меня замуж?» – еще не научившаяся лгать Софья Энгастроменос смущенно ответила: «Такова воля моих родителей: мы бедны, а вы человек богатый». Но Генрих Шлиман пережил и такой ход: просто не обратил на это внимания, слишком уж ему нужна была хозяйка в доме, слишком он, истощенный своими поисками, надеялся обрести с кем-нибудь внутренний покой. Может быть, все и получилось бы, если бы сам Шлиман полностью перестроился и если бы изначально в отношениях не были замешаны деньги. Но тридцать лет разницы и глубокая эмоциональная пропасть, над которой был ловко выстроен мост из денежных знаков, долгое время скрывали внутреннее противоречие и абсурдность этого союза. Софья в первые годы с охотой принимала участие в раскопках и порой даже играла роль хорошей жены. Но в один момент все неожиданно рухнуло, и престарелый ученый, которого боготворило полмира, обнаружил, что живет с совершенно чужим ему человеком, к тому же беззастенчиво пользующимся его средствами. Стареющий археолог прозрел, но лишь для того, чтобы умереть на мостовой. Чем не типичный сюжет незрелых отношений, которые через годы почти в точности скопируют Василий Кандинский и Нина Андреевская?! И мудрость, и глупость повторяются в этом мире с удивительной цикличностью.
    Примерами психологической незрелости и ложных надежд в браке могут служить такие печально известные пары, как Сергей Есенин и Айседора Дункан, Владимир Высоцкий и Марина Влади, Михаил Булгаков и Татьяна Лаппа, Альбер Камю и Симона Не. К сожалению, подобные пары составляют большинство. Ни один из двоих участников таких союзов не отличается способностью создать и поддерживать на плаву лодку семейного счастья, либо деформированные представления о семье одного из пары не позволяют ей развиваться. Фальшивые установки и фетиши вместо позитивно сформированных представлений о браке служили и служат теми подводными рифами, которые уничтожают флотилию отправившихся за счастьем суден.
    Еще одним измерением психологической зрелости является общая линия поведения супругов после формирования семьи, в частности реакция каждого из них на раздражители. Хотя главным образом это касается соблазнов интимного плана, диапазон раздражителей может быть гораздо шире. Другими словами, говоря о психологической зрелости семьи, мы подразумеваем, в том числе, и готовность каждого из супругов к подавлению. С некоторой натяжкой можно допустить, что небольшая часть предельно увлеченных личностей, преимущественно с глубоко укоренившейся в сознании системой внутренних законов нравственности и высокой этики, не испытывали каких-либо стремлений, уводящих от семьи или прямо ведущих к ее разрушению. Это, как правило, личности с обостренным самосознанием, и среди них могут быть как фанатично преданные семейным догмам люди, так и абсолютно отвергающие союз мужчины и женщины. К первой когорте могут быть отнесены Николай Рерих и Альберт Швейцер, ко второй – Исаак Ньютон и Никола Тесла.
    В то же время необходимо выяснить, каким на самом деле может быть приемлемый для каждого из супругов порог подавления, то есть до какого момента подавление приносит пользу семье, не искажая психику каждого из партнеров? Если мы рискнем вспомнить Зигмунда Фрейда с его колким замечанием, что в основании цивилизации лежит постоянное обуздание человеческих инстинктов, то сама по себе идея подавления не покажется слишком жесткой. Более того, известный философ Герберт Маркузе взял на себя смелость заявить следующее: «Основные инстинкты человека, беспрепятственно преследующие свои цели, несовместимы с любыми продолжительными объединениями ради самосохранения: они разрушают даже там, где соединяют. Неуправляемый Эрос так же губителен, как и его неумолимый двойник – инстинкт смерти. Разрушительная сила обоих инстинктов проистекает из их стремления к удовлетворению, которое культура дать не способна, – удовлетворению как самоцели – в любой момент». Впрочем, эта мысль не является революционно новой: великий русский философ Николай Бердяев еще в начале XX века утверждал, что «когда сладострастие становится самоцелью, оно приводит не только к разврату, но и к разрушению личности». К сентенциям этих мыслителей можно присовокупить опыт развития человека. Никто не станет отрицать, что на том участке истории эволюции homo sapiens, который не вызывает у нас сомнения, общественной моралью женщине было позволено гораздо меньше, чем мужчине, то есть ее традиционный уровень подавления под воздействием доминирующей морали всегда был выше мужского, всегда являлся сдерживающей силой, сохраняющей семью. Между тем мы хорошо знаем, что истинное влечение женщины ничуть не меньше мужского. «Женщина является самкой в той мере, насколько она себя таковой ощущает», – говорит Симона де Бовуар, как бы намекая на то, что внутренняя установка для женщины является определяющей силой. Вот что сообщает психоаналитик Вирджиния Сатир: «Я не верю, что есть женщина, которую физиологически привлекает лишь один мужчина», добавляя при этом, что «в каждой паре есть три составляющие: я, ты и мы» и что «степень любви между супругами зависит от того, как эти двое справляются с тремя частями». Другими словами, в какой мере действуют установки каждого, в такой мере определена ценность самого союза. При этом женщина в силу исторически сложившегося большего опыта подавления может нести гораздо больший груз духовности, чем мужчина с его нередко поощряемыми обществом полигамными устремлениями. Но можно не сомневаться: чем более весомой является духовная составляющая брака, чем большее ощущение ценности отношений с конкретным близким человеком, чем сильнее внутренняя установка на семейный союз, тем меньше желания реагировать на внешние, находящиеся за пределами семьи раздражители. Естественно, что сил семье может добавить господствующие в общественном сознании установки, развитые благодаря пропаганде, установкам государства и мнениям интеллектуальных или духовных лидеров, а также религии. Религиозная философия Востока учит, что вожделение, если оно не контролируется волей, выходит за пределы семьи. Страсть не может быть удовлетворена, как огонь не может быть полностью насыщен дровами. Стоит подумать над этим.
    Болезнь или внезапная немощь одного из пары подтачивает устои семьи гораздо больше, чем нищета или различные взгляды на решение определенных проблем. Но часто беда оказывается и тестом на зрелость партнеров. Жизнь не всегда является радостным путешествием, наполненным фейерверками и искристым ощущением счастья. Хотя в значительной степени каждый сам является творцом собственного счастья, человек нередко становится заложником испытаний или своих собственных, совершенных ранее поступков. Жизненные испытания, как долгие хмурые дожди, смывают с жизни налет праздника, заставляют проявиться душу, снимая налет наигранности и позерства, у одних подчеркивая высокие качества, у других выявляя черствость и неспособность любить. Марк Шагал, Артур Конан Дойль или Михаил Горбачев, столкнувшись с фатальными обстоятельствами, пронесли вечный огонь любви и единства со своей второй половинкой до конца, другие быстро сдались, показали гнилость натуры и психологическую недоразвитость, ибо никогда не любили. Любопытна история, случившаяся с Марком Бернесом, который, узнав о смертельной болезни жены, даже перестал навещать ее в больнице (боясь заразиться), хотя они вместе прожили добрых двадцать пять лет. Рак, невидимое и ненасытное чудовище, поглотил ее буквально за два месяца, и в этом далеко не последнюю роль сыграли нескончаемые любовные похождения супруга. Говорили, что он цинично выбросил все вещи умершей жены, чтобы избавиться от фобии заражения, которая преследовала его всю жизнь и… настигла, как волна неизменно настигает пловца. И по грустной, но, кажется, справедливой иронии судьбы, годы спустя ему досталась та же болезнь и те же страдания… Природа знает множество способов возмездия, и «энергетические болезни», которые называют неизлечимыми или роковыми, всегда будут сопровождать род человеческий, независимо от уровня развития медицины, игнорируя достижения цивилизации.
    Позитивная установка на семейные ценности является психологической основой счастливого брака, одним из основополагающих принципов построения успешных отношений в паре, а также определяющим фактором и составляющей психологической зрелости личности. Хотя позитивная установка на успешный брак чаще всего может сформироваться под воздействием привычной модели отношений родителей, в ряде случаев она может быть противоположной родительской модели. Например, в том случае, когда родительский формат отношений не принимается, и вместе с его отвержением часть людей начинает поиск иной, более удачной формы взаимоотношений. Примерами, взятыми на вооружение, могут стать отношения героев любимых книг или кинокартин, но образцом для подражания порой способна выступить и реальная семья. Последнее гораздо лучше, так как ни одна виртуально-сказочная версия не даст искателю полного набора представлений о сложностях и психологических препятствиях, через которые необходимо пройти для создания счастливой семьи. Однако в любом случае позитивная установка стимулирует к укреплению семейного очага, самосовершенствованию в качестве супруга.
    Положительная психологическая установка на собственный брак, среди прочего, является прямым отражением внутренней веры. Вера во всяком виде деятельности обладает фантастической силой, благодаря которой даже малообразованные люди, носители минимального набора знаний неожиданно обретают крылья и взмывают в облака творческой фантазии, создавая новые формы самовыражения. Что же касается брачных уз, то если установка на создание успешной и счастливой семьи имеется у обоих членов, союз наверняка принесет радость любви и взаимопонимания каждому, а любые проблемы будут решены совместно.
    Естественно, позитивная установка предопределяется добрачным периодом жизни, ростом тайного, но устойчивого желания создать счастливую семью. Часто первичной мотивацией такой сосредоточенности на счастливых отношениях в паре становятся постоянные проблемы отношений отца и матери и связанное с этим желание не только избежать грязи и нечистоплотности в отношениях, но и спрятаться от окружающего мира в уютном гнезде для двоих, заботливо и с неподкупным энтузиазмом свитом своими собственными руками.
    В то же время нельзя не сказать о важности внутренней свободы. Так как свобода необходима для развития личности, то она совсем не сдерживает развития семьи, ибо подлинная семья – это уверенная команда единомышленников, состоящая из способных и стремящихся к развитию самодостаточных личностей. Развитие одного не может и не должно сдерживаться другим, и поэтому стремящейся к счастью паре нет смысла опираться на какие-либо формальные условия в виде фиксированных записей, договоров, заверенных нотариусами. Истинная любовь свободна от любых пут, она скрепляется невидимыми нитями и зиждется на внутренней притягательности отношений, которые обогащают каждого.
    Любопытный вывод на основе ряда наблюдений и опросов был сделан психоаналитиком Холом Тейлором, который проникся уверенностью в том, что в счастливых супружеских парах партнеры приписывают друг другу больше положительных черт характера, чем самим себе. Успешные строители семьи из числа известных исторических личностей полностью подтверждают исключительную важность такой психологической установки. Более того, в выдающихся парах чаще всего партнеры старались просто не замечать или игнорировать негатив, присутствующий в их «половинках».
    Козима Вагнер всегда пропускала мимо ушей брюзжание композитора по поводу евреев, не замечала неспособности Вагнера объективно оценить других талантливых людей, чему мешало непомерное тщеславие и болезненный комплекс, вынесенный из глубокого детства. Михаил Горбачев прощал жене определенную узость ее кругозора, не позволяющего панорамно оценить окружающий мир; зато свое внимание он сосредотачивал на лучших качествах своей избранницы. Он всегда считал, что она лучше, чем он сам, разбирается в людях и более тонко понимает природу межличностных отношений. Андрей Сахаров неизменно с восторгом отзывался о Елене Боннэр, говоря, что, наделенная поэтической душой, она открыла ему мир совершенного звучания слов. Мария Склодовская-Кюри всегда видела в Пьере прежде всего великого ученого, но никогда не замечала рассеянного нерасторопного мужчину; он, в свою очередь, поощрял в ней исследователя, не особо заботясь о том, чтобы жена соответствовала эталону женственности. Он прощал ей то, чего ей недоставало, понимая глубинные проблемы ее неестественной сосредоточенности на достижениях. В любом случае, позитивная психологическая установка на союз предполагает, среди прочего, отказ от завышенных требований к партнеру.
    Вообще же стоит заметить, что мир развитой цивилизации является для семьи вызовом, неблагоприятной для развития, а в некоторых случаях даже основательно испорченной средой. Тот, кто это понимает еще до создания союза, кто настроен на борьбу за личное счастье и рассматривает семью как труд, реализацию напряженных усилий по созданию уютной душевной идиллии, тот способен победить обстоятельства, не поддаться искушению, продемонстрировать колоссальное терпение, которое в конце концов должно привести к гармонии.
    Безусловно, религия или принадлежность к определенной специфической группе людей, руководствующихся жестким набором правил, существенно влияет на сохранение семьи. Но вместе с тем стоит признать, что это влияние не больше, чем внутренняя установка, так как первое требует всего лишь не нарушить созданного ранее, а вторая – это сознательный труд, решение активно действовать, чтобы превратить семью в некую капсулу со своим, только ее членам понятным климатом. Тот, кто с самого начала взялся создавать свою семью, в итоге получает союз, похожий на мощную, действующую автономно от окружающего мира подводную лодку, способную бороздить просторы планеты без оглядки на окружающих. Наши герои также подтвердили это своей жизнью. К примеру, неуклонное следование Эрихом Фроммом религиозным правилам не уберегло его союз с Карен Хорни, а вот принадлежность Николая и Елены Рерих к масонской ложе определенно положительно подействовало на крепость семьи, но это произошло скорее потому, что влияло на первичную установку, формирующуюся задолго до брака. Точно так же кастовая принадлежность Махатмы Ганди явилась своего рода амортизатором при создании прочной семьи.
    Наконец, завершая тему психологической готовности к браку и позитивной установки на активную созидательную деятельность в семье, хотелось бы вспомнить одну азбучную истину, которая и для самого автора однажды стала откровением. Как-то во время работы над этой книгой у автора состоялся любопытный разговор с женой, с которой на тот момент они уже прожили двадцать вполне счастливых лет, и готовились отметить это важное событие. Одна ее фраза, сказанная легко и убедительно, стала для автора самой душистой эссенцией брака как такового, а заодно и подтверждением верности высказанных выше предположений относительно принципов строительства успешного брака. Так вот, она поведала о своем стратегическом принципе приблизительно так: «Если бы случилось так, что я вышла бы замуж за другого человека, то и тот другой человек был бы со мною счастлив, потому что с самых ранних лет я готовилась осчастливить того, с кем собиралась быть вместе в течение всей жизни, жаждала создать крепкий и счастливый союз, была внутренне готова к компромиссам и, наконец, всегда пребывала в уверенности, что так оно и будет».
   
            Духовная доминанта
    
    Непременное преобладание духовного начала над остальными сферами является необходимым условием создания счастливой пары. То, что у людей длится от нескольких месяцев до нескольких лет, называется страстью. Истинная любовь приходит лишь тогда, когда все эмоционально переживаемое одним человеком, проходя через сознание спутника жизни, как через уникальный, находящийся внутри человека прибор, преобразовывается в его переживания, в неотъемлемую часть его жизни. Духовная близость и духовное единение являются непоколебимой силой, позволяющей парам пережить самые трудные испытания и пройти через любые удары судьбы. «Ты – это я», – говорил Андрей Сахаров Елене Боннэр. Ирина Шостакович, жена выдающегося композитора, очень простыми словами выразила эту грань духовности, когда на вопрос: «Как он к вам относился?» – ответила: «Как к части самого себя».
    Преобладание духовного характерно для развитой личности, но осознание того, что духовное стоит выше всех остальных плоскостей человеческого общения, может позволить сознательно прийти к собственной духовности и достичь духовной доминанты в браке. Наконец, духовное общение – и это подтверждают лучшие пары – дает больше эмоций, красок и колорита, чем более понятные для большинства сексуальные отношения или радость побед на материальной плоскости жизни. Хотя героями этой книги стали люди с высокими интеллектуальными способностями и стремлением к самореализации, это не означает, что путь к счастью открыт исключительно развитым личностям. В основе духовного единства могут лежать религиозные правила, уважение к роду и системе ценностей определенной общности людей, приверженность какой-либо системе и тому подобное. В то же время любая пара с несоответствием духовных миров обречена, хотя духовный разлом одного из двоих при напряженной работе, упорстве и терпении может быть преодолен. Примером обреченности такого брака может служить союз Антуана де Сент-Экзюпери и Консуэло, в котором писатель показал себя увлекающейся личностью, не умеющей и не желающей развиваться. На роль примера преодоления духовного разлома, строительства мостика навстречу друг другу через пропасть непонимания могут претендовать пары Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус или Карло Понти и Софи Лорен.
    Иногда объединенное духовное начало воспринимается как исключительный взгляд в одну сторону. Но это вовсе не подразумевает сходного мышления, одинакового восприятия действительности. Искусство объединения Инь и Ян относится как раз к такой форме взаимного дополнения, когда каждый пол играет свою исключительную роль, проявляя возможности на платформе равенства и искреннего желания роста личности партнера. Мужское духовное начало всегда было направлено на расширение пространства присутствия, как бы развитие вовне, открытие и покорение новых плоскостей бытия, тогда как женское – на закрепление достигнутого мужчиной, укрепление его завоеваний, сохранение и пополнение его духовной силы за счет своего более устойчивого энергетического начала. В итоге мужская сила пополняет энергетические хранилища Вселенной, тогда как только женская позволяет получить к ним доступ и воспользоваться необъятным вместилищем возможностей. Мужчина способен достигать высокой цели преимущественно тогда, когда женщина научается насыщать его разум, делать его оружие отточенным, а руки уверенными. Различия мужской и женской психики при объединении позволяют принимать наиболее верные решения, и это тоже результат духовной доминанты в семье.
    Пристальный взгляд на успешные пары, отмеченные печатью счастья, говорит о том, что великая любовь подвластна лишь тем людям, которые осознают необходимость трудиться в браке и способны рассматривать его как строительство вдвоем незримого духовного сооружения. На любом отрезке своего жизненного пути счастливые пары находятся приблизительно на одном уровне мировосприятия и испытывают одинаковые эмоции по отношению друг к другу и к окружающим. Это не имеет отношения к интеллектуальной сфере, а скорее относится к области душевного, сердечного. Духовная доминанта не только усиливает эмпатическую связь, но и своим неизменным присутствием заметно ослабляет роль других, так сказать, земных составляющих брака, прежде всего эротической сферы и власти быта. Совместимый, а еще лучше, построенный совместно духовный мир, является самым мощным связующим звеном между мужчиной и женщиной.
    Если любовь-страсть доступна практически каждому, то любовь сакральная и всеохватывающая, основанная на здоровой, просветленной духовности дается только готовым к ней, стремящимся к космическому взаимному проникновению друг в друга. Философы утверждают, что любовь-страсть, основанная преимущественно на непреодолимом влечении к наслаждению, скоро исчерпывается, если не растет духовная составляющая отношений. Как при страстном слиянии двух тел они кажутся единой плотью, так и при приходе подлинной любви два духа сливаются воедино, становясь вдвое сильнее, самодостаточнее и счастливее. Это напрямую связано с долгом и ответственностью друг перед другом, а также с соблюдением принципа равенства членов союза. Крепкая духовная связь между супругами нивелирует действие негативных раздражителей, – другими словами, преобладание духовного начала над остальными сферами жизни позволяет не замечать либо сознательно игнорировать разрушительные для семьи импульсы, которые с развитием цивилизации поступают извне все чаще и настойчивее.
    Кто-то может возразить: ведь существуют успешные пары, в жизни которых духовный мир не является первоосновой отношений. Действительно, если кто-нибудь рискнет заглянуть в окна домов примитивных мещанских семей, наверняка удивится установленному порой равновесию. В этом есть доля правды, ведь у каждого свое собственное мерило счастья. Реализация совместной страсти к накопительству, обоюдное влечение к материальным ценностям могут создать эффект успешности брака. Супруги даже могут считать себя счастливыми. Но неспособность вовлечь в отношения внутри пары духовность, ограничение отношений телесным и душевным единством создает неполную картину самого человека, троичного по своей сути. Эта недостаточность действительно может не ощущаться в примитивных союзах, где никто не стремится к самореализации личности. Но такие союзы ослаблены изначально. Не говоря уже о царстве суеты и хаоса в их внутреннем укладе, ведущем к потере здоровья и сил. Вследствие узости взглядов на мир слишком часто духовная недостаточность приводит к легкому разрыву и без того тонких связующих нитей, потому что податливую на любой раздражитель плоть и восприимчивую душу не сдерживает воля духа. Отсутствие духовности несет в себе и другие вызовы семейным отношениям: безудержную страсть и жажду новых, все более сильных ощущений. Конечно, наличие детей, совместного хозяйства и т. п. может в какой-то степени сдерживать подобные порывы. Но это слишком непрочные цепи, чтобы уберечь бездуховного человека от им же расставленных ловушек. Рано или поздно он обнаруживает, что попал в капкан, который разрушает его непрочную семью. Во главу угла в таких семьях поставлен, как правило, быт, достижение материального благосостояния. Но такая жизнь похожа на существование в закрытой зоне, например в колонии амеб, и когда «одноклеточные» люди случайно выпадают из него, зайдя за ограждение, наступает прозрение, похожее на отрезвление. Представители упрощенного мира, когда открывают другой, более богатый и насыщенный красками, понимают, что их бессодержательная жизнь не является счастьем, а мираж успеха тотчас исчезает, оставляя перед глазами горькое марево ложных ориентиров и надуманных ценностей. Такие союзы могут казаться прочными лишь на первый взгляд, на самом же деле они чрезвычайно уязвимы и склонны к саморазрушению.
    К тому же духовная доминанта играет в союзе мужчины и женщины еще одну, может быть самую главную, роль. Именно превосходство духовного над всеми остальными формами связи двух разнополых существ дает им возможность вовремя переходить на иные возрастные уровни, оставляя сосредоточенность друг на друге и на самой семье неизменной. Одухотворенность отношений позволяет избежать как невротической потребности в любви и сексе, так и охлаждения. Духовная наполненность помогает сохранить любовь-страсть и избежать навязчивого желания постоянно менять партнеров. Духовность является предвестником гармонии и баланса, фундаментом, на котором может быть построено семейное счастье. Неслучайно Леонардо да Винчи утверждал, что истинная любовь является производной познания. А чем является познание, если не идентификацией духовного начала?
    История оставила бесчисленное множество примеров, когда священный нимб духовности сохранял союзы мужчины и женщины, придавая им божественный блеск избранности. Большая часть героев этой книги сумела создать счастливые семьи благодаря тому, что поставила духовность над всеми остальными сферами жизни. Способность семьи развиваться и сдерживать натиск стремления вкусить от запретного плода на том и стоит, что духовность выступает универсальной защитой от подобной опасности. Прийти к осознанному включению духовного, в свою жизнь человек может самыми разными путями.
    Любопытен пример Артура Конан Дойля, который с детства навеки был очарован рыцарскими романами и считал себя рыцарем. Суровая проверка этих принципов произошла, когда он имел двух детей от жены, к которой чувствовал глубокую привязанность и, возможно, любовь, несколько отличную от любви – страсти, но являющуюся тем центральным стержнем чувства, что навечно объединяет души. И вот в этот период, в возрасте почти тридцати восьми лет, известный и уже вкусивший славы писатель встретил другую женщину, двадцати четырех лет, к которой почувствовал непреодолимую страсть. Рыцарь устоял, хотя борьба не раз вызывала в нем смятение: он находился между больной туберкулезом, стойкой и упорной, готовой для него на все женой и молодой женщиной, любившей его неистово и страстно. «Я вступил в единоборство с дьяволом, и я победил», – изрек создатель бессмертного детектива Шерлока Холмса. И разве не было в этой истории самогипноза, отчетливого самовнушения, осознанного намерения бороться за однажды выстроенную систему ценностей?! Для писателя это был тупик: поддаться охватившему его желанию или играть со своей психикой в опасную игру. Вот истинное испытание семьи как системы ценностей, после которого появляются все основания сказать, что семья сама по себе и была подлинной любовью, а страсть – только самообманом. Но страсть может оказаться первой фазой движения к большой любви, а может стать и неожиданным тупиком для дальнейшего развития отношений. Одним словом, страсть сама по себе – еще не любовь. Артур Конан Дойль хорошо понимал это, поэтому и сохранил с возлюбленной платонические отношения. И как знать, чем закончилась бы связь с этой женщиной, пойди он на разрыв со своей женой.
   
            Между духовной и телесной красотой
    
    Сама по себе теория бьютизма до удивления проста: физическое совершенство, подтвержденное укоренившимся
    на том или ином отрезке времени общественным мнением, призвано привлекать. В социальном плане красивым «больше везет»: им многое сходит с рук, им дают больше шансов. В любви-страсти они победители, у них много поклонников или поклонниц; привлекая красивых, они сами выбирают более привлекательных. Любопытно, что некоторые приверженцы бьютизма пошли так далеко, что даже представляют парад пар, составленных по фотографиям. Это опасное занятие, поскольку оно подбрасывает современному обществу отравленную наживку в виде предательского стереотипа. Выше уже говорилось о том, что внешняя привлекательность действует лишь на первичном уровне восприятия, формы призваны привлечь внимание, заставить обратить чей-то взор в твою сторону, совершить первый шаг. И у тех, для кого критерий привлекательной наружности становится первым и последним одновременно, шансов создать успешную семью практически нет. Одним из практических подтверждений этого может быть умопомрачительное количество разводов и разрывов в так называемых «звездных» парах в шоу-бизнесе или даже в пределах только одного Голливуда. Это довольно легко объяснить, потому что господство в замкнутых сообществах ложных установок очень сильно, так как поддерживается искусственно сформированным вниманием, когда лишенные духовного обаяния, а порой и просто примитивные люди благодаря коммерциализации процесса оказываются «на виду» у миллионов усилиями имиджмейкеров и специалистов по созданию брэндов. Их охватывает иллюзорное ощущение собственной значимости, кураж, а интерес следящих за их жизнью современников стимулирует их совершать экстраординарные поступки во всем, в том числе и при создании семьи. Вероятно, достаточно часто они сами следуют все тем же навязанным спросом на формы, пока не оказываются в ловушке собственных заблуждений. Поиск «достойной красоты» оборачивается леденящей пустотой в отношениях двух людей, отчуждением и неминуемым разрывом. Дополнительным «проблемным» фактором становится заметно выросшее число соблазнов, что особенно характерно для участников современного кино. Превращая свою роль в реальные отношения, артисты разрушают все то, что было у них прежде. Порой кажется, что они самые несчастные люди, ибо вознесенные мимолетным успехом на вершину славы, часто бывают ослеплены мнимыми ценностями, упуская свой шанс в любви. А самое удивительное то, что люди, не сумевшие сформировать важных установок в детстве, чаще всего оказываются неисправимы; семья для них становится неестественной формой обитания индивидуума.
    Хотя физические формы не могут доминировать над духовной красотой, стоит обратить внимание на действие визуальной привлекательности при формировании союза мужчины и женщины. Первичные сигналы, посылаемые друг другу бессознательно еще при знакомстве (а порой, и до знакомства), являются важными, потому что определяют круг персон, в рамках которого осуществляется главный выбор жизни. Теория бьютизма при создании семьи срабатывала всегда, но для счастливых пар область ее действия ограничивалась первыми мгновениями, дальше в ход шла другая теория, определяющая уровень развития личности. Николая Рериха покорила открыточная красавица Елена Шапошникова, Альберт Швейцер обратил внимание на свежее очарование молодой Елены Бреслау, Марк Шагал был сражен стрелой амура, увидев глаза Беллы Розенфельд, Рихард Вагнер был одержим формами повзрослевшей Козимы фон Бюлов, которую он помнил еще угловатой девочкой. Этот список бесконечен, потому что сияние женского обаяния и прекрасный аромат молодости пленяли слишком многих – но не ослепляли тех, кто собирался создать настоящую семью, начав игру с судьбой за свое счастье.
    В качестве небезынтересного примера воздействия первичных сигналов и их трансформации при формировании окончательного выбора можно привести рассказ первого президента СССР Михаила Горбачева о знакомстве со своей будущей женой. Впервые он увидел Раису Титаренко на разучивании бальных танцев – в этом можно увидеть в действии явление физической привлекательности. Но прежде чем проанализировать его собственные оценки, обратим внимание на созданное предвкушение встречи: «Ребята из комнаты мне сказали: Мишка, там такая девчонка!» Не зная девушки, студент был как следует «подготовлен» к встрече и его изначальная установка являлась позитивной, он уже включился в будущее. Когда же увидел девушку, вполне естественно, что сразу же обратил внимание на ее женственность, формы, которые его, сельского паренька, заворожили. «Она гимнастка была, фигурка!» – вот ключевые слова первичной оценки. Но наряду с восприятием, которое можно отнести к зову плоти, пусть даже неосознанному (в автобиографической книге «Жизнь и реформы» М. Горбачев прямо говорит, что приказал себе на время учебы забыть об амурных делах), в нем жили другие, причем очень четкие и осознанные, установки: выбраться из гиблой нищеты, оторваться от мучительного крестьянского труда! И в борьбе установок социальные неизменно брали верх, ведь они определяли выживание индивидуума, формировали курс всей дальнейшей жизни. На выбор, кроме того, влияли родовые традиции, отношение к семье как форме существования. И вот тут-то сработал совсем иной механизм оценки – определение целостности личности, способности соответствовать тем принципам, которые уже были сформированы в его сознании и активно действовали. На Горбачева произвели впечатление сдержанность, деликатность и утонченность натуры его избранницы – вот что оказалось решающим: «И я как увидел на бальных танцах вот эту породу, так и все… Аспиранты роем роились!» В словах Горбачева добавление о «роящихся роем аспирантах» тоже часть оценки, хотя, вероятно, неосознанной. Но оценка подчеркивает, что Раиса была очень популярна у парней, и популярность эта связывалась вовсе не с симпатичной внешностью и красивой фигурой, а с образом мыслей, серьезностью (аспиранты принадлежали к той категории людей, которые задумываются о создании семьи и дальнейшей жизни). К этому стоит присовокупить и одну из оценок Раисы Горбачевой в западных средствах массовой информации: «Единственная из кремлевских жен, которая весит меньше своего мужа!» Эта короткая фраза как нельзя лучше подчеркивает, что эта женщина уделяла внимание своему внешнему облику. Вот почему многие советские женщины выказывали к ней неприязнь – якобы за частую смену нарядов; на самом деле – за ее способность и умение работать над собой, оставаться привлекательной.
    Подобным образом были созданы предпосылки для создания союза Карло Понти и Софи Лорен. И если благодаря красивой внешности никому не известная девушка попала в поле зрения маститого, влиятельного продюсера, то его женой она стала лишь вследствие упорного выполнения задания по развитию своей личности. И так же Джин Лекки покорила Артура Конан Дойля, представ перед ним сначала в разных обликах – от лихой наездницы до прекрасной музыкантши. Но стала она женой известного писателя, лишь пройдя через годы самоутверждения и развития личности, доказав свое с ним духовное единство.
    Совсем иное значение имеет привлекательность формы, старательно поддерживаемая или достигнутая посредством воли. Эта сознательная деятельность уже напрямую связана со структурой личности и подчеркивает зрелость. Артур Конан Дойль отличался редкой физической привлекательностью. Спортивность писателя резко контрастировала с болезненностью его первой жены Луизы, тогда как вместе со второй женой Джин он совершал длительные конные походы. И в конце жизни писатель удивлял зрителей некоторыми упражнениями, такими как удерживание охотничьего ружья на вытянутой руке за кончик ствола. «Сенека, несмотря на кабинетность своего характера и слабое телосложение, занимался гимнастическими упражнениями. Они состояли в садовых работах, в беге, метании диска, а главное – купанье в холодной воде», – пишет о философе Платон Краснов. Согласно откровению легенды кино XX века Софи Лорен на закате ее профессиональной карьеры (а она снималась и тогда, когда ей было за семьдесят), для поддержания красоты она ежедневно ложилась спать в девять вечера, не употребляла алкоголя, не ела некоторых продуктов, пагубно влияющих на организм. Каждое утро по двадцать минут актриса делала гимнастику. Кроме того, не будем забывать, что в пятьдесят лет она бросила курить. «И последний, основной, секрет моей красоты – это любовь», – вот как закончила свои откровения госпожа Лорен.
    Тут должно найтись место и для уроков, связанных с игнорированием своей внешности. Хотя главную роль в жизни русского классика Ивана Бунина играли психологические установки, ранняя полнота его возлюбленной, Веры Муромцевой, явно не способствовала сохранению отношений с мужем. Демонстрируя безволие в одном, она на деле отставала от своего требовательного мужа слишком во многом, чтобы не принимать это во внимание. Увядшая любовь не могла держаться исключительно на готовности женщины к самопожертвованию – как цепкое растение на скальном выступе, она пыталась спастись, пока корни ее окончательно не потеряли опоры.
    Впрочем, в жизни есть место и загадкам, которые, казалось бы, разрушают все наши предыдущие логические построения. Одной из таких остается жизнь гениального скульптора Огюста Родена. Одержимый фанатическим стремлением создать совершенную форму застывших человеческих эмоций в камне или бронзе, выдающийся мастер прожил более пятидесяти лет рядом с кроткой, терпеливой и верной Розой Бере, однако имел немало любовниц, возбуждавших его творческую жажду. Для многих остается загадкой, почему «неистощимый мэтр», встретив на своем жизненном пути талантливую и страстную Камиллу Клодель, не связал с нею свою судьбу навечно. Ведь он не был женат на Розе, почти не обсуждал с нею свое творчество, тогда как в связи с Камиллой, помимо необузданной эротической страсти, присутствовала и глубокая духовная близость, привязанность творческих и влюбленных душ. С одной стороны – стареющая и не слишком привлекательная женщина-тень, с другой – яркая, пылающая, как костер в ясную морозную погоду, девушка, которая была моложе его почти на четверть века. Роден вряд ли искренне любил Розу, скорее был исполнен нежной привязанности к женщине, которая безропотно растворилась в нем, рискнула для него всем, была рядом в годы нужды и непризнанности, поддерживала домашний очаг, наконец, тихо растила их сына, которого он, так же как саму Розу, почти не замечал, поглощенный своей безумной, захватывающей его целиком работой. Этот человек словно плыл под водой и лишь изредка выныривал, чтобы глотнуть воздуха-страсти в виде направленного на внешний мир эротизма. Он отделил интимный мир страсти от умиротворяющего мира семьи, и Роза приняла это, тогда как Камилла желала безраздельно владеть его душой и телом. Она не учла того, что Роден представляет собой исключение и не склонен замечать никого, кто желает представать пред ним личностью, а не просто восхищенным почитателем, верным помощником и отдающейся без остатка женщиной. Довольно точно расшифровал формулу отношений Родена с Розой и Камиллой автор книги о женщине-скульпторе Камилле Клодель Сергей Нечаев: «Из двух женщин для длительных отношений мужчина всегда выбирает отнюдь не самую красивую, а ту, с которой комфортнее в общении». Эта формула правильна и для других экстраординарных личностей, поглощенных своей борьбой с миром или вечным поиском своего великого «я». Если с Розой Родену было просто, с «непримиримой и не допускающей никакого раздела» Камиллой – слишком сложно. Связь, замешанная на сексуальной страсти, не могла конкурировать с прочными узами дружбы. Кроме того, в отношениях влюбленных присутствовала еще одна мрачная тень – незримого профессионального соперничества. Духовная сфера, вместо объединения, оказалась страшной разобщающей силой. Скульптор не желал разделять свою славу с кем-либо, а талантливая девушка томилась убийственным ощущением подмастерья-любовницы – эту роль определил ей мастер. В итоге Роден, который, по словам поэта Рильке, «не хотел ничего сверх своего искусства», не согласился принять в сердце ни тихую безропотную Розу, ни страстно любившую его Камиллу. Таковы исполины, приносящие любовь в жертву своей творческой миссии. История же заканчивается серией драматических эпизодов: Роза умерла через три недели после бракосочетания с Роденом, которого она ждала целую жизнь. Камилла же провела тридцать три мучительных года в лечебнице для душевнобольных. Любовь проскользнула мимо, едва задев их своим крылом, но не подарив трепетного ощущения счастья.
   
            Внутрисемейные законы
    
    Многие биологи все еще упорно стоят на своем, отстаивая идею принадлежности усредненного брачного поведения к генетическому уровню. Тот же наиболее часто цитируемый Ричард Докинз уверен, что отношения людей в браке строятся на базе двух принципов: необходимости оставить после себя максимальное количество потомства и при этом заплатить за это минимальным количеством жизненных ресурсов. Эта сентенция покажется лишенной основания, если представить себе, как непохожи могут оказаться дети и их родители или даже братья и сестры – близнецы, если будут воспитываться в различных социальных условиях. Особенно это видно в тех случаях, когда родители рано исчезают из поля зрения детей. Тогда под воздействием жизненных обстоятельств и особенностей мыслительных процессов внутренняя суть близких на генном уровне людей окажется совершенно различной, абсолютно непохожими будут не только поведенческие реакции, но и внешний облик. Но даже если выдвинутый биологами тезис будет принят за основу для низших уровней семейных отношений, то счастливые пары его старательно опровергали, доказав, что развитый разум стоит на недосягаемой для влияния генов высоте. Успешные пары создавали свои собственные внутрисемейные правила, оттачивая их годами совместного труда и возводя до уровня незыблемых аксиом.
    Создание внутрисемейных законов, которые порой существенно отличаются от общественных норм морали, может быть не только демонстративным вызовом общественному мнению, но и объединительным полем для семьи, подчеркивающим ее притягательную индивидуальность. Но для этого необходимо, чтобы один член пары очень серьезно относился к тому, что делает другой. Создание в результате общения единого целого из двух отдельных душ, адаптация двух характеров, формирование одного, общего для двоих жизненного стержня, способа мышления, направления движения. Может показаться удивительным, но в принятии семейных законов почти всегда играют огромную роль женщины. Можно даже сказать, что лучшие семейные союзы являются креатурой женского ума при известной доверительности мужчин. Женщинам свойственно проявлять мудрость, в них природой заложено стремление к усовершенствованию мира, они обладают инстинктом продолжения рода, и этот феномен находит самое непосредственное применение в жизни успешной семьи.
    История отрывает нам много тайн, изумляя многообразием форм и многоликостью жриц семейного очага. Став женой Августа, Ливия сделала вопросы политики своим исключительным полем деятельности; вряд ли кто-нибудь будет сомневаться в том, что именно она создала незыблемые принципы семьи, простиравшиеся до самых дальних границ великой империи в течение полувека. Приехав из совершенно непостижимой Гардарики для того, чтобы выйти замуж за князя Ярослава, шведская княжна Ингигерд практически создала новые исторические образы – князя Ярослава Мудрого и великой княгини Ирины. В значительной степени такую же формирующе-дополняющую роль сыграла и Раиса Титаренко в жизни Михаила Горбачева, если не «сделав его президентом», то очень заметно повлияв на восхождение супруга на вершины власти. Правило советоваться, обсуждать важные политические проблемы являлось внутренней формой жизни этих семей. Более того, иные сильные женщины действовали подобным образом даже тогда, когда нить семейного счастья и душевного благополучия безнадежно исчезала: Элеонора Рузвельт, семейное счастье которой с Франклином Рузвельтом не сложилось, настолько сосредоточилась на общественно-политической деятельности, что в ряде случаев просто подменяла собою мужа, ставшего президентом Соединенных Штатов Америки.
    Но не только жены политиков умели изменить свое собственное миропонимание в целях семейного счастья. Лилия Шаре, став женой живописца Василия Сурикова, в очень короткий срок перешла из категории столичной модницы, весело воркующей в театрах по-французски, в немногочисленный стан мудрых подруг, для которых безоговорочная поддержка творческих усилий мужа тождественна самому понятию «семья». Дочь Ференца Листа, став женой другого композитора, посвятила себя его творчеству. Кто пожелает вникнуть в детали жизни Вагнера, тяжелой деструктивной личности, отягощенной ужасающими фобиями, поймет: именно Козима спасла его от падения в мрачный колодец творческого бессилия. Доктор Макс Нордау перечислил отклонения Вагнера: «мания преследования, горделивое помешательство, анархизм, графомания, бессвязность, эротомания и религиозный бред». И Козима сумела излечить заблудшую душу.
    Не только женщины поддерживают семейные правила. Астрид Линдгрен, любимый детьми всех народов автор летающего Карлсона и хулиганистой девочки Пеппи Длинный Чулок, могла гордиться своим мужем Стуре. Последний не только поддерживал растущий талант сказочницы в своей жене, но и поощрял ее чудаковатые эксцентричные поступки, такие как, например, лазание по деревьям – занятие, которому она была привержена до глубокой старости. «Вечерами я с радостью думала, что завтра наступит утро и я снова смогу писать», – рассказывала писательница, когда ей уже исполнилось девяносто лет. Такая совершенная сосредоточенность стала возможной благодаря внутрисемейной свободе и полным принятием супругом того, что стало делом всей жизни его «половинки». Пьер Кюри ни мгновения не сомневался в том, что его увлеченная опытами жена добьется невероятных результатов. Он решительно отметал намеки коллег по научному цеху на то, что негоже его жене позиционировать себя в качестве преуспевающего ученого. Пьер поощрял и помогал супруге, направляя и корректируя ее усилия и, главное, подчеркивая ее самостоятельность в изысканиях. Не будет преувеличением сказать, что явление миру Марии Склодовской как женщины-ученого произошло исключительно в силу поддержки мужа. По той же причине Макс Меллоуэн неизменно относился к детективам своей жены с еще большим почтением, чем к собственным археологическим экспедициям, даже не читая ее книг, которыми зачитывались миллионы почитателей. Из этого понимания идущего рядом и радостного проникновения в его душу и зарождается любовь.
    Правилом для одних пар была полная свобода действий (Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар), для других – страсть к совместным путешествиям (Артур Конан Дойль и Джин Лекки, Михаил и Раиса Горбачевы), для третьих – тишина закрытого от всех пространства (Николай и Елена Рерих, Сальвадор Дали и Гала). Наконец, была еще одна немногочисленная и малопонимаемая когорта семей: создатели высшего смысла жизни семьи. Внутрисемейные правила, выведенные и зафиксированные на картах планетарных масштабов, имеют вид миссий. Подход к супружеству и совместной жизни как к миссии, выполнение которой требует усилий и компромиссов, – удел немногих фанатично преданных какой-то идее личностей. Их правила не применимы для большинства людей, скорее наоборот. Но их жизнь подобна золотой жиле: она протекает так чисто и содержательно, что оставляет потомкам ослепительное сияние золота, блеск, который магической силой харизмы манит миллионы, призывая если не принять миссию как руководство к действию, то измениться к лучшему, отстоять счастье семьи.
    Общая миссия – это высшая формула семейного счастья, космическое блаженство гармонии, ибо дается лишь избранным, сумевшим создать идею, сколь великолепную, столь и новую, действенную, авторитетную, внедряющуюся в сознание благодаря исключительно позитивному мышлению пары. Миссия всегда выше самой семьи, является более могучей движущей силой, способной поднять семью на недосягаемую высоту, даже если семья идет на жертвы. Сам по себе успешный брак или его идея не может быть миссией; мужчина и женщина, преданные миссии, могут лишь вместе верно служить ей… Наиболее успешными оказались те пары, которые сумели сформировать совместную миссию, единую для двоих цель, имеющую высший, неземной смысл. Такие пары словно обладали объединенной аурой, невидимой глазу защитой от мирских бед. Сосредоточенность вообще делает людей немыслимо сильными, удесятеряя их возможности; когда же речь идет о сосредоточенных парах, они обретают несокрушимость и притягательность горных вершин. Подобно далеким заснеженным пикам, они сверкают всем, ободряют многих, но слишком высоки и могущественны, чтобы им могли причинить зло.
    Окидывая взглядом жизнь пар, стремившихся к миссии, можно заметить, что они почти всегда жили на окраине людской жизни, избегали вовлечения в революции, войны и вообще настороженно относились к большим скоплениям масс. Такая жизнь может многими не приниматься, их деятельность и стремление к сугубо духовным ценностям чаще всего остается непонятной для обывателя, подверженного болезням технократического общества. Действительно, многим сложно осознать необходимость осмысленной созидательной деятельности мужчины и женщины в то время, когда научно-технический прогресс и революционные изменения в восприятии нравственности одаривают уникальными возможностями наслаждений. И только очень большое желание позволяет понять, как интересна и содержательна была жизнь таких семей, каким магическим смыслом было наполнено их пребывание на земле. Несмотря на различные направления их конкретной деятельности, миссии пар удивительно точно сформулировали очень схожее послание современникам и потомкам. Своей жизнью они словно предупреждали об опасности вырождения, о необходимости обратиться к самой могучей силе, заложенной в человеке, – к энергии любви. Можно не принимать художественные формы самовыражения этих людей, как, например, многие не принимают Рериха-живописца. Но даже беглый взгляд на такие полотна, как «Поток», говорит о том, что эта пара жила в каком-то параллельном мире отмеченных космической меткой людей. В конце концов, можно уверенно констатировать: сформированные этими парами миссии сделали их жизнь колоритной и многогранной, а взаимодействие между собой – радостным и желанным.
    К таким редким символам семейного счастья могут быть отнесены Николай и Елена Рерих, Альберт Швейцер и Елена Бреслау, Вил и Ариэль Дюрант, Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри. В значительной степени близки к этим парам Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Михаил и Раиса Горбачевы. В них сила и энергия женщины направлялась на поддержание мощи магнетического поля вокруг мужчины-избранника. И в них служение женщины делу, находящемуся на недосягаемой высоте для понимания масс, не стало причиной замедления роста собственной личности; напротив, именно в этом праведном и благородном служении женщины сумели раскрыться и достичь невероятного по размаху и масштабу влияния на современников, да и на поколения потомков. Их жизнь была озарена счастливым поиском, светом пытливости и стала негаснущим факелом для тех людей, которые пожелают сделать свою жизнь осмысленной и продуктивной. Каждая из этих пар посвятила себя искреннему служению красоте и развитию, все они были сосредоточены на поиске великих истин, поэтому счастье посетило их и заключило в свои объятия. Они явили миру такую безупречную форму взаимоотношений, в которой супруги выступают равновеликими силами, самодостаточными личностями и способны дополнять друг друга, что открывает путь к духовному росту каждого. При этом их семьи всегда оставались единым организмом, стремящимся к совершенству так же неуклонно и не сбиваясь с маршрута, как птицы, летящие на юг и затем возвращающиеся с зимовья.
    Слишком неоднозначны, многоцветны, хотя и не до конца раскрыты миссии Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, Рихарда и Козимы Вагнер. Они прошли над миром, как кометы, задев человеческое мировоззрение и оставив на нем сложный и противоречивый отпечаток. Но несмотря на присутствие в этом отпечатке темного цвета, приглушившего яркость их миссии, имело место беззаветное, до самоотречения, совместное служение цели.
    Гораздо больше примеров тех, кто стремился, но не добрался до семейной миссии, даже реализовав свою, одиночную. Если бы такие гиганты, как Огюст Роден и Пабло Пикассо, умели и стремились любить, они могли бы создать миссии. Первый – с несомненно выдающейся женщиной-скульптором Камиллой Клодель, второй – с оригинальной и выразительной художницей Фрасуазой Жило. Но неисправимые эгоцентрики, рассматривающие весь мир как глину для своих произведений, они не воспользовались шансом, данным судьбой. То же можно сказать и о Зигмунде Фрейде, Карле Юнге, Эрихе Фромме.
    Важным пунктом семейной миссии является вовлеченность партнеров в общее дело; в тех же случаях, когда высший жизненный смысл формирует один, тогда как второму определяется лишь роль приложения к основному тексту, как в комнате с приглушенным, тусклым светом, сложно говорить о настоящей миссии. Чаще всего такой несправедливый удел доставался женам известных политиков и полководцев, ведомым своими целеустремленными партнерами. Примерами таких пар являются Цезарь и Кальпурния, Черчилль и Клементина, Бернард Шоу и Шарлотта, Маргарет Тэтчер и Дэнис Тэтчер. Молчание и созерцание отрезает путь к счастью, создает для ведомого невыносимое ощущение ограниченного маневра и даже ущербности, лишенности личностной содержательности…
    Случается, что мужья и жены живут разными целями и формируют для себя несколько разные миссии, которые, как параллельные прямые, никогда не сходятся в одной точке. Если эти миссии в их восприятии (и в восприятии социального окружения) равноценны, жизнь складывается интересно и насыщенно, как у Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, Макса Меллоуэна и Агаты Кристи, Родиона Щедрина и Майи Плисецкой.
    Определенно о супружеской миссии можно говорить, когда один из супругов поднимает на щит идею семьи после смерти второго. Когда Зинаида Гиппиус или Мария Склодовская-Кюри создают героические или романтичнопоэтические образы своих мужей, а Козима Вагнер почти пять десятилетий посвящает очищению от грязи имени своего избранника, это становится несомненным свидетельством неразрывных связей в парах. И дело не только в преобладании красивых воспоминаний о прошлом над угасающим светом одинокого настоящего, но и в сознательной, порой крайне сложной работе по созданию цельного образа всей семьи. Успешные семьи, излучающие отблеск счастья и душевного равновесия, всегда неординарны. Они напоминают сообщающиеся сосуды, в которых жизненная энергия выравнивает семейное пространство в единое энергетическое поле и создает в семье общую ауру. То же происходит и с их идеями – один всегда подхватывает идею второго, так что окружающим не вполне понятно, кто из двоих инициатор, а кто – вовремя подключившийся исполнитель. У выдающихся пар почти всегда есть свои собственные замечательные идеи, которые они стремятся транслировать в мир, чтобы наделить окружающих своим пониманием жизни. Николай и Елена Рерих несли идею стремления к высшему свету и красоте, формировали уверенность в способности человека приблизиться к гармонии. Марк и Белла Шагал вместе искали новую истину, правду о чувствах, которую живописец запечатлел на полотнах. Без проникновенных чувств, эмпатии и безоговорочной поддержки жен им бы многое было не под силу. Пьер и Мария Кюри удивили современников почти немыслимой и объединенной сосредоточенностью на результате научного поиска, оставляя при этом место нежности и счастью внутри семьи. Уверенность в любви друг к другу была настолько сильной, что их не заботило все чуждое и враждебное, не вписывающее в созданную ими формулу взаимоотношений. Миссия Марии Кюри и Козимы Вагнер после ухода супругов в мир иной оказалась сходной – создать всеми возможными способами духовный памятник своим любимым.
    Богатая история отношений мужчины и женщины знает много эпизодов, когда один старается беззаветно служить миссии другого. Иногда речь идет всего лишь о долге – когда любовь подменяется ответственностью. Так было в семье президента США Франклина Рузвельта и его жены Элеоноры. Но тут есть место и счастливым примерам. Такую роль играла Елена Бреслау в легендарной жизни Альберта Швейцера, Козима Вагнер – в противоречивой судьбе Рихарда Вагнера, Елена Боннэр – в неустанной деятельности Андрея Сахарова, Раиса Титаренко – Горбачева – на тернистом пути Михаила Горбачева, Паулина – в философии Сенеки Младшего.
    Иногда эту роль стремятся выполнить дети, что тоже является определенным свидетельством гармоничное-ти семейной атмосферы. Генерал Адриан Конан Дойль с самозабвенной сыновней преданностью писал об отце, яростно отстаивая свою точку зрения; немало его пассажей касаются организации семейного уклада. Ева Кюри написала детальное произведение о своих выдающихся родителях, Святослав Рерих посвятил немало времени и сил утверждению принципов своих родителей.
   
            Энергетика семьи
    
    Защита семейной атмосферы от проникновения чуждой энергетики всегда являлась одним из важнейших принципов охраны внутрисемейного пространства. Хорошая семья – это всегда защищенная семья, энергетический щит был неизменным атрибутом лучших пар. Кокон, со всех сторон закрытый от проникновения внешней среды, еще лучше – подводная лодка, лежащая в недостижимых глубинах своего собственного мира и поднимающаяся на поверхность исключительно под воздействием желания побыть в комфортном, близком по духу, социуме, – вот представление о семье, защищающей свое биоэнергетическое поле.
    Создание комфортной семейной атмосферы, особого микроклимата, защитной оболочки для подавляющего большинства успешных пар было самой святой и неприкосновенной темой. В этот таинственный сад, всегда запретный и непонятный непосвященному, не допускался никто, включая родителей, родственников, лучших друзей. Защитная оболочка, упреждающая чье-либо нежелательное вмешательство, перестраховывающая реальные и мнимые риски необязательного и порой навязчивого общения, становилась лучшим щитом от проникновения отравленных стрел чужой энергетики. Чуждая психоэнергетическая микрофлора может обладать чудовищной силой разрушения, подтачивая семейные устои, подобно непрерывно бегущей воде; мудрость счастливых пар часто заключалась в понимании этого и создании внушительных «стен», сложных для преодоления.
    Порой защитная оболочка семьи принимает вид труднодоступных мест обитания, как в случае с Рерихами. Почувствовав опасность советского строя, а затем, кажется, и ущербной близости любых масс, возглавляемых ищущими власти фанатиками, Рерих выбрался вместе с семьей за границу. Но этим построение защитной оболочки не завершилось, потому что мыслитель искал комфортного места для самосовершенствования и развития своей личности, пестования личностей детей, превращения семьи в единый целостный организм, продуцирующий и реализовывающий идеи. Зачем он искал загадочную, надежно укрытую в недоступных горах Шамбалу, чем влекла его эта великая тайна мироздания? Не было ли это попыткой найти совершенное место для сохранения гармонии и вещания издалека о новых законах бытия, открытых на обочине человечества?! Рерих сознательно намеревался жить в отрыве от общества, потому что, с одной стороны, так более значительными выглядели его послания миру, а с другой – при таком положении вещей его семья и каждый ее член в отдельности были вне досягаемости политических режимов, навязчивых друзей, общественной жизни. Из дома в Гималаях, лишенного таких привычных удобств, как свет и газ, Рерихам было легче регулировать свои взаимоотношения с остальным миром. Самодостаточные и духовно сосредоточенные, они управляли этими взаимоотношениями, и строго-упрощенный быт не помешал их счастью. Точно такой же формулой воспользовался и Альберт Швейцер, избравший для жизни крайне удаленное и трудное для обитания африканское Ламбарене. Живя в дебрях тропической Африки, он чувствовал себя более уютно, чем в перенаселенных городах Европы, набухающая напряженность которой то и дело грозила перерасти в откровенное истребление человеком своих собратьев. «Из множества опытов над животными известно, что скученность усиливает внутривидовую агрессию», – заметил австрийский биолог Конрад Лоренц много лет спустя. Но наиболее зоркие и проницательные предшественники ученого не только осознали это многими десятилетиями ранее, но и защитили тысячами километров свой мир от злокачественного энергетического поля масс.
    Но построение защитных оболочек не обязательно должно заканчиваться жизнью в замкнутых системах. Более того, ведя разговор о построении некоторыми парами замкнутого пространства для семьи, нельзя не подчеркнуть, что оно формировалось не усилием воли, а вследствие самодостаточности самой пары, отсутствия нужды в ком-либо, умении быть счастливыми вдвоем. Просто защита семьи от чуждой энергетики предполагает, прежде всего, понимание разрушительной силы, которую несет чужая воля, причем не обязательно воля злая. Одним из примеров защиты семейной оболочки могут служить отношения художника Василия Сурикова с Львом Толстым. Прознав о смертельной болезни жены живописца, писатель вдруг зачастил с визитами в семью Суриковых. Трогательное и исполненное безнадежного трагизма и беспощадности описание происходящего дала Антонина Варьяш: «Как он пропустил этот странный ищущий, пытливый взгляд, которым Толстой будто ощупывал осунувшееся лицо Елизаветы Августовны, ее иссохшие кисти рук, заглядывал в запавшие глаза? Ему ли не знать этот взгляд! Взгляд неутомимого охотника за новыми наблюдениями, взгляд истинного художника, взгляд, не знающий стыда… Сколько раз он сам, бывало, вот так же алчно всматривался в прохожих, искал свою добычу. И Толстой тоже искал… Он жадно наблюдал за Смертью, которая кружила вокруг Лили, за ней самой, в последнем страстном порыве к жизни собиравшей к его приходу тающие силы… Лиля первая заметила этот «высматривающий» толстовский взгляд. И разгадав, что именно ищет он в ней, проплакала всю ночь напролет. «Не пускай его больше к нам, Васенька», – жалобно попросила она мужа». Естественно, Толстого больше в доме у Сурикова не было… Люди, заботящиеся о семейном счастье, обязаны быть дальновидными и твердыми в своем решительном «нет!», если оно необходимо, и даже если горе неизбежно, будет лучше, если оно останется последней семейной тайной, к которой не будет допущен никто!
    Разумеется, не стоит путать осознанное желание защитить семейное пространство, наполненное продуктивным трудом и увлеченностью, и невротическое бегство от людей, направленное на поиск наслаждений. Достаточно интересный случай из американской богемной жизни заметили Стентон Пил и Арчи Бродски. Рассказывая в своей книге «Любовь и зависимость» об отношениях писателя Скотта Фицджеральда со своей женой Зейдой, они указывают: семейная пара покатилась «по нисходящей спирали», утопая в пьянстве и утомительной погоне за удовольствиями. «К концу двадцатых годов пустое неистовство его существования начало требовать ужасной дани». В конце концов его жена оказалась в клинике, он же, неспособный помочь ей и не ощущающий ответственности за семью, ринулся в Голливуд и тут же переключился на журналистку Шейлу Грэхем. Как и свою жену, новую возлюбленную писатель тоже пытался силой оградить от всего мира, претендуя на то, чтобы стать единственным обладателем ее души и тела. Но искусственная изоляция, связанная с отказом от развития духовности, не только не спасла отношения, но и усилила болезненную зависимость и приблизила смерть С. Фицджеральда. Таким образом, выставление заслонов от недружественного влияния чуждой энергии не должно превращаться в строительство душного, наглухо задраенного подвала; скорее это специальный регулятор для любящих людей, помогающий регулировать внешние, так сказать, отношения. Это жизнь для себя, для развития семьи, а не в угоду окружению, которое может внедряться в семейное пространство и навязывать свои условия сосуществования.
    Не только Николай и Елена Рерих, живя в предгорье Гималаев, вдали от всего мира, были до конца жизни сосредоточены на своих общих духовных ориентирах, возвышенных и одухотворенных целях, фактически не принимая жизни окружающих, не впуская ее в свою семейную атмосферу. Почти в прямом смысле за высоким забором, вдали от нежелательных глаз жили Сенека Младший и Паулина, Рихард и Козима Вагнер, Артур Конан Дойль и Джин Лекки, Карло Понти и Софи Лорен. Лишь с некоторыми друзьями, которых знали еще по университету, общались Горбачевы. Только испытанных людей допускали к себе Андрей Сахаров и Елена Боннэр. Достаточно закрыто, почти ни с кем не общаясь, сосредоточившись на внутренней жизни семьи, жили Марк и Белла Шагал. Все эти пары находились в пределах своего микросоциума, у них были силы регулировать вентиль своей собственной принадлежности к социальному пространству. Более того, в этом смысле хочется признать правоту Отто Кернберга, заявившего в своей книге «Отношения любви: норма и патология», что «многие пары становятся парами лишь после того, как оторвутся от своей социальной группы».
    Образованная и мудрая Аспасия, приворожившая Перикла, несмотря на кажущуюся открытость дома для желающих провести время в интеллектуальных беседах, незаметно для мужа сформировала круг именно тех избранных людей, которые, обладая известным тактом и деликатностью, не внедрялись в семейную атмосферу настолько, чтобы принести вред необычной семье правителя. Их застолья предназначались лишь для избранных людей, проверенных хитроумной хозяйкой дома. И в древние времена понимали важность непубличного существования семьи.
    Бегство Джека Лондона и его второй жены Чармиан на Гавайские острова также объясняется их запоздалым решением создать защитную оболочку для семьи. Писатель, слишком добродушный и открытый для общения, испытал множество жестоких разочарований в людях, стал мишенью для завистников, прежде чем вызрело его решение ограничить контакты с миром, в котором за резиновыми улыбками слишком часто скрывались злобные оскалы. В значительной степени его преждевременный и, кажется, сознательный уход в царство теней напрямую связан с этой роковой ошибкой, исправить которую уже не могла и неутомимая «маленькая хозяйка большого дома» – его жена.
    Существует, конечно, и обратный опыт, который, кажется, должен быть еще более показательным. Например, появление Дмитрия Философова в семье Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус могло окончиться драмой для семьи, если бы не определенные особенности самого Философова. Типичный случай атрофии семьи демонстрирует Альбер Камю. Задумав использовать путешествие для спасения своего брака с Симоной Ие, Альбер зачем-то пригласил еще и своего друга Ива Буржуа. Нетрудно предположить, чем закончилось это несуразное предприятие, на основе которого можно было бы писать руководство по уничтожению брака. К окончанию вояжа обстановка была настолько наэлектризована, что достаточно было искры для того, чтобы все сдетонировало с гигантской убийственной силой. Неудивительно, что Ив Буржуа стал открыто проявлять сексуальный интерес к жене друга, – ведь и та, свободолюбивая и независимая, посылала соответствующие сигналы. Удручающие результаты неудавшегося опыта ошеломили писателя настолько, что через время он обнаружил себя отстраненно живущим с двумя лесбиянками…
    Подобные результаты можно смело искать не только в треугольниках типа шокирующего сожительства мнительного Владимира Маяковского, чувственной Лилии Брик и ее безликого мужа Осипа. Неясная и невнятная семейная жизнь другого литератора-революционера Максима Горького также изобилует примерами семейной несостоятельности. Ее прямым следствием стали мытарства писателя и несуразные отношения со своими женщинами, в которых он все пустил на самотек. Но, конечно, причины неудачной семейной жизни Горького следует искать в отвержении образов родителей в детстве и в тяжелом взрослении среди «свинцовой жизни».
    Любопытно, но успешные пары настолько старались оградить свой мир, что даже родители по возможности исключались из него как нежелательные раздражители. Уважая мнение родителей, Раиса Титаренко без их участия приняла решение связать свою жизнь с Михаилом Горбачевым. А из всех героев этой книги только Мстислав Ростропович и Галина Вишневская очень непродолжительное время жили вместе с родителями Мстислава. Только Артур Конан Дойль прислушивался к мнению матери настолько, чтобы принимать его в расчет при реализации своих решений. И все-таки родители были справедливо отделены от детей, и дети в счастливых парах никогда не сдерживали развития семьи.
    Взаимопроникновение энергий и обогащающая жажда этого обмена – вот что толкает людей к совместной жизни. Человеку необходима поддержка, понимание, ободрение и интерес кого-то близкого, и эта роль подвластна лишь партнеру противоположного пола (автор рассматривает гомоэротические связи как аномалии, не предназначенные для традиционных отношений в среде людей). Ибо, кроме вербального, необходимо еще и физическое воздействие, объятия, поцелуи, близость тел, во время которого человек насыщает партнера своей энергией. Эта целительная энергия, как животворящий бальзам, проникает в мозг и заряжает мысли зарядом позитивных устремлений. Вся жизнь человека словно является испытанием для него, эгоистичная окружающая среда опустошает его, вычерпывая энергию и выжимая, как губку, поэтому люди ищут интуитивно способа пополнить запасы душевных сил. Именно поэтому присутствие партнера само по себе уже является защитной оболочкой от энергетических вампиров, если отношения в семье искренние и наполнены любовью. Постоянный контакт взглядов, непременные прикосновения, откровенная эмпатическая беседа и эмоциональная поддержка – вот четыре основополагающие составные части энергетического восстановления.
    В разные времена стремлению человека жить в паре давались различные объяснения. В связи с рассматриваемой концепцией энергетического обмена заслуживает внимания, к примеру, оригинальная мысль Фридриха Энгельса. Ученый связывал желание иметь семью с потребностью в собственном мирке, отделенном от всего остального пространства, являющимся, по сути, частной собственностью. Еще одно достаточно интересное объяснение можно найти у философа Ошо, считающего, что любовь является лучшим из лекарств. «В истинно любящем мире терапии не потребуется», – утверждает Ошо. Но так как достижения цивилизации не только не сопровождались духовным развитием человека, но и, напротив, развратили его, свои духовные ценности любящая пара должна защищать от воздействия окружающей энергии. Так было во все времена, всегда в обществе вызревали зависть, подлость и ревность к чужому счастью, но мир развитых технологий стал еще более сухим, недалеким и беспардонным. Стало быть, актуальность защиты возросла в сотни, даже в тысячи раз.
    Если мудрая семейная пара создаст непроницаемое кольцо вокруг своего интимного мира, выставив для всех окружающих ограничительные флажки, за которые не допускается никто, то внутри своего пространства влюбленные, напротив, раскроются друг перед другом, сняв покров таинственности с собственной личности. Любовь стимулирует к доверию, отказу от страха предстать друг перед другом с обнажившимися душами, откровенно говорящими о том, что им недостает в данный момент времени.
    Взаимное насыщение энергией напрямую связано с созданием внутри жизненного пространства пары определенного эмоционального равновесия, а также со способностью поддерживать высокий уровень положительных эмоций по отношению друг к другу и окружающему миру. Счастливые пары всегда находятся как бы на одной эмоциональной волне, и это может быть не только результатом удачного выбора партнера, но и прямым следствием развитого навыка подстраиваться. И дело, чаще всего, даже не в обретении способности двух людей в паре смотреть на мир сквозь стекла очков одного цвета, сколько в понимании и умении давать партнеру в самые ответственные моменты необходимый заряд положительных эмоций. Супруги могут быть яростными искателями приключений или острых ощущений, а могут находиться в состоянии умиротворенного спокойствия; секрет в каждом случае заключается в появлении фактора радости, необходимой для счастья глубины положительных переживаний. Является ли такая глубина результатом физической активности, становится ли она плодом обсуждения новых творческих планов или достигается в ходе совместного путешествия, а может быть, даже после совместного чтения или прослушивания музыки, важным моментом является сознательная установка двоих на достижение необходимого эффекта. Нахождение Рерихов в горах, интеллектуальные беседы Сенеки и Паулины, обсуждение литературных планов Сартра и Симоны де Бовуар, выработка литературно-религиозной концепции Мережковским и Гиппиус и еще множество подобных примеров является не чем иным, как способом использования духовного камертона для настройки единого эмоционального состояния. Некоторым парам необходима бурная эйфория, экзальтация, другие способны испытать ощущение счастья при меньшем эмоциональном возбуждении, и вопрос измерения эмоций тут является вторичным.
   
            Взаимное дополнение партнеров и самодостаточность в парах
    
    История устойчивых союзов показывает, что они складываются из самостоятельных, психологически сильных личностей, умеющих находить и сохранять равновесие. Если внимательно рассмотреть любой брак, который вызывает восхищение, выяснится: едва ли не каждый из участников клуба счастливых семейных пар мог бы создать такой же блестящий союз с другим человеком. Иными словами, психоэмоциональная чуткость, готовность взаимодействовать и находить компромиссы наряду с наличием совершенно уникальных личностных качеств изначально выделяет этих людей из общей массы.
    Способность дополнять друг друга в жизни в то же время является такой формой семейных отношений, в которой каждый реализует как идею взаимной психологической помощи, так и скрытое управление партнером, направленное на его же благо. И все же великая и едва ли не самая важная способность – дополнять недостающие качества партнера или осторожно пробуждать их, поощряя развитие, – имеет в своем фундаменте укоренившееся в сознании ощущение независимости, понимание собственной ценности, уверенность в собственной личности. Как правило, эти качества человек способен распознать у себя и сделать неотъемлемой частью своего «я» либо под воздействием воспитателей, либо вследствие напряженного размышления и вызревшего желания достичь личностной целостности.
    Для мужчины в большинстве случаев главную ценность представляет избранное дело; для них ободрение любящей женщины, жены матери становится живительной влагой, создает зону потенциального роста. Но если мужчина не находит поддержки в женщине, желая тем не менее привлечь ее своими достоинствами, его первой задачей должно стать обретение этой уверенности. Для женщины главной величиной чаще всего является семья и любовь, поэтому в нежности и чуткости мужчины она может черпать свои духовные и жизненные силы. Но важным дополнением к этой азбучной истине должно стать понимание мужчиной и женщиной, что их дополнительный источник силы содержится еще и в собственных способностях представать друг перед другом независимыми натурами, наполненными своими идеями, свободными от воззрений кого бы то ни было, даже близкого человека. Женщина для мужчины, как и мужчина для женщины, является лучшей энергетической базой, но каждый из участников большой игры под названием жизнь должен помнить, что порой полезно обратить взор к своей собственной энергетической основе. Тогда объединение может принести наиболее достойные плоды.
    
           Будьте светочами себе,
      Будьте себе опорой.
      Храните истину в себе,
      Как единственный светоч.
     
        Такие слова содержатся в учении Будды, и они могут помочь каждому, кто ищет себя или потерялся в необъятных просторах внутреннего мира своего партнера. Иначе говоря, всякий, кто почувствовал, что его «половинка» опережает его личностный рост, должен призадуматься: а не станет ли он отстающим и, стало быть, малоинтересным для духовного общения?
    Союзы императора Августа и Ливии, князя Ярослава Мудрого и Ирины могут служить примерами дополнения друг друга при развязывании сложных жизненных узлов.
    Недостающие качества государственных деятелей и безупречных воителей у мужчин умело воспитывали их женщины, действуя самыми различными способами – от устрашения потенциальных конкурентов до привлечения военной мощи сторонников. Но и мужчины платили им той же монетой. Август ни разу не упрекнул жену в холодности, а их странную и не до конца проясненную неспособность произвести совместное потомство восполнил усыновлением. Ярослав Мудрый сумел измениться и приобрести недостающие качества воителя, став крупным государственным деятелем. Каждый из них знал и уважал сильные стороны партнера, не упрекая в слабостях.
    Другим примером дополнения друг друга на основе любви и близкой духовности мог бы послужить брак Пьера Кюри и Марии Склодовской – начиная с введения Марии в большую науку, чего она ни за что не сумела бы сделать без настойчивой последовательности любящего мужчины, и завершая деятельной защитой ею имени Кюри после смерти ученого. Дома они были супругами, по-настоящему любящими друг друга, пылающими друг к другу страстью, старательно воспитывающими своих двух дочерей, а в лаборатории – соратниками и сотрудниками, помогающими друг другу в научной работе. Хотя эта помощь часто была почти незаметной, ненавязчивой, незримое присутствие партнера в работе и помогло добиться невероятных успехов в науке. И если Пьер дал жене возможность заниматься выдающимися исследованиями в области физики и химии, то Мария своей любовью наполнила его мир, сделала его цельным и романтичным, способным к длительному головокружительному восхождению. Он добился ее принятия в мир науки, она сумела превратить в символ его имя. Они жили не так долго, как могли бы, но прожили это время друг другом, и каждый сделал для партнера то, что позволило расти ему самому.
    Таким взаимодополняющим союзом, в основе которого лежит цельная и самодостаточная личность каждого, был и союз Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар. Несмотря на интимные вольности, в духовной сфере они принадлежали друг другу безраздельно. Он подсказал ей идею, реализация которой сделала ее мировой знаменитостью. Она вдохновляла его дух даже тогда, когда его плоть была во власти других женщин.
    Чудовищным заблуждением явилось бы утверждение, что роль кого-то одного в союзе является основной, безоговорочно ведущей. Еще на заре развития психоанализа пионеры нового научного направления отмечали взаимную зависимость полов. И все же опыт счастливых пар убеждает, что те браки оказались наиболее прочными, успешными и счастливыми, в которых женщина «создавала» мужчину, подобно терпеливому скульптору шлифуя его образ, осторожно поощряя его движение к цели и не менее аккуратно убирая препятствия. Женская самодостаточность, несомненно, более выражена, нежели мужская, хотя, на первый взгляд, она не так ярко проявляется в достижениях и преобразованиях. Прежде всего потому, что она направлена, как сияние, на внешнее – на своего мужчину, тогда как мужская – преимущественно внутрь своего «я». Действительно, в большей части устойчивых и гармоничных пар женщины либо играли ведущую роль, либо являлись исключительно самодостаточными личностями. Такими были Елена Рерих, Козима Вагнер, Майя Плисецкая, Галина Вишневская, Зинаида Гиппиус, Раиса Титаренко, жена Ярослава Мудрого Ирина-Ингигерд, жена Перикла Аспазия, подруга Жан-Поля Сартра Симона де Бовуар, подруга Сальвадора Дали Гала. Более того, если вспомнить пары, в которых порывистые, ищущие мужчины приходили к необходимости расставания с первоначальной избранницей, подругой их жизни неизменно становилась сильная, независимая натура, самодостаточная, способная развиваться самостоятельно.
    Именно это произошло с блестящим писателем Джеком Лондоном, когда в его жизнь ворвалась бушующая, как любимое им штормовое море, Чармиан Киттредж, которая так не походила на аморфную и вялую Бесс Мадерн. Любопытно, что если внимательно рассмотреть фотографии, внешне Бесс покажется гораздо миловиднее и привлекательнее Чармиан, что лишний раз подтверждает вторичность физической красоты женщины во взаимоотношениях с мужчиной. Точно так же Козима Вагнер представляла собой совершенно иной тип личности, нежели первая жена Рихарда Вагнера Минна Планер. Если Козима являла собой яркий костер, дающий пламени Вагнера новую силу, Минна была водой, которая гасила жар его творчества. А самодостаточность и самобытная интеллектуальная сила Симоны де Бовуар предопределили долговечность ее союза с Жан-Полем Сартром, вследствие договоренности со своей подругой о полной свободе действий не знавшим недостатка в красивых женщинах, которые оказывались никудышными собеседницами.
    Как только женщина находит в себе силы уйти от традиционного и губительного для семьи заблуждения «Я вышла замуж, значит, я любима, желанна и достигла своего счастья», она приобретает особое очарование женственности, внутренний стержень, силу самодостаточной личности. И конечно же, становится интересной окружающим и мужчинам, и женщинам. Этот пагубный лозунг, который берут на вооружение слишком многие девушки, является смертоносным ядом для любой семьи, а саму представительницу очаровательного пола переводит в ранг заурядных добытчиц эрзацев счастья. Сила современной женщины – в ее духовной значимости, непреложной готовности меняться с течением времени, развиваться, противопоставляя молодости и свежести мудрость и интеллект, в ее способности поддерживать интерес к собственной личности постоянно (не говоря уж об интересе к собственному телу). Самооценка женщины должна не только соответствовать самооценке мужчины, но даже быть выше, ибо настоящая женщина всегда знает источники своей силы.
    Несомненно, существуют и упрощенные взаимоотношения в семьях, когда духовное или интеллектуальное неравенство просто игнорируется, когда один посвящает жизнь другому, сознательно отказываясь от собственного развития. Случается, что серьезный супруг, исполняющий важную государственную или политическую миссию, способен расслабиться и забыть о превратностях карьеры лишь рядом с глуповатой, но преданной подругой. Или наоборот. Нередко такие семьи отличаются продолжительными ровными и вполне удовлетворяющими друг друга отношениями. Но вместе с тем в них присутствует приторное ощущение подмены понятий, отчетливое осознание того, что отсутствие антагонизма и враждебности не дают основания говорить о подлинном счастье. Так как тот представитель семьи, который несет бремя величия, поглощает все вокруг, включая партнера и, нередко, детей. Главное действующее лицо отмечается самодовольством, тогда как партнер периодически испытывает чувство тревожности. От первого зависит все, от второго – ничего; первый может в любой момент поставить свою деятельность выше партнера, будет непреклонен в своей правоте, второму остается уповать на милость не быть отвергнутым. Классическими примерами ложного успеха в браке являются уже упомянутые пары Уинстона и Клементины Черчилль, Пабло Пикассо и любой из тех брошенных им женщин, которые пытались создать семейный уют для самовлюбленного нарцисса.
    Необходимо признать и принять установку, что преданность женщины как единственная и самая весомая составляющая отношений не обеспечивает ответной реакции мужчины. В историях любви можно отыскать множество примеров, являющихся тому подтверждениями. Одним из таких примеров являются отношения русского писателя Ивана Бунина и Веры Муромцевой. С Верой произошло то же самое, что и с другими женщинами, которые положили свою любовь и преданность на алтарь отношений с любимым мужчиной. Обожая мужа до беспамятства, Вера растеряла свою былую целеустремленность юной девушки, жаждущей познания, она оставалась самоотверженным другом, готовым погибнуть ради спасения души заблудшего и потерявшегося в своих симпатиях писателя. Она приказала себе «не мешать Яну [так она называла Бунина] любить, кого он хочет», не осознавая, что такое позволение разрушительно для личностной оболочки. Женщина надругалась над кармой любви, не терпящей аскетизма. Она позволила даже впустить в семью третьего – возлюбленную своего мужа – и таким образом сохраняла семью в течение полутора десятка лет. Мужественная Верочка швырнула себя в бездну ради любимого, но оценил ли он это?! Спасительной ли оказалась эта жертва для семьи и не умерла ли она в тот самый момент, когда автор «Антоновских яблок» предал свою любовь?!
    Истинная любовь лишена жалости, она опирается на осознание духовного равенства и значимости личности партнера; в истинной любви нет поклонения, она питается тем уникальным соком, который составляют два равных ингредиента, принятые от равновеликих Инь и Ян. Достижение силы духовности и сопутствующая этому самодостаточность личности становится основой для равенства полов – необходимого условия в создании счастливого союза. Но эта сила всегда является результатом сознательного развития личности. Вот что говорит по этому поводу маститый представитель психоанализа Карл Роджерс в своей работе «Психология супружеских отношений»: «Как приятно развиваться вместе, жить двумя неповторимыми и сплетающимися жизнями! Должен добавить, что в случае, когда это развитие самостоятельной личности происходит только с одним из партнеров, не поощряется и не культивируется в другом, тогда увеличивающаяся дистанция между партнерами может стать непреодолимой, и взаимоотношения, катящиеся прямо в пропасть, сможет спасти разве что чудо».
    Неравенство между полами, изначально развитое в условиях патриархальной цивилизации, остается заметным вызовом семейной гармонии. Доминирующее мужское начало и предлагаемый в связи с этим уклад жизни с неравным распределением ролей может не только развить скрытую враждебность между полами, но и предопределить крайне отрицательные стереотипы взаимоотношений. Это достаточно убедительно прослеживается на примерах из литературы, особенно в области первичных мотиваций мужчин и женщин предбрачного периода. Для мужчин мотивация полностью согласована со стремлением либидо, а физическая привлекательность представительницы противоположного пола создает эффект мигающей лампочки, на которую невозможно не обратить внимание. То есть первичная мотивация напрямую связана с эротическими ожиданиями, и только позже, после оценки глубины духовного мира потенциальной избранницы (или отказа от такой оценки) отношение к ней преобразовывается в решение – положительное или отрицательное. Тысячи мужчин подтверждали, что именно так формируется ответ на появление в поле зрения такого раздражителя для сознания. У женщин, похоже, в силу развитости патриархальных тенденций отношение к противоположному полу несколько трансформированное, связанное с будущей ролью в семье и положением в социальной группе.
    Довольно интересно описывает женскую мотивацию Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери», когда главная героиня цыганка Эсмеральда размышляет о любви. Она говорит, что полюбит мужчину в блестящем шлеме со шпагой в руках, на белом коне и с золотыми шпорами. Если рассмотреть этот принцип отбора партнера, то на первый план выступает защитная функция мужчины как компенсация полового неравенства. Другими словами, избранник должен уметь избавлять ее от грубых сексуальных притязаний других, «нелюбимых» мужчин. Далее следуют его социальный статус, признаки мужественности и богатства, отражающие отношение к данному мужчине в окружающем мире. И почти ничего не говорится о его нравственных качествах, о его душе, духовности и способности любить. Гюго был метким стрелком; своим лаконичным, но весьма точным описанием он попал в десятку, потому что такой чаще всего и является первичная мотивация большинства женщин. Только от защиты от полового неравенства в значительной степени женщин избавила сама цивилизация, стимулирующая феминистские нотки, чтобы развить способности женщины к независимому от мужчины существованию. Золотые шпоры трансформировались в тюнинг дорогих автомобилей, а белый конь и вместе с ним уровень «восседания» потенциального избранника заменили формальные признаки социальных достижений: владение апартаментами, предприятиями, причастность к шоу-бизнесу и прочее. Духовный мир мужчин и женщин начала XXI века отодвинут в сторону, и это является одной из главных потенциальных угроз процессу создания успешных семей.
    Счастливые семьи все чаще рассматриваются как нечто неординарное, совершенно необычное в мире развитой цивилизации. Но в действительности такое положение успешных пар существовало во все времена. Счастливые союзы, описанные в этой книге, решались отступить от правил, для социального пространства они представляли недоступную для понимания загадку гораздо чаще, чем это кажется на первый взгляд. По одной – единственной причине: поставив духовное благо выше всех остальных, они умели отличать истинные цели от ложных, умели не поддаваться всеобщему влечению к мимолетным символам и подмене понятий, стоящей за любым модным течением. Они видели, куда могут завести пороки греховного мира.
    Чтобы всерьез проникнуться пониманием роли самооценки женщины для ее восприятия мужчиной, стоит привести два показательных случая из жизни творческих личностей. Как мы помним, удивительный роман Огюста Родена со своей талантливой ученицей Камиллой Клодель закончился ничем. Несмотря на действительно выдающийся талант Камиллы, невзирая на ее самобытность и подкупающую индивидуальность как творца, Роден не пошел дальше временной связи; любовный роман не перерос в связь духа, сплетения сердец не получилось, а для Камиллы любовь закончилась трагически. А вот связь Пикассо с художницей Франсуазой Жило оказалась менее драматична – в силу ее духовной стойкости, внутренней устойчивости и творческой самодостаточности. Эту женщину, кстати сумевшую оставить потомкам книгу о своей жизни с мастером, современники называли «дерзкой и своенравной». Она же оказалась первой женщиной, которая сама бросила Пикассо, и одной из немногих его пассий, сохранивших целостность личности после общения с этим демоном, да и жизнь вообще, ибо многие из соприкасавшихся с Пикассо получили смертельную дозу духовного облучения.
    Можно, конечно, усомниться в равенстве мужчин и женщин в некоторых парах, о которых шла речь в нашей книге. К примеру, Альберт Швейцер оперировал, а Елена Бреслау оставалась его ассистентом; в семье Вагнеров Рихард был главным творцом, Козима – только яростной охранительницей его имени, Дюрант Вил предстает перед нами как автор бессмертной «Истории цивилизации», а Ариэль – лишь его верной помощницей. Но, по всей видимости, самодостаточность некоторых женщин в том и состоит, чтобы своей деятельностью добавить жизненных сил мужчине и дать ему возможность предстать в новой, великой ипостаси. Святая простота и бескорыстность служения Швейцера человечеству не позволяет упрекнуть его ни в чем незначительном; но если бы не существовало Елены Бреслау, его образ был бы неполным и не до конца выраженным. Козима сделала для распространения идей Вагнера столько, сколько не сделал он сам; благодаря ей образ этого демонического музыканта многими воспринимается как «исключительно светлый», хотя темных сторон в нем более чем достаточно. А значение деятельности Ариэль Дюрант к моменту написания VII, VIII, IX, X и XI томов «Истории цивилизации» «было уже столь велико, что справедливость требовала поместить на титульном листе и ее имя». Таким образом, самодостаточность пар может иметь разные проявления – от параллельной деятельности в одной сфере, как у Пьера Кюри и Марии Склодовской или Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, до беззаветного служения общей миссии, как в союзах Швейцеров, Вагнеров и Дюрантов.
    Конечно, необходимо сделать скидку на «демонизм» и дух разрушения, бушевавшие в головах Пикассо и Родена, – этих двух творцов прекрасного, которых с равным успехом можно было бы считать апологетами сатанизма или, по меньшей мере, своей собственной веры, замешанной на эгоцентризме гигантской магнетической силы. Как волшебница Лорелея притягивала корабли к убийственным скалам, так и их искусительная духовная и сексуальная сила часто была направлена на уничтожение ближнего, вернее, доверившейся, раскрывшейся женщины. Вот тут-то, на трагических примерах общения женщин с сатанинской силой творцов-разрушителей, обладавших тянущим в бездну обаянием, более всего прослеживается необходимость самодостаточности и высокой самооценки. Напомним, что несчастная Камилла Клодель, не найдя любви мастера и потеряв нить творчества, связующую ее с миром, сошла с ума. Балерина Ольга Хохлова, рискнувшая выйти замуж за Пикассо, вскоре стала считать его «воплощением зла». А ведь она тоже не была заурядной личностью, скорее очень оригинальной, неуступчивой и склонной к неординарным поступкам, что, возможно, было следствием непомерного снобизма, который Пикассо презирал. Когда духовное несоответствие стало очевидным, начались годы мучений. Но дело не в них, а в способности, когда борьба за счастье становится бесполезной, вовремя отказаться от нее и сделать ставки на собственную личность. Именно так поступила Франсуаза Жило, которая сумела продолжать полноценную жизнь «после Пикассо». Не стоит забывать, что Ольга Хохлова умерла от рака, Мари-Терез Вальтер, одна из секс-богинь художника, повесилась на склоне лет, а другая любовница, Дора Маар, сошла с ума; застрелилась и последняя жена мастера Жаклин Рок. «Проклятие гения» свалилось на головы всех тех, кто оказался не в состоянии отстоять свою собственную независимую личность. Возможно, потому, что эта личность была в чем-то ущербной. Так, первенец Пикассо Поль (сын от Ольги Хохловой) умер от цирроза печени и передозировки наркотиков, а его сын (то есть внук живописца) покончил жизнь самоубийством в день похорон самого Пабло Пикассо.
    Но, конечно, примеры Родена и Пикассо выходят далеко за рамки демонстрации необходимости развития самодостаточности каждого, кто хочет быть интересным партнеру и, главное, иметь запасной аэродром для попадающей в капкан души. Способность к самоактуализации и для мужчины, и для женщины играет роль некоего страхового полиса, не столько реагирующего на неудачный брак, сколько направленного на предотвращение этого отрицательного для обоих момента. Самоактуализация и самодостаточность, поскольку представляют собой результат духовного роста, призваны избавить пару от глупой ревности, источником которой является неуверенность партнеров друг в друге. Но еще более важным уроком, вынесенным из анализа отношений в парах, является подтверждение того, что союз, замешанный почти исключительно на эротизме, всегда обречен, всегда движется к своей конечной остановке.
   
            Духовный рост и развитие. Целеустремленный взгляд в будущее
    
    Эту главу можно было бы назвать по-другому, что тоже отразило бы изменение внутреннего мира семьи: «Зрелая семья: переход на новый уровень». Подтвердить необходимость постоянных внутренних изменений в семье можно простыми и понятными словами Михаила Горбачева: «Если сначала была молодая страсть, то потом добавились сотрудничество, дружба, когда мы друг другу могли сказать все. Мы оказались единомышленники во взглядах на жизнь».
    Переосмысление проблемы духовного единства пары позволяет совсем по-иному оценить известное высказывание Ницше о браке: «При вступлении в брак нужно ставить себе вопрос: полагаешь ли ты, что ты до старости сможешь хорошо беседовать с этой женщиной? Все остальное в браке преходящее, но большая часть общения принадлежит разговору». Этими строками философ указывает, прежде всего, на способность партнеров меняться с течением времени, умении заботиться о своем духовном развитии.
    Способность к духовному росту является непременным условием прогресса отношений в паре. С течением времени каждая личность должна изменяться, развиваться; если же она находится в стагнации, то это почти всегда тождественно деградации внутреннего мира и разлома всей духовной сферы. Вообще, с точки зрения современной психологии, идеальный брак – это свободный союз двух социально и духовно самодостаточных людей.
    Но совершенный союз мужчины и женщины не может быть застывшим слепком будущего мистифицированного монумента, потому что духовно свободная и самодостаточная личность стремится к совершенствованию – в этом тайна ее самосохранения, самовыражения и роста. Одухотворенная личность не терпит застоя, она всегда будет находиться в поиске новых моментов организации жизни, в постоянном и непреклонном движении, как микрочастицы в броуновском движении, иначе человек не сумел бы пройти узкой тропой эволюции вида при наличии стольких искушений.
    Когда мы говорим о развитии пар, необходимо понимать неравномерность духовного роста мужчины и женщины. Чаще всего мужчина на первом этапе пути оказывается в роли ведомого. Неискушенный и инфантильный, он готов опереться на хрупкое с виду и вместе с тем мужественное плечо спутницы. Зато позже осознание роста своей социальной состоятельности и даже некого могущества способно затмить реальность и увести его от семейного очага в поисках нового воплощения понятных реалий. Но бывает, что и женщина, опережая развитие своего спутника, приходит к осознанию неисправимости его духовной недоразвитости, и стремительное, бездушное время подстегивает ее к новой реальности, к поиску нового спутника. Жизни выдающихся людей во многом служат иллюстрациями того, что неравномерный рост личности является главным вызовом целостности семьи. В таких случаях брачный союз, до того находившийся под защитой твердой скорлупы, оказывается треснувшим по стыку двух половинок, а поэтому легко раскалывающимся на две теперь уже хрупкие части.
    Молодой исследователь тайн человеческой личности Эрих Фромм на этапе становления очень нуждался в поддержке уверенной спутницы, и потому Карен Хорни, психоаналитик с именем и яркая женщина с твердыми убеждениями, которая была старше своего избранника почти на полтора десятилетия, стала для развивающегося ученого неоценимой опорой. Но жизнь расставила все по своим местам: не столько мужчина и женщина, сколько исследователи неведомых глубин человеческого естества не могли быть вместе до конца – в силу того, что никто не желал смириться с ролью ведомого. Мыслитель нового времени родился тогда, когда осознал трогательно-драматическую невозможность своего союза с проницательной женой. Каждый из них должен был пойти своей дорогой, развивая свое собственное направление. Каждый сказал свое веское слово в психоанализе и оставил свой неповторимый след в истории, но любовный союз погиб под обломками активно развивающихся духовных миров. Такое не раз случалось и в духовных мужских союзах, например Фрейда и Юнга.
    Однако есть множество примеров, когда один из двоих мирится с вечною инфантильностью второго. В самом деле, кем была Тала для Сальвадора Дали, если не заботливой матерью для сумасшедшего ребенка? Но под ее упрямым воздействием мастер производил на свет все новые и новые, шокирующие мир и дающие невероятные прибыли шедевры, то есть у женщины, которая была более чем на десятилетие старше своего мужчины, хватило оснований оставаться с ним до конца жизни. Возможно, это было не так уж сложно, если учесть способность Дали закрывать глаза на почти сверхъестественную чувственность Талы, не брезговавшей многочисленными романами на стороне. Одним словом, они до тошноты, до головокружения были нужны друг другу, каждый был таблеткой от пожизненной болезни партнера. А значит, их в высшей степени странный союз действительно может быть оправдан – он имел право на существование.
    Способность поддерживать и ободрять друг друга является краеугольным камнем всякого брака. И речь тут идет не только о прозаичной бытовой защите интересов друг друга (хотя и она важна в тех случаях, когда жизнь одного из пары являет собой вызов обществу), а скорее о способности дать друг другу особую жизненную установку, развить идеи. Всякие поддержка и ободрение начинаются с глубокого взаимопроникновения в духовный мир партнеров, пропитывания их идеями. В счастливых парах партнеры искренне интересуются деятельностью друг друга. Это хорошо видно на двух схожих примерах – писателей Джека Лондона и Артура Конан Дойля. Для их первых жен, соответственно Бесс Мадерн и Луизы Хокинс, произведения мужей являлись чем-то далеким, как мерцающие в глубине ночного неба звезды. Тогда как подруги, появившиеся в их мире позже, наполнили его ощущением причастности к написанному, совместными переживаниями. Джек Лондон всегда обсуждал сюжеты с Чармиан, спорил с нею о чертах своих героев, считая ее советы очень ценными. Артур Конан Дойль по вечерам читал своей Джин и ее подруге все, что написал накануне. Счастливый в браке Марк Шагал не только был постоянно одержим желанием написать портрет Беллы, но и всегда внутренне слышал ее голос при создании новых полотен. Она же спасла его от советской суеты, этого смертельного болота, в которое он угодил по неопытности и излишней доверчивости.
    Способность к компромиссным решениям в пользу семьи и признание ценности внутреннего мира противоположного пола также относятся к области достижения духовной зрелости в парах. Несомненно, наиболее сложны и противоречивы компромиссы, касающиеся области эроса. Тут не может быть рекомендаций, тут решение должно стать продолжением общей стратегии на сохранение семьи как целостного организма, команды, в которой появилось слабое звено. Рассматривая исторические примеры эротических компромиссов, можно лишь подчеркнуть, что они давались участникам нелегко, нередко вызывая мучительную душевную боль и терзания. Жизнь Ливии и Августа, Аспазии и Перикла – это примеры искусственно созданной полигамии для мужей с целью контроля сексуальности мужей. Вряд ли такие шаги, как тайное регулирование любовных похождений своих партнеров, да еще и выбор женщин на роль любовниц, могут быть применимы для нашей цивилизации. Здесь интересно другое: неуверенная в себе женщина никогда не пошла бы на такой большой риск, то есть эти женщины знали себе цену и не боялись раствориться в среде себе подобных.
    Несмотря на схожее решение в отношении удовлетворения эротических представлений своих избранников, эти женщины все же исповедовали совершенно разные подходы, да и цели их были разными. Ливия, могущественная, холодная и фригидная, делала ставку на участие в управлении империей и собственном влиянии на мужа. Она вполне осознавала свою неспособность разрешить интимные проблемы мужа и не желала тут ни притворства в постели, ни ограничений для мужа. Последнее тем более было невозможно в условиях доминирующего мужского начала во всех сферах жизни римского общества. Однако польза подхода Ливии к решению проблемы заключалась в контроле души Августа; позволяя ему плотские утехи на стороне, поощряя его контролируемые связи с женщинами, неопасными для политики и ее положения, она оставалась величественной женой-императрицей и вполне искренней подругой римского принцепса. Ключевым моментом является то, что женщина, по всей видимости, не испытывала ревности к рабыням, с которыми забавлялся ее ничего не подозревавший муж. Она считала их просто самками, используемыми по прямому назначению, тогда как себе отводила роль более высокую и блистательную. Ее психический перекос, кажется, ничуть не мешал успешному браку, дружбе и взаимному уважению внутри семьи, в которой существовало множество непреодолимых для чужаков защитных барьеров. Уверенность этой женщины в себе зиждилась на осознании своей интеллектуальной и духовной силы, что позволило превратить полвека совместной жизни в весьма эмоциональное путешествие.
    Совсем иные ощущения испытывала любвеобильная Аспазия. Борясь с приступами ревности, она, тем не менее, вселила в себя уверенность не только в духовном превосходстве, но и в отношении владения любовными приемами. Бывшая гетера, она сознательно дала мужу возможность убедиться, что в постели она лучше всех. Ее уверенность в себе и искусство любви победили, хотя стоит оговориться, что испытание возникло вследствие ее же просчета – она на короткое время отказалась от защитной оболочки своей семьи, в которую тотчас проникли нежелательные женщины. Такие всегда имеются в любом обществе, любом микросоциуме. Алчущие своего счастья, они неосознанно или намеренно стремятся добиться его, пусть даже ценой разрушения чужой семьи.
    Сальвадор Дали и Тала, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус показали другие формы компромиссов. Искусственная слепота также подойдет далеко не всем. Но урок состоит в другом: стороны требуют друг от друга верности, забывая о свободе и доверии; но всякая ревность несет в себе деструктивную силу, способную разрушить самый устойчивый союз. Сальвадор Дали не раз прощал склонность своей Галы к любовным приключениям с другими мужчинами, но еще больше прощали великодушные и любящие женщины своим полигамным мужчинам. Принцип отбора таков: если пара сама сумела преодолеть внутренний кризис, пройти сквозь изощренные испытания и, испытав очищение искреннего всепрощения, остаться вместе, любить друг друга – значит, она все-таки состоялась.
   
            Интимный мир семьи
    
    Для любого постороннего наблюдателя этой некогда запретной зоны ключевые вопросы интимного мира семьи остаются наиболее сложными – наверное, в силу невозможности навязать какие-либо определенные законы и стереотипы. Тут все слишком индивидуально, основано на переосмыслении детских впечатлений и их переносе во взрослую жизнь (не без учета трансформации личности). С одной стороны, о роли эротической любви в семье написаны тысячи томов, с другой – интимный мир значительной части героев этой книги представляет собой наглухо задраенный люк, как в корабле во время шторма. Порой дерзкие попытки беспринципно проникнуть в спальню той или иной пары позволяют больше говорить о догадках, чем о конкретных правилах пары в этой самой любопытной и самой противоречивой сфере отношений. Тем не менее, знание их общих жизненных принципов является хорошей основой для того, чтобы в ряде случаев говорить об этой сфере с достаточно большой долей достоверности. Эти случаи, подтверждая исключительную важность сексуальной стороны семейной жизни, тем не менее, указывают на ее вторичность в счастливых браках. Присутствие вожделенных эротических переживаний в хрестоматийных союзах на удивление часто несет дополнительную эмоциональную нагрузку в позитивной тональности, органично подтверждая гармоничность отношений, но практически никогда не служа первоосновой успешного брака. Для весьма значительного числа состоявшихся личностей половая упорядоченность оказывалась напрямую связанной с творческими успехами или достижениями в какой-либо форме личностного самовыражения. Хотя некоторые осознанно устремляли силу либидо в область достижений (Исаак Ньютон, Никола Тесла), упорядоченность вовсе не означает половой аскетизм. В этом слове заключен емкий смысл, осознание значимости эротического акта, его связи с любовью и взаимным проникновением в глубину личности друг друга. «У меня есть внутренне, глубоко интимное верование, что настоящая религиозная, мистическая жизнь всегда оргиастична, а оргиазм, могучая сила жизни, связан с половой полярностью. Половая полярность есть основной закон жизни и, может быть, основа мира», – писал Николай Бердяев, и в этом смысле следует подчеркнуть, что в союзах, заслуживающих внимания потомков, эрос всегда был приятным и желанным гостем. Похоже, одним из принципов, присущим всем баловням любви, является равенство полов, признаваемое и удерживаемое в течение всей жизни благодаря логической сцепке любви и свободы.
    Но так же верно и то, что интимный мир каждой семьи различен и всегда опирается на личную этику пары. Изюминкой счастливых пар являются общие для двоих принципы этой личной этики, причем, как правило, эти принципы оговариваются и принимаются еще до брака или в самом его начале. Диапазон восприятия эроса в парах настолько велик, что невозможно выделить некую «норму правильности», чтобы прибегнуть к выработке рекомендаций. Скажем, абсолютно скрытные Альберт Швейцер и Елена Бреслау могут представлять один полюс отношений, в которых сексуальность имеет определенно сублимированную форму, не несущую стремления к наслаждению, но являющуюся формой обмена энергии и демонстрацией абсолютного доверия. Почти маниакальная сосредоточенность на цели, представляющей конгломерат творческих достижений и практического подтверждения идеи этики личности, оставила слишком мало места для телесного влечения. Когда высшие эмоции достигаются, к примеру, посредством общения с музыкальными творениями великих композиторов, сам по себе секс оказывается неспособным затмить влечение духа. Когда желание преодолеть силу земного притяжения у некоторых людей становится гораздо более важным, чем все остальное, оно способно вытеснить другие стремления, и в том числе эротические. Сложно сказать, насколько это является нормой, поскольку рождено силой личности, неуклонным стремлением духа к совершенствованию, что само по себе слишком редкое явление в мире, где цивилизация представляет собой лишь разновидность хаоса. Ключевым моментом упомянутой семьи, как и схожих с нею, является общность принципов – в данном случае безоговорочное принятие Еленой Бреслау предложенной мужем формы взаимоотношений. Но тут стоит обратить внимание на главную деталь: принятие формы не означает действия против собственной природы, напротив, в жизни этой пары можно наблюдать поразительное соответствие убеждений до брака , что предупреждает болезненное для психики подавление желаний. Противоположным полюсом служит союз Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, отличавшийся изумляющей современников вседозволенностью в пространстве постели. Как известно, эта пара для достижения новых эмоциональных ощущений способна была даже впустить на общее ложе третьего, вернее, третью особу. Но не было ли это сознательным тестом, проверкой на прочность силы духовного единения, а заодно и вызовом сообществу современников? Ведь, по сути, применялась уникальная технология возбуждения общества, стало быть, резонансный информационный повод.
    Вкусовая насыщенность интимного мира успешных семейных пар отражает, прежде всего, диапазон приемлемости, являющийся общим для двух людей противоположного пола. Также важно подчеркнуть, что вопрос сексуальности пар является следствием решения ими проблемы поддержания высокого эмоционального тонуса. Все, что происходит между мужчиной и женщиной в сексуальной сфере, находится, прежде всего, в их головах. Эрос – это их общие представления о самых близких отношениях между полами; то есть если пара способна, благодаря наличию в их жизни иной формы общения, поддерживать высокую эмоциональную напряженность, эрос неизменно теряет элемент доминирования в представлении мужчины и женщины. В этом случае сексуальные отношения становятся органичной составляющей их общей миссии, функцией, говоря словами Владимира Соловьева, «огромной нравственной важности, приводящей к единству мужское и женское начало, восстанавливающей целостность человеческой личности». И наоборот, слишком «приземленное», незамысловатое существование пары придает высвобождению сексуальной энергии гораздо больший удельный вес в общих отношениях мужчины и женщины. Вот почему одухотворенные пары либо достаточно редко сталкиваются с проблемой супружеской неверности, либо демонстрируют несколько иное отношение к самому понятию «измена», тогда как для обывателей этот вопрос в большинстве случаев становится проблемой номер один. Ведь в основе взаимоотношений одухотворенных личностей – представления о любви с ее осознанным и принимаемым равенством между полами; в основе же отношений бездуховных обитателей планеты заложено представление о сексуальном наслаждении, в котором реализована зависимость от полоролевой игры.
    Наконец, рассуждения на эту тему в начале XXI века не могут не учитывать серьезную и пока слабо изученную трансформацию восприятия полигамных тенденций в современных семьях, как и оценки некоторых психоаналитиков и практических психотерапевтов относительно «полезности» измен в ряде случаев. Не лишним будет вспомнить такие нашумевшие в начале нового столетия книги, как, к примеру, «Когда хорошие люди изменяют» Миры Киршенбаум или «Как любят женщины» Мариз Вайан. Новые поколения все более подвержены влиянию растущего числа концепций, не исключающих разделения любви и секса. В угоду защите целостности одной личности они подталкивают людей к рискованным для пары решениям. В результате все чаще наблюдается расщепление сознания современного человека, который все более склонен к новому постулату, что можно любить одного, а сексуальное наслаждение получать с другим (или даже с другими). Причем это касается обоих полов, которые к началу XXI века сравнялись в «раскрепощенности сознания и свободе суждений». Впрочем, ничего не изменилось за века, это расщепление сознания было свойственно человеку всегда.
    И все-таки пристальный взгляд на эти изменения говорит о том, что так называемая семейная полигамия, принимаемая частью мужчин и женщин, является скорее своеобразной и далеко не всеми одобряемой терапией брака, нежели его формообразующей средой, то есть разобщенность сексуальной жизни и использование «партнеров на стороне» есть не что иное, как прямое следствие изначально неверного выбора,  отставания партнера в этой чувствительной для брака сфере или, по меньшей мере, различных порогов приемлемости в парах. В любом случае, речь идет о психологической или сексуальной незрелости (несоответствии) одного из партнеров. Разумеется, тут можно говорить и об исключениях, таких как различные темпераменты партнеров, или погоня за «нереализованными потребностями», или что-то еще. Но так или иначе, все эти рассуждения будут опускать исследования до уровня тактики; верная стратегия в начале пути почти всегда избавляет от необходимости искать выход из тупика на половине жизненной дороги.
    Небезынтересно, что и такой высоконравственный человек, как Альберт Швейцер, рассматривал вопрос полигамных устоев мужской части африканского общества сквозь призму рационализма, считая их выражением необходимости для борющихся за физическое выживание жителей тропической Африки. Поразмыслив над удручающе тяжелыми условиями жизни экваториальных африканцев, он как-то заметил, что для этого народа полигамия является приемлемой, ибо стала средством выживания, развития жизни. Но великий доктор говорил об «упорядоченной полигамии» – многоженстве с учетом ответственности друг за друга членов такого семейного кластера, а не о беспорядочных связях мужчин и женщин. Его высказывание никак не связано с идеологией расширения поля чувственных наслаждений. Для иллюстрации же доминирования стратегической компоненты в отношениях пар стоит привести пример Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус – людей, имевших, по всей видимости, несколько различные темпераменты. В поле их интимных отношений в первый период жизни то и дело попадали «третьи особы», но общая стратегия жизни и реализации духовных устремлений в итоге перевесила, и они отказались от поиска мимолетных, недостающих эмоций. И время «притирания», то есть поиска взаимных компромиссов, которое заняло у этой пары больше десятилетия, привело их к почти полному принятию друг друга на фоне отмежевания от амурно-эмоциональных потрясений вне семьи. Вполне можно допустить, что сохранение их брака произошло не без подавления внутренних желаний, но кто сказал, что счастье приходит без усилий воли и не является частью самогипноза?! Пожалуй, этот пример, как никакой другой, доказывает, что осознанная духовность в семье позволяет преодолеть даже такие сложные преграды, как уже существующие в восприятии сексуальные раздражители.
    Множество гениальных творцов, от Сенеки Младшего до таких замечательных личностей современной эпохи, как Николай Рерих, Артур Конан Дойль или Альберт Швейцер (тут речь идет преимущественно о мужчинах в силу их более отчетливо выраженной склонности к полигамии, к тому же стимулируемой до сих пор существующей в мире двусмысленной «патриархальной моралью»), отличались половой сдержанностью и психологической установкой на долговременную связь с единственным партнером. Можно с высокой долей ответственности утверждать, что такое самовнушение не только не являлось для них психологической ношей, но и позволяло максимально сосредоточить усилия на развитии идеи, достижении побед в своей сфере деятельности. На деле это выглядит приблизительно так же, как и забота о здоровье: человек никогда не сумеет достичь состояния физического совершенства и телесной гармонии без физических упражнений и ограничений за трапезным столом. А ведь и то и другое в конечном счете представляют собой определенную форму самоподавления. В то же время однажды достигнутое состояние счастья и душевного равновесия заставляет людей включать волю для его поддержания. Счастливая семья – это тот же осознанный и нелегкий труд, похожий на возделывание земли, только в другой, несколько смещенной плоскости.
    Роль секса в жизни пары действительно уникальна: союз крайне редко может претендовать на подлинное счастье вне эротизма, и в то же время построение союза на исключительно чувственном начале, сладострастии не способно обеспечить его продолжительность и, в итоге, семейное счастье. Хотя на первый взгляд кажется, что это всем давно известно, на деле человек нередко выглядит беспомощным перед этим вызовом. Область сексуального сродни предохранителю автоматического оружия: когда в ней порядок и согласие, нет причин опасаться случайного выстрела; когда же присутствует тайный или явный разлад, флажок немедленно становится в положение «огонь» и стрелку уже не так легко управляться со своим оружием. Не будет преувеличением сказать, что в сексуальной сфере все начинается с самостоятельного восприятия форм телесной любви каждым из партнеров. Тут, кажется, ценным и уместным будет замечание Симоны де Бовуар о женском восприятии сексуальной области: «Женщина является самкой в той мере, насколько она себя таковой ощущает. Женщину определяет не природа, – она сама определяет себя, принимая в расчет природу в меру своей чувствительности». Все, что происходит в сексуальном мире мужчины и женщины, является отражением происходящего в их головах, интегральным отображением их представлений и фантазий как совокупности возможного и приемлемого для реального мира. Чаще всего виртуальные и реальные миры секса не совпадают, но чем ближе эти плоскости подступают друг к другу, тем надежнее отношения.
    Для понимания успешной сексуальной связи в паре стоит также вспомнить ценное замечание Отто Кернберга о том, что «совместный отказ от сексуальных табу детства поможет расширить эмоциональную, культурную и социальную жизнь пары». То есть если мужчина и женщина способны благодаря полному доверию друг к другу максимально расширить общий для двоих диапазон приемлемого в сексе, их вряд ли будут беспокоить призывы извне, они будут гораздо более стойкими к внешним раздражителям, чем пары, руководствующиеся ханжескими представлениями об интимных отношениях. Как и в создании резонансных творческих идей, дерзость в сексе, если она не выходит за пределы семьи, может лишь усилить остроту отношений. Но хотя в начале XXI века психологи часто говорят о потере возможностей для брачных пар, которая может привести в драматическому окончанию отношений, другая сторона медали может оказаться еще опаснее. Потеря контроля над сексуальной сферой и отказ от пределов разумного неизменно приводит к переводу сексуальной сферы в область доминирующей в семье. В этом случае не только теряются нити духовности, но и чаще всего происходит разрыв защитной энергетической оболочки семьи – прямое следствие вовлечения в семейное пространство третьих лиц. Емким и точным, как удар шпагой, кажется выдвинутый известным психоаналитиком Питером Куттером тезис о мрачных ловушках, подстерегающих современного «прогрессивно мыслящего человека». Для тех, кому и частая смена полового партнера, и участие в групповом сексе является всего лишь проявлением интимного разнообразия, жизнь приготовила немало неприятных сюрпризов. «Зачастую такой человек не способен на любовь, которую он в то же время постоянно ищет и не находит, – утверждает исследователь и развивает далее свою мысль: – В отношении чувств подобный человек ощущает себя опустошенным. Обладая функциональной «генитальной потенцией», он является «эмоциональным импотентом», у которого полностью блокированы чувства, имеющие отношения к любви и страстям». В этом контексте нельзя не признать, что брак Сартра и Симоны не раз был на краю бездны, и спасен он был, кажется, лишь благодаря безоговорочному главенству духовного.
    Действительно, отделение сексуальной сферы от семьи, несмотря на появление в современном мире все большего числа апологетов этой формы сосуществования пар, несет человеку самые большие из всех существующих рисков для достижения счастья и душевного равновесия.
    И дело не только в том, что в большинстве случаев эта форма неприемлема для одного из партнеров (союз Сартра и Симоны де Бовуар является совершенно невероятным исключением из правил). Главные угрозы устойчивости семьи несет в себе проникновение чужеродной энергетики внутрь пространства семьи. Эта энергетика, приходящая с мужским семенем, женским оргазмом или эмоциональным возбуждением, не является ни плохой, ни хорошей, но она всегда остается чуждой для существующей семейной атмосферы, как, например, морская среда губительна для речной рыбы. Она меняет микроклимат, внутренний порядок, приводя к дисбалансу установившихся отношений, ревизии приоритетов. Случается, что иногда она стимулирует развитие семьи, но чаще всего приводит к стагнации и гибели душевности и нежности. Чаще всего вечные льды отчуждения замораживают еще некогда блистательный рай, в котором обитала слишком доверчивая пара.
    Конечно, этот вопрос не просто отнести к однозначно решаемым. Что касается вытеснения эроса из семейной идиллии, эта категория скорее претендует на сугубую индивидуальность. Можно было бы с пеной у рта отстаивать неприкасаемость семейной спальни, если бы не множество историй, утверждающих приемлемость обратного. И хотя идеалом отношений скорее можно считать семейную жизнь Николай и Елены Рерих, нельзя с пуританской непримиримостью матроны поджимать губы и игнорировать такие исторические эпизоды, как многолетняя успешная связь Перикла и Аспазии, Сальвадора Дали и Галы, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар. Потому стоит отнести этот вопрос к сугубо индивидуальному решению пары; главное, чтобы оно принималось двумя людьми, а не одним.
    Отношения каждой пары, пренебрегающей принципами моногамии, довольно разноплановы, однако их всех отличает разделение секса и любви. Как любовь может содержать или не содержать сексуальные отношения, так и сами сексуальные отношения не обязательно относятся к области любви. Карен Хорни с присущей ей шокирующей откровенностью идет еще дальше, отмечая, что «требование верности выдвигается не из любви – это вопрос престижа».  Более того, из ее психоаналитического миропонимания фактически следует, что использование болезненных для одного из двоих «стражей брака» типа материнской установки выглядит менее привлекательно, ибо внутренняя жизнь супругов малоинтересна.
    Полигамные влечения имеют под собой четкие психологические и социальные основания и, в этом твердо убежден автор, никак не связаны с гипотезой, будто полигамное стремление мужчины является его биологическим влечением оплодотворить как можно больше самок, руководствуясь бессознательным стремлением обеспечить продление рода или даже вида. Развитие цивилизации дало немало убедительных доказательств того, что, во-первых, полигамные устремления существуют и у женщин, а во-вторых, у обоих полов они имеют развитие в силу притупления системы сдерживаний и противовесов, развития в обществе ложных ориентиров и фальшивых стереотипов – другими словами, вследствие внедрения в общество альтернативных систем ценностей и особенно расплывчатости контуров такого понятия, как нравственность и этика личности. Развитие противозачаточных средств и снятие сексуальных блоков глобальной системой информации вместе одержало сокрушительную победу над ранее убедительными факторами сдерживания: семьей, религией, общественной моралью и силой государства.
    «Нас повергает в смятение тот факт, что мы не способны отделить животную страсть владеть, подобно животному, телом другого животного от семейной, а затем исторической генеалогии», – замечает Паскаль Киньяр, один из наиболее значительных писателей Франции начала XXI века. Правда исследователя в том, что семейный эротизм часто остается незавершенным, нереализованным, принесенным в жертву, в соответствии с представлениями одного из двоих, более могущественным целям. В сущности, «интеллектуальная кость», ловко брошенная Киньяром, порождает все тот же извечный вопрос о том, правомерно ли разделять семью и секс. Нельзя не признать, что семейная эротика может развиваться по нескольким направлениям, каждое из которых будет оставаться противоречивым и, может быть, даже неприемлемым для определенной части людей.
    Первая версия, причем самая распространенная у успешных пар и вполне вписывающаяся в идеологию построения счастливой семьи, связана со вторичностью сексуальной сферы. Иными словами, «недовоплощенность» интимного мира может сублимироваться в иные влечения, совместное движение к духовной или иной цели. Сила первой версии во взаимной ответственности партнеров, а также в неодолимом стремлении к более высокой цели. Если эти факторы присутствуют в жизни двух людей, то чувственные наслаждения неизменно оказываются на втором плане. Среди счастливых браков больше всего как раз таких, которые выбирают эту модель интимных взаимоотношений. Причем вовсе необязательно, что секс в таких семьях связан исключительно с продолжением рода. В то же время риски первой версии связаны, прежде всего, с тем, что вытесненные сексуальные желания одного из двоих, если они в какой-то момент жизни под воздействием определенных раздражителей станут непреодолимыми, могут привести к ослаблению семейных уз. Еще одна угроза заложена в «неполной сублимации» либидиозной энергии, что может стать основой психического дискомфорта для одного из членов союза.
    Вторая версия предполагает, что пара может больше акцентировать внимание на интимных отношениях, экспериментируя в этой области, пробуя все, что может быть интересно для двоих, все, что вписывается в диапазон приемлемости. Как и в первом случае, в таком подходе есть свои риски. Главным, пожалуй, стоит считать само место секса в жизни семьи. Если секс занимает главенствующую роль в семейных отношениях, то при всей реализованное™ этой сферы сама пара получает неоспоримое свидетельство отсутствия или отставания своих духовных ценностей. Для молодых людей тут, казалось бы, нет ничего страшного, но если в течение определенного времени страсть не сдвинет с условного пьедестала их совместно сформированную систему ценностей, закономерным станет их остывание друг к другу, скрытый или явный поиск новых партнеров для все большего усиления чувственной экспрессии. Отказ от духовной доминанты еще более опасен, чем вытеснение сексуальных влечений; совместная жизнь таких людей рано или поздно начнет терять первозданный смысл, ради которого семья и создается. Еще более непростым кажется попытка расширения традиционных представлений о сексуальных наслаждениях, например путем привлечения к семейным отношениям третьего человека, вовлечения семьи в получившее распространение во второй половине XX века свингерство (обмен партнерами во время совместного полового акта). Человечество уже проходило это в ранний дохристианский период (оргии) и вследствие ослабления прежде всего семейных уз оказалось на грани вырождения.
    Как чрезвычайный диапазон эротизма Древнего мира, так и шокирующие результаты сексуальной революции XX века убедительно доказали, что интимная гармония партнеров не является результатом страсти либо применения утонченной техники. Она вытекает из психологической гармонии и совпадения мировоззрения, когда пара, если так можно выразиться, смотрит в одну сторону. Отнюдь не случайно о счастливых парах говорят, что через много лет совместной жизни супруги становятся похожими друг на друга. Более того, все чаще то тут то там раздаются пока еще одиночные утверждения существования миссии любви каждого. Так, еще в начале XX века Василий Розанов написал: «Мы рождаемся для любви. И насколько мы не исполнили любви, мы будем томиться на свете. И насколько мы не исполнили любви, мы будем наказаны на том свете».
    Само понятие сексуальной гармонии подразумевает вовсе не удовлетворение друг другом в течение короткого периода страсти (это доступно многим), а поддержание искреннего эмоционального интереса друг к другу в течение всей жизни. Страсть вспыхивает быстро и внезапно, подобно молнии, но молния не может быть длиною в жизнь. Если внутренний мир каждого вертится на собственной орбите, сексуальное притяжение быстро иссякает. Секс становится механическим, а внутри пары возникает отчуждение – самое страшное и самое разрушительное ощущение. Удел же счастливой пары – совместное развитие, движение рука об руку. Секс для такой пары подобен пылающему огню во время всеобщего похолодания или прохладному купанию в то время, когда окружающий мир задыхается от жары. По-настоящему счастливая пара самодостаточна, поэтому истинно любящие способны научиться наслаждаться друг другом, понимая желания партнера. У таких людей оргазм партнера всегда вызывает ликование, потому что являет собой отметку совместного, общего счастья.
    Главное в успехе упомянутых в этой книге пар – совместное отведение сексу четкого места как определенной составляющей супружеской жизни. Рерихи избрали орудием последовательность, Марк и Белла Шагал – эмоциональный взлет и величие, Швейцеры – сдержанность, Горбачевы – деликатность, Вагнеры – спонтанность, Андрей
    Сахаров и Елена Боннэр – замещение, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар – отделение секса от духовных отношений. В отношении счастливых пар перечисление может быть нескончаемым, но, несомненно, их роднит то, что пара кажется одним организмом, возникшим из слияния каким-то фантастическим способом, чем-то единым и однородным по внутренней структуре.
    Правда, бывает и полное вытеснение сексуальности, которое, кажется, не приносило парам «прибавочного счастья», делая отношения пресными и в других сферах. Иллюстрацией может служить Бернард Шоу, который, по его собственному признанию, был девственником до двадцати восьми лет и «не устоял» лишь «из любопытства». В дальнейшем великий драматург и его воинственная, крайне эмансипированная супруга, вступившие в брак на пятом десятке, как утверждают биографы, не спали вместе (или, возможно, сделали совместное пребывание в постели величайший редкостью). Если это так, то материнская установка Шарлотты Тауншенд вполне очевидна; они и поженились-то после определенного периода, когда женщина ухаживала за сломавшим ногу писателем. Другое дело, страдал ли от этого их внутренний мир? Кажется, нет, но лишь в силу невероятной сублимации энергии либидо у обоих. Сдержанное общение, совместные путешествия на фоне абсолютной влюбленности Бернарда Шоу в литературное творчество сделали их жизнь забавным и довольно долгим странствием. Просто эрос не владел ими настолько, чтобы вызывать навязчивые мысли. И от этого никто из двоих по-настоящему не страдал; они сделали привязанность и уважение несущими опорами своего брака, и эти опоры выдержали с честью все семейные землетрясения.
    Разрушение нравственных устоев и традиций семейной этики стало самым главным вызовом институту брака, вылившись не столько в раскованность, сколько в возвеличивание животных инстинктов с приданием им легитимной, даже общественно поощряемой основы для закрепления. Несмотря на распространение в современном мире необузданной сексуальности, появление таких явлений, как свингерство и эпидемия порноиндустрии, примеры счастливых пар говорят о способности человека испытать счастье лишь в той плоскости, где физическое слияние Инь и Ян не заслоняет собой духовного единения. Более того, все в Природе удивительно уравновешенно, и любой диссонанс, любое отклонение от ее ритмов тотчас (или через очень небольшой промежуток времени) приводит к разрушению и гибели. Причем в этом даже не стоит искать мистики: человек как существо и без того склонное к саморазрушению слишком быстро продвигается в сторону бездны. Тот, кто не заботится о собственной душе, обязательно ее теряет, – это закон Природы.
    Сексуальная невоздержанность и неуемное стремление к наслаждению любой ценой часто становится следствием действия многочисленных раздражителей современного мира. Научиться их игнорировать – одновременно и нелегко, и достаточно просто. Эти раздражители редко достигают сознания сосредоточенных и увлеченных людей; если пара живет помыслами о реализации интересных идей, зарождающихся в духовной плоскости, она способна абстрагироваться от бездушной действительности, даже находясь в центре мегаполиса. Центр проблем каждого человека – его собственная голова, устойчивое же желание достичь семейного счастья непременно приведет к феноменальным идеям, вытесняющим все мерзкое и несовершенное, искушающее животное начало в каждом человеке. Высшая же степень развития семьи связана со способностью изменения состояний партнеров – перехода от духовно возвышенной любви к притягательному, исконно земному сексу и выхода из власти наркотического эротизма в состояние осмысленного взаимодействия, от поддержки душевных порывов до спасения индивидуальности.
    Сексуальная жизнь семейных пар является неотъемлемым фактором развития семьи и ее неуклонного стремления счастью, что заложено в самой мысли объединения мужчины и женщины. Но это счастье не ускользает от мужей и жен лишь тогда, когда чувственная любовь становится естественным продолжением духовной любви. Любовь должна зарождаться как великое чувство, часть духовного естества человека, только тогда интимный мир семьи может претендовать на полноценность, независимо от диапазона реализованных представлений мужчины и женщины о способе эротического акта.  Тут стоит снова вспомнить слова выдающегося русского мыслителя Николая Бердяева: «На половую жизнь нельзя смотреть со стороны, она возможна, только когда обе стороны забываются, когда каждый хочет другого, не может жить без другого, когда два должны слиться в одно, не могут жить иначе. Я думаю, что не только человеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что половой характер духовной индивидуальности, символизирующийся в плоти, существует не только в этом мире, но и в других мирах».
   
            Дети и семейное счастье
    
    Вопрос потомства, похоже, еще более сложен, чем проблема супружеской верности. С одной стороны, психологи
    утверждают, что биологической целью любого брака является продолжение рода, а в ребенке любовь пары находит свое естественное проявление; с другой – существует много примеров, когда пара, претендующая на счастье, сознательно отказывается от детей. Несомненно, дети – признак зрелости семьи, перехода ее на новый, более содержательный уровень; но в некоторых семьях идеи, которые кажутся супругам великими, замещают желание иметь потомство суррогатными страстями. К тому же дети появляются не только у счастливых пар. По всей видимости, дети лишь там становятся логическим продолжением счастья родителей, где психоэмоциональная атмосфера наэлектризована их ожиданием, где изначально господствует гармония.
    Действительно, есть классические пары, у которых дети стали продолжением их идей. Николай и Елена Рерих имели двух сыновей, каждый из которых сумел немало сделать если не для развития, то хотя бы для распространения идей отца и матери. Дети Пьера и Марии Кюри проявили себя выразительными и разносторонними личностями. Старшая дочь стала лауреатом Нобелевской премии (совместно с мужем), младшая написала увлекательную книгу о своих выдающихся родителях. Дочь Альберта Швейцера и Елены Бреслау Рена приняла больницу в Ламбарене из рук умирающего отца. Артур Конан Дойль и Джин Лекки произвели на свет двоих детей и с не меньшей заботой относились к двум детям от первого брака. Их семейно-родовая традиция включала вопрос потомства как основополагающий, неотделимый от самого принципа построения семьи. Точно такой же подход продемонстрировали Мстислав Ростропович и Галина Вишневская. Марк и Белла Шагал произвели на свет дочь. Михаил Горбачев всегда с гордостью говорил о личностных качествах своей дочери, очень любит он и двух своих внучек. И хотя соответствие ожиданиям родителей у дочери четы Горбачевых весьма спорно, кажется, что именно дочь и внучки после смерти Раисы
    Горбачевой более всего поддерживают в бывшем президенте стремление к активной жизни. Сыном гордились Рихард и Козима Вагнер; став взрослым, он виртуозно исполнял произведения овеянного славой отца. Из четверых сыновей создателя вертолетов Игоря Сикорского один продолжил дело отца, выведя его на новую ступень в условиях гипер-коммерциализованного мира. Софи Лорен испытывала комплекс вины и была подвержена настоящей фобии до тех пор, пока не родила своему мужчине двоих детей. Их, а не профессиональную взаимозависимость, она считала первоосновой своего брака с Карло Понти. Важную роль не только в семейной жизни, но и в становлении государственности Киевской Руси сыграло потомство Ярослава Мудрого и княгини Ирины. Посредством политических браков они на долгие годы связали Русь и сильные государства Европы политическими узами.
    В то же время дети сами по себе не могут служить признаком счастья, а счастливые семьи отличаются от менее удачных союзов вовсе не следованием этой традиции, а особым отношением к детям, а также обратной связью с детьми, лица которых, как правило, обращены к своим овеянным славой родителям. В значительной части семей контакт между родителями и детьми быстро теряется, исчезая, как горная тропа, по мере восхождения к вершинам личных интересов. Загнанные суетой и погоней за мнимыми ценностями, родители теряют контакт со своими детьми, утрачивая в конце концов и духовную связь с ними. И если сами родители превратились в обычных жителей общего для всех черствого мира или уединились в зазеркалье собственных впечатлений, то не стоит удивляться, что их дети чувствуют отчуждение. Никто не возьмется причислить к счастливым семьям, скажем, Зигмунда и Марту Фрейд с их полноценным и вполне симпатичным потомством. Еще меньше энтузиазма и больше негативной экспрессии появляется при воспоминании о семье Льва Толстого. А кто отнесет к числу счастливых родителей Цезаря или Сталина, Чингисхана или Ивана Грозного, упивавшихся собой и вместе с тем отстранившихся от всего мира?! Поэтому кажется, что еще хуже, чем отказ от потомства, выглядит отчужденность от собственных детей, вытеснение их из своей жизни. Последнее делает их ущербными и уязвимыми, а самоубийства и искалеченные жизни потомков мрачных гениев являются постоянным напоминанием человечеству о том, что все в мире уравновешивается. Хотя есть другая сторона медали в отношениях родителей и детей: человек, презревший свою собственную личность ради того, чтобы взрастить потомка, и себя безнадежно загубит, и ничего путного не вырастит. Гармония – слишком разборчивая дама; она не терпит ни коварного эгоцентризма, ни мазохистского аскетизма. Она поселится лишь в том доме, где все поровну счастливы; в те же места, где одни живут в угоду другим, она не заглядывает. Поэтому когда речь заходит о развитых детях счастливых родителей, память выносит на поверхность вовсе не тех отцов и матерей, которые полностью сконцентрировались на детях, а тех родителей, что, открыто демонстрируя нежность и любовь, вселили в детей уверенность в себе, высокую самооценку и желание двигаться вперед. Но каждый сам должен пробудить свою личность и достроить ее до нужного этажа нескончаемого небоскреба под названием «общественная значимость».
    Порой, когда мы имеем дело с бездетными парами, такими как Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, Сенека Младший и Паулина, создается впечатление, что, зная свои собственные слабые места, они сознательно отказались от продолжения рода или, возможно, намеревались заменить потомство детьми иного толка – порождением своего разума. Но действительно, случаи сублимации родовой функции очень близко подступают к области психологической незрелости и патологических представлений о своей роли. В мрачные тона окрашены мысли о продолжении рода у всех тех, кто нестандартно относится к личной миссии, отчаянно и отрешенно бродит по задворкам человеческого в поисках своего творческого начала или ищет там магический жезл для осуществления своих разрушительных замыслов. Жизнь в себе подавляет материнские и отцовские импульсы, уводит людей в иные миры, с которыми редко соседствует гармония и счастье. Названные выше пары скорее представляют собой немногочисленную группу исключений, чем логических следствий. Можно попытаться отыскать сугубо психологические причины такого явления, как бездетность. Например, вполне логичным кажется предположение, что поздний и младший ребенок в семье
    Дмитрий Мережковский, как и воспитывавшийся дедом Жан-Поль Сартр, боялись произвести на свет кого-то, перед кем надо будет нести ответственность – незнакомое им и не особо привлекательное бремя отцовства. И тот и другой вынесли из детства комплекс неполноценного отца и, как следствие, гипертрофированное желание материнской любви; и тому и другому жены определенно заменяли матерей. Что касается Зинаиды Гиппиус и Симоны де Бовуар, в них также присутствовало желание видеть в спутнике отца, и это могло выступать сдерживающим фактором для материнства. Однако не исключено, что корень этих решений упрятан гораздо глубже, чем гипотезы современной психологии, а именно: облик звездной идеи, выхода в космическое пространство творчества затмевал у этих и похожих на них женщин все остальное, имеющее ценность для земной жизни. Ведь и Зинаида Гиппиус, и Симона де Бовуар несли в себе сильное мужское начало, являлись откровенными феминистками и отступницами от традиционной женской роли в семье. Воспитанные по мужскому типу, они тянулись к мужским достижениям, вытесняя больше, чем другие женщины, жажду материнства. В этом смысле по структуре личности они вполне сопоставимы с такими историческими фигурами, как Айседора Дункан или Марина Цветаева, которые дали миру отрицательные примеры материнства, неполной или, лучше сказать, неполноценной любви к детям.
    Не обзавелись совместными детьми, но, кажется, по иной причине, Макс Меллоуэн и Агата Кристи, Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Сенека Младший и Паулина. Но атмосфера жизни этих пар не была лишена психоэмоционального комфорта, неиссякаемого желания общаться друг с другом, а искренняя взаимная заинтересованность заменяла им те радости семьи, к которым они уже не имели возможности приблизиться.

         Вместо заключения
   
   Современная цивилизация неуклонно стремится к самоуничтожению и гибели, но любовь и естественное объединение двух счастливых сердец в брачную пару является одной из самых действенных защит от всеобщей пучины безразличия и отчуждения, готовых затянуть мир в темную воронку бездны. Очень многие представители нашей внешне успешной цивилизации погибнут в военных конфликтах с сомнительным идеологическим обоснованием, но еще больше людей исчезнет вследствие развивающегося синдрома одиночества и душевной опустошенности, формула которого будет выражаться все новыми неизлечимыми болезнями и прямой утратой желания жить. Часть населения планеты, не задумываясь над целью своего существования, будет довольствоваться ролью биологических роботов, идеально вписывающихся в систему всеобщей рыночной технократии. И только те, кто научится любить, искренне стремясь победить расползающиеся щупальца отчужденности, кто научится гармонично жить в паре, воспевая вековую силу семейного союза и пользуясь неограниченными возможностями семьи как способа жизни, сумеет осознать и оценить баснословный потенциал объединенной энергии. Есть определенные основания полагать, что могучая сила любви и семьи сможет остановить разложение общества, поскольку дает в руки современному человеку чудесную альтернативу, совершенное противоядие, былинную силу. Моделей счастливых семей бездна, но опыт незаурядных личностей убеждает в необходимости рассматривать любовь в семье как стратегию, как осознанную и принимаемую разумом и сердцем деятельность, направленную на взращивание любви. По-настоящему счастливая и успешная семья напоминает дерево, которое требует много внимания и терпения на первых порах, пока укрепляется его корневая система. Выдающиеся исторические личности вовсе не случайно избраны в качестве иллюстрации; есть надежда, что их авторитет может стать еще одним штрихом в деле предотвращения крушения института брака, укрепления семейной ячейки и развития самой уникальной способности человека – любить и творить.
   И еще одно: по-настоящему счастливые пары никогда не выпячивали своего счастья, более того, они тщательно скрывали его, словно защищая невидимой скорлупой от остального мира. Они вместе были сосредоточены на каком-то более важном, чем семейные будни, деле, они жили увлеченно и пылко, так что их жизнь как в их собственных глазах, так и в представлении окружающих получала благородный смысл. По-настоящему крепкий союз всегда осеняет лучезарный нимб, он кажется величественным подтверждением того, что пара избрана самим Творцом. Но в сущности каждый успешный союз является не чем иным, как результатом плодотворного и кропотливого труда двоих.
   Каким бы длительным ни был поиск универсальной матрицы, объясняющей происхождение любви, он не может привести к общему рецепту для всех. Но как бы ни пытались это отрицать современные скептики, для счастливых пар формула любви всегда является категорией осознанной, личностной и проникновенно-чувственной, а ее божественный смысл заключается в полном обнажении чувств и постоянном преодолении индивидуального эгоизма. Во всех без исключения счастливых союзах любовь порождалась богатством внутреннего мира супругов, была результатом психологической зрелости, готовности к серьезным отношениям, а также четкого понимания предстоящей борьбы за счастье. Кроме того, эти люди горячо желали трудиться на этой нелегкой, но самой благодарной для человеческой души ниве. Способность любить по-настоящему зарождается в человеке задолго до появления мечты о чудесном образе будущего партнера, задолго даже до осознанного восприятия самих полоролевых отношений в обществе и уж тем более задолго до осознанной сексуальной страсти. Исключительная духовность этой категории заставляет при оценке каждой счастливой пары заглянуть в глубины детских лет партнеров, чтобы понять, что формирование миропонимания, чувственной сферы и восприятия родительских отношений в этом периоде было основополагающим. И хотя жизнь каждой пары состоит в основном из треугольника «духовный мир – отношение к быту – сексуальные представления», к счастью прикоснуться имеют шанс лишь те, для кого при совпадении ценностных ориентиров духовная сфера неизменно перевешивает на чаше весов все остальное. Другими словами, дыхание истинной любви способны ощутить лишь те, кто распознает, чувствует и совершенствует не только тело и душу, но прежде всего дух. Феномен психологической готовности к семейным отношениям, к любви, похоже, является ключевым при попытке определить, из каких ингредиентов все-таки складывается удачный брак и длительная любовь. Нет сомнения, что удачная семья представляет собой, в первую очередь, уверенных в себе, любимых хотя бы одним из родителей мальчика и девочку, которые к моменту взросления совершенно точно знают, какие роли должны играть мужчина и женщина в браке, и готовы терпеливо играть их. Жизнь известных счастливых пар лишь подтверждают это.
   Психологи, психотерапевты, социологи и авторы различных исследований на темы семьи преуспели по части создания действенных схем. Кульминационной точкой таких универсальных наборов рекомендаций вполне можно было бы считать Дейла Карнеги с его действительно выдающимся набором рекомендаций под названием «Семь правил семейного счастья». Но на поверку и эти правила, и подавляющее большинство других советов имеют тактический  смысл, который сродни резиновой улыбке, напяленной рекламным агентом на собственную физиономию с единственной целью – добиться максимальных продаж. Они окажутся действенными только при стратегическом совпадении личностей. Необходимо понять, что провал семейного строительства связан не с конкретными шагами одного из двоих, а с неспособностью изначально заметить несоответствие личности потенциального партнера. Поэтому каждый желающий создать успешный союз должен ориентироваться на всесторонний анализ личности, начав, несомненно, с себя. Люди, которые сумели вовремя разобраться в своих долговременных целях, как правило, легко решают совместные тактические задачи, умеют найти путь к согласию в таких деликатных областях, как секс или быт, которые все же являются вторичными.
   Человек в процессе жизни и развития отношений в окружающем его социуме способен научаться перестраивать свое сознание. Если в его системе ценностей семья станет одним из главных приоритетов, то он может изменяться, приступая к поиску новых знаний и применяя их в своей жизни. Может показаться удивительным, но наибольшими шансами создать счастливую семью обладают пары с установкой на классические полоролевые функции. В то же время личностная самодостаточность в брачных союзах будет оставаться залогом их долголетия. Пары, в жизни которых присутствуют высокие цели, могут претендовать на счастье. Завышенные планки достижений нередко служат предохранителем от низменных импульсов, отвлекая от всего «несущественного», не связанного с курсом на победу. Однако следует помнить, что важные жизненные стимулы не имеют ничего общего с решением материальных проблем и достижением достатка; как правило, их происхождение связано с духовным ростом человека или его жаждой духовной самореализации. В то же время высокие цели может сформировать для себя каждый, оставив, таким образом, многочисленное племя обывателей у себя за спиной. И тогда жизнь приобретает высший, но в то же время понятный каждому смысл, и в таком перевоплощенном духовном состоянии человек способен по-новому оценить и семейное счастье, даже если оно до этого от него ускользало.
   Духовная связь в семье неизменно стоит выше всех иных связей. Духовная доминанта дает паре преимущество перед всеми остальными, ориентирующимися на иные плоскости жизни. Можно изумляться, но и достижение высоких целей парой, ощущающей счастье общения, живущей интересами семьи, всегда дается легче. Таким образом, на счастливый брак могут рассчитывать одухотворенные личности, заботящиеся о содержательности жизни, о чистоте души. Человеческая духовность может формироваться под воздействием собственной семьи с ее незыблемыми принципами, под влиянием религии, хороших книг или неожиданно встреченных на жизненном пути людей. Каждый фактор – это шанс, который судьба вверяет гостю этого мира, и любой человек вправе воспользоваться им. Каждый обитатель планеты хотя бы однажды получал такой шанс – обратить взор к духовности, позаботиться о содержании и развитии собственной личности. Озабоченные материальными благами могут рассчитывать лишь на элемент случайных совпадений устремлений партнеров в браке, и результатом этого может стать лишь закостенелость души, не позволяющая развиваться. Такие люди способны прожить вместе четыре^пять десятков лет, оставаясь чуждыми друг другу, не понимая, отчего годы не сблизили их, а лишь способствовали внутреннему разобщению, душевному разладу от неизбежного одиночества и семейной дисгармонии.
   Опыт выдающихся личностей, которым удалось сложить из «половинок» счастливые пары и пройти счастливыми по жизни, говорит еще и о том, что успешные браки в значительной степени являются отражением силы женственности. Семьи, в которых мужчины стремились к высоким достижениям, а женщины умели демонстрировать духовную силу и мужество, ощущали на себе действие совершенно уникального феномена – нахождения под волшебным защитным зонтиком, спасающим от пороков и несчастий. Хотя счастливый брак всегда строят двое – мужчина и женщина, мужчину часто создает именно женщина. Такова, кажется, миссия лучших женщин – отдавая любовь, открывать путь к новой реальности.