Небесный свод

Пример Дарвина, жертвы амнезии по отношению к опытным данным в своей области знания,вовсе не уникален. Скорее это в природе вещей. Отрицание пугающего опыта или подавление внушающих страх мыслей, которые вызваны наблюдениями, повторяются вновь и вновь. Любой из нас, кому случалось сталкиваться с переходящим рамки того, с чем он может смириться в своей сознательной памяти, так же отвергает этот опыт или дает ему превратное толкование. Из многих примеров, которыми я располагаю, я выберу случай Лорена Эйсли, антрополога и историка науки, а в то время, как он написал книгу, которую я цитирую, ректора университета в Пенсильвании.

В 1960 году он опубликовал «Небесный свод времени»- На первой же странице можно прочесть следующее: «…едва ли два века прошли с того времени, как несколько отважных пионеров стали догадываться, что Земля может оказаться старше, чем 4004 г. до Рождества Христова, как считали теологи. Из всех событий успех книги Вели-ковского «Столкновения миров» за последние годы оказался блестящим подтверждением того, что по прошествии двух столетий научных исследований человек в массе своей все еще испытывает особую тягу к катастрофическим событиям, воздерживаясь, однако, от какого-либо научного к ним подхода. Нашему современному поколению, ничтожно мало озабоченному приращением научной истины, преподносятся насильственный характер и катастрофичность мировых событий, которые так поразили наших предков».

Книга Эйсли была написана с целью противостоять возрождению отброшенной идеи исторических катастроф, составлявшей смысл учения основателей геологии и палеонтологии в начале девятнадцатого века. Но эти ученые, Мурчисон, Седгвик и Бакленд, были не из тех, кто разделял идею сотворения мира в 4004 году до нашей эры: они определили силурийский, девонский и пермский слои земной коры, дали им название и на основании их создали классификацию геологических периодов, предшествовавших появлению человека.

В книге «Земля в перевороте» я цитировал нескольких авторов, которые описывали загадочную и необъяснимую гибель множества видов животных в период Плейстоцена, или в ледниковый период, в начале неолита. Я ссылался на работу, опубликованную Эйсли в 1943 году, когда он работал в университете Канзаса, и в которой цитировал одного очевидца ужасного зрелища, наблюдавшегося по всей Аляске: «…в некоторых районах Аляски кости этих исчезнувших животных лежали таким толстым слоем, что не могло быть и речи о том, что это дело человеческих рук. Хотя человек уже присутствовал при сцене этого окончательного уничтожения, у него тогда не было ни потребности, ни возможности для такого масштаба убийств».

Имея в виду столь полное и быстрое исчезновение всей фауны, Эйсли сделал следующий вывод: «…представляется невозможным связать это явление только с деятельностью человека без какой-либо внешней помощи»1. В этой громадной свалке – мириады животных, разорванные на части, сваленные кучами на протяжении десятков миль вместе с поломанными деревьями. Это был не мираж и не фантасмагория: другие ученые тоже подтвердили это явление. Все животные представляли самые разнообразные виды, еще существующие и окончательно исчезнувшие. Такое же явление повторялось и в других районах северного и южного американского континента. Эйсли писал: «Мы имеем дело не с единичными реликтовыми видами,~ а с чрезвычайно разнообразными формами Плейстоцена, каждая из которых, в свете очевидных данных, исчезла примерно в одно и то же время»2.

В книге «Земля в перевороте» я также цитировал других авторов того же самого склада мышления, что и Эйсли, и их четкие выводы о том, что катастрофические события континентального, даже глобального масштаба имели место. «Приблизительно в это же время мы констатируем подобное же исчезновение фауны млекопитающих Африки и Азии»3. Вот как я представил итог суждений в отношении подобной массовой гибели животных: «Считалось, что все эти виды погибли «вплоть до последней особи» в конце ледникового периода. Животные, сильные и упитанные, внезапно умерли все до единого. Этот конец наступил не в результате борьбы за существование, когда выживает сильнейший. Сильные и слабые, даже самые сильные, старые и молодые, с острыми зубами и сильными мускулами, с быстрыми ногами, имеющие в избытке пропитание – все они погибли»1.

Эйсли заметил по этому поводу, что подобные факты «приводят биолога в отчаяние, когда он наблюдает исчезновение стольких видов и родов в конце Плейстоцена»2. И еще: «Кажется странным, что фауна, пережив массовое движение льдов, должна была погибнуть, когда оно завершилось. Но так и произошло»3. Он признавался, что не знает причины этого исчезновения, но описывал его как результат какой-то катастрофы и смог всего лишь установить, что одновременно с тем, как погибли в самых разных местах животные, произошли геологические и климатические изменения.

«Отчаяние» ученого завершилось отрицанием катастроф – весьма интересная и уже известная психологическая проблема. Алексис Кэррол, биолог, который серьезно интересовался психологией, писал в своей работе «Неведомый человек», касающейся этой проблемы отрицания, о том, что она имеет отношение к-ученым и к тем проблемам, которые они не могут решить: «Некоторые вопросы исключены кз сферы научных исследований и лишаются права на обнародование. Важные факты могут полностью игнорироваться. Наш разум обладает естественным стремлением отбрасывать то, что не входит в рамки научных или философских представлений нашего времени. В конце концов ученые – это всего лишь люди… Они охотно верят в то, что факты, которые^нельзя объяснить с помощью существующих теорий, попросту не существуют».

Возвращаясь к работе Эйсли «Небесный свод времени», мы читаем: «Можно сказать, что катастрофизм в сущности убивается здравым смыслом. Как писал один современный историк, Чарлз Гиллиспай, «представить Божественного мастера вечно вертящим в руках свои строительные материалы, вечно настолько недовольным получившимися горами или животными, что Он разбивает их, чтобы попробовать кое-что новое, значило бы наделить Его человеческими свойствами вместо иных».

Такой аргумент против катастрофизма звучит не слишком убедительно и к тому же ничего общего с наукой не имеет; катастрофисты девятнадцатого века оперировали геологическими и палеонтологическими данными, а не теологическими доводами. Эйсли сопровождал цитату из Гил-лиспая следующим выводом: «Постепенно накопленная*геологическая информация стала уводить с дороги, проложенной ранее Джеймсом Хаттоном…» А Чарлз Лайел, который родился в год смерти Хаттона, «не увидел признаков всемирных катастроф. Наоборот, он наблюдал локальные перемещения земной коры, подъем и спуск береговых линий и постепенное сдавливание горных систем».

Но если Лайел (который отвергал главным образом чужие наблюдения) не увидел таких явлений, то сам Эйсли их наблюдал. Почему тогда случилось так, что он не принял их в расчет, когда стал отрицать, что такие явления существуют? Все это существовало и во времена Лайела и было так же очевидно, как и для Эйсли, наблюдавшего и описавшего это сто лет спустя.

Как психоаналитик, я много раз возвращался к проблеме пробуждения в человеческом сознании забытого векового наследия. Травматический опыт, который люди хранят похороненным в подсознании, обладает огромной властью над судьбами народов. Если человеческий род не сможет стать лииом к лищд со своим прошлым, травматический опыт, который является 'причиной культурной амнезии, потребует своего повторения. И с тех пор как началась атомная эра, люди все время жили под Дамокловым мечом.