Дмитрий Юрьевич Соколов 
Магическая медицина

         Вступление во первые врата. Отрицаловка
   
   Хотя тексты этой книги написаны от первого лица, необходимо понимать, что все нижеследующие истории являются чистейшим литературным вымыслом. Настоящие психотерапевты не принимают вместе с пациентами запрещенные законом вещества и не вступают с ними в сексуальные отношения. Вернее, некоторые из них (не все) иногда (не очень часто) это делают, но, конечно же, никогда не пишут об этом в открытую.
   Поэтому, на самом деле, нет никакого Дмитрия Соколова в реальном, общепризнанном смысле этого слова.
   Все прочие имена изменены на противоположные.
  
         Магическая медицина
   
   Я люблю писать о вещах вечных, что не вчера родились, и умрут не завтра. То, что я сейчас называю «магической медициной» — вещь, настолько же древняя как наскальные рисунки, войны или сказки — и настолько же «вечно живая». В каждом большом поколении (где мы сливаемся со своими отцами, но уже отошли от прапрадедов) эти темы отыгрываются по-своему.
   Ключевые слова этой книги — целостность, духи, энтеогены — взяты из языков разных поколений, чтобы объяснить вещи очень простые, но обычно малопонятные.
   В основе магической медицины лежит «шаманская сказка». В общих чертах, она такова. На земле живет человек, который в какой-то момент заболевает. В нашей сказке это не значит, что он подхватил вирус — это значит, что единство его нарушено. Это значит, что дух его ослаб. Это значит, что его душа и его тело пошли разными путями. В определенном смысле, все эти слова ничего особенного не означают, они просто говорят, что человек «не в порядке», что он вышел, выпал из порядка. (Таким образом, в нашей сказке предусматривается, что естественным состоянием человека является «порядок», целостность, здоровье).
   Итак, в первой части сказки человек заболевает, а во второй он ищет свое лекарство. Здесь очень важно слово «свое», потому что рассогласовка произошла в очень конкретной, определенной жизни конкретного человека, и в чем именно она состоит — каждый раз отдельная загадка. Любая диагностика, вписывающая конкретный случай в общую схему, очень и очень зависит от изначальной схемы, а они все косые-кривые, возвеличивающие один принцип или один орган. Схема может сработать, а может и ошибиться. Человеку нужно найти свое лекарство, так говорит наша сказка.
   Где же он ищет разгадку? Мы говорим: в мире духов. Это слово можно объяснять на ста страницах или не объяснять вообще, но никакого другого слова лучше я не знаю. Это значит, что человек ищет ответ в стороне от своего обычного смыслового ряда и миропонимания. Обычно человек живет в мире людей, и они уже напичкали его чем могли, и запретами, и советами, и красивыми словами. В мире духов совсем другая атмосфера и другое миропонимание, в основном человеческому сознанию недоступное. Почему это так — я тоже постараюсь потом объяснить, но для нашей сказки важно только то, что человек ищет лекарство и идет за ним в неведомый мир, который может открыться для него потенциально бесконечное, а на деле очень ограниченное за одну жизнь количество раз.
   В мир духов человек может идти один, но путешествие это трудно и опасно, поэтому в хорошем варианте он идет туда с помощником. Есть два классических, выверенных человеческой историей помощника. Один из них условно называется «шаман». Это, в сущности, свой же брат-человек, который просто подобное путешествие совершил много раз, потому знает путь, сохраняет осознанность в необычных состояниях, лучше понимает логику духов и тому подобное.
   Второй помощник вообще непонятно как называется даже условно. Это не человек. Его главным качеством является то, что он легко переносит человека (хотя бы его внимание, его сознание) в мир духов. Можно сказать, это «транспортное средство», вроде ступы Бабы Яги, а можно сказать, что это «дух-помощник», вроде Серого Волка для Ивана-царевича; все зависит от того, как относится к человеку этот помощник — нейтрально или дружелюбно. Мы будем называть его «энтеоген» — так называют растения и вещества, которые изменяют сознание человека, пробуждая в нем «духовное» и «душевное». Никто из нас на самом деле не знает, из какого мира являются энтеогены и зачем они выполняют свою работу. Это не люди, но они близки людям. На физическом плане это могут быть псилоцибиновые грибы (основные герои историй этой книги), марихуана, вино, ЛСД и прочие (уже неведомые мне) существа.
   Итак, в нашей сказке человек отправляется в путешествие в мир духов, и с помощью помощников находит ответ, свое лекарство, свое понимание причин своей болезни и того, что ему нужно сделать для восстановления целостности. Эти действия чаще всего находятся на грани человеческой логики и способностей понимания, но все же подвластны ей. В определенном смысле, такое лекарство является сделкой между сознанием человека (а чаще «шамана») и сознанием духов.
   Лекарство это может быть сложным или простым, тривиальным или изощренным, но это все второстепенно. Главное, что это лекарство эффективно в данном конкретном случае. Сколько я видел подобных историй — лекарства оказывались эффективными. Духов не так легко понять, но они не врут.
   В четвертой части нашей сказки человек применяет полученное знание в своей жизни. Потому что чаще всего то, результат чего человек переживает как болезнь, он долго и старательно творил. Обратный путь также редко обеспечивается простым инсайтом (хотя бывает и так); чаще человеку необходимо делать какие-то конкретные земные действия. Лекарство применяется в жизнь, оно реализуется.
   Человек восстанавливает свою целостность.
   «Шаман» и «энтеоген» исчезают со сцены.
  
         Поруганная сексуальность
   
       «Не то, что мните вы, природа…» 
   
   Если приводить многие проблемы «глупого белого человека» к общему знаменателю, то главной бедой мне видится оторванность от природы. Когда индеец говорит: «Брат дерево», «сестра рыба», «брат озеро», то он именно это и имеет в виду. Он (обычно бессознательно, культурально) имеет в виду, что есть большая семья, в которую входят как братья разные существа — облака, озера, зубры, трава, люди и прочее великое множество существ, обитающих между небом и землей. И что он, человек, один из них.
   У «белого человека» другая картинка — нет никакой семьи, есть он как пуп земли, как единственное имеющее смысл существо, а вокруг него органика, неорганика, биомассы, исчезающие виды, и главное, самое для него интересное — природные ресурсы. Самая большая мера доступной для него интимности — это называть кастрированных собак «братьями меньшими».
   Продолжение этой сказки — «Федорино горе». Нет семьи, есть одиночество. Нет братьев, есть рабы и враги. Это совсем другой мир, в котором и обитает «белый человек». И как бы ему ни было там телесно уютно, духовно ему почти всегда хреново. Блудный сын, вырванный из контекста. В таком мире своих нет.
   И огромная часть ужаса его ситуации заключается в том, что природа, из которой он себя вырезает, находится только частично снаружи, а частично-то она — внутри. Он, бедный, телесно из нее составлен. И когда он хочет от нее «возвыситься» (а он, согласно своей идеологии, хочет), у него начинается экологическая катастрофа уже в рамках отдельно взятой своей священной индивидуальности.
   И нет ему, казалось бы, помощников в этой борьбе, кроме собственных хитрости, упрямства, высокомерия.
   
* * *
   
Сексуальность чаще других «внутренних зверей» оказывается «вымирающим видом» в этой драме «борьбы с природой». Забить и замучить свою сексуальность — какая-то очень распространенная у нас игра.
   И тут не знаешь, кого больше жалеть — тех, кому это дело удается, или тех, кому нет.
   Воистину, широка ячейка этой сети, но сколько наших в нее попадает.
   
* * *
   
Тут я, пожалуй, и начну свои истории; но начну их не с победных труб, а с печальной скрипки. Множество раз я видел людей, которые глушили, давили и кастрировали свою сексуальность. «Рыженькая» из нижеследующей истории — одна из множества (в котором бывал и я, и мои друзья, и многие уважаемые люди), просто давшая однажды этой войне яркую, незабываемую иллюстрацию.
  
         Рыженькая на стёклах
   
   Блядство — это сильная сила.
   И борьба с ним — очень сильная борьба.
   Однажды у меня была группа, центральной темой которой была Борьба-с- Блядством. Я тогда совсем недавно женился, и тема для меня была актуальной (я думал, что Женитьба Положит Конец). Организовала группу моя бывшая любовница. Пока группа происходила, мы с ней жили в одной квартире, но вместе не спали. Напряжение было очевидно.
   А Рыженькая была молодой и очень сексуальной девушкой. Очень вызывающе сексуальной, я бы сказал — уж во всяком случае, одеждой и манерами. То есть как девушкой — она была мамой сына лет трех и женой профессора того института, который не так давно закончила. Понятно, что муж был возраста ее отца. И понятно было (то есть ей понятно, по ее словам), что он от импотенции был уже недалек, а на «блядство» у Рыженькой был строжайший запрет.
   Рыженькая мне нравилась, по нарастающей. Она хорошо и честно работала на группе. Все главное произошло в последнюю ночь, после четвертого дня работы, когда мы решили сверх дневной программы устроить «карнавальную ночь». Ночь состояла из импровизационных сцен, когда мы договаривались об изначальном раскладе, а потом каждый делал что хотел в рамках этого расклада.
   Первой сценой был «Сумасшедший дом», который удался тем ярче, что половина участников работала в психиатрии. Рыженькая в этой сцене была какой- то депрессивно-параноидальной, а я — сексуальным маньяком. Каждый, понятно, отыгрывал свое. Она, помню, спряталась в какой-то шкаф, а я защищал ее от санитаров, и вообще старался привечать, по голове гладил. Она вроде не очень замечала.
   Второй сценой был «Гарем», где жены в конце концов подняли восстание и сбежали от шаха (от меня) на кухню.
   Третьей сценой была «Африка». Была уже глубокая ночь. Я потушил свет и включил быструю музыку барабанов, а в углу комнаты насыпал большую кучу битого стекла (бутылки я бил вечером в подъезде, уже наряженный и расписанный для карнавала; надо было видеть лица соседей, которые вышли на шум!). Мы долго и молча танцевали как Дикое Африканское Племя, а потом, в танце, я босиком зашел на стекла и потанцевал там, а потом те, кто хотел, стали делать то же самое. Так продолжалось, наверное, с полчаса. Рыженькая исступленно танцевала в противоположном от меня (и от стекла) конце комнаты.
   И вдруг она подскочила к куче стекла и прыгнула на нее. Но не расслабленно и «нежно», как это делали все мы, а наоборот, она бросилась на стекла и стала с бешеной силой топтать, бить их ногами. Она была не босиком, а в тонких колготках. Через пару минут она упала на колени и продолжала топтать стекла уже коленями. Выглядело это, конечно, страшно. Мы танцевали рядом, но не вмешивались. Били барабаны.
   Рыженькая наконец спрыгнула со стекла и бросилась в соседнюю комнату, оставляя кровавые следы на паркете. Там она стала плакать и завывать, вначале нечленораздельно, а потом повторяя что-то вроде «Володенька, не могу я с тобой больше жить! Володя, я так больше не выдержу!» Я послушал ее и вернулся в комнату, где затихал танец. Я промокнул палец в луже ее крови и мазнул каждому по середине лба.
   Кроме простого («Дикого Африканского») братания я имел в виду что-то вроде того, что все мы одним миром мазаны, и всех нас мучит одно и то же.
   Ночью никто ничего не обсуждал (сразу после того, как мы убрали стекла и кровь, началась сцена «Шабаш ведьм»), но на следующий день, когда мы стали подводить и анализировать итоги группы, Рыженькая меня поразила. Она сказала мне большое спасибо за то, что я подсказал ей способ «спускать напряжение» и разряжать импульсы измены мужу. Что теперь, когда ей станет невмоготу, она будет ходить по стеклу.
   Надо ли говорить, что это было совершенно противоположно тому, что я бы считал хоть как-то адекватным разрешением проблемы «блядства». Как и тому, что я вкладываю в хождение босиком по битому стеклу.
   Оторопь и трепет меня охватили через год, когда знакомые передали мне, что Рыженькая еще пару раз повторила свою «кровавую разрядку».
   
* * *
   
Ужас-ужас-ужас… Кстати, я знаю, что так думают не все. Когда эту историю обсуждали в интернете, было немало тех, кто соглашался: «хоть так», «ее выбор», «что ж, нашла свой способ». Мне трудно согласиться с тем, что «так и должно быть». Не потому, что я боюсь крови — как легко увидеть, крови-то я не боюсь (а на следующее утро, проветривая ту, вторую комнату воздухом с балкона, я задумался, а не боюсь ли я, что она могла бы с этого балкона и вниз сигануть во имя тех же светлых принципов и жесткого невроза). Просто есть такая сказка — не то, чтобы шаманская, но довольно «первобытная». Вот она: человек в нормальном раскладе должен быть здоровым, счастливым, цельным. Все эти самокастрирующие истерические культы (а ведь похож «танец» Рыженькой на ритуалы Кибелы или скопцов, разве нет?) мне плохо понятны, поскольку в такую сказку укладываются слабо. Ладно, там, какие-то специальные цели отдельных людей (типа жрецов), но в массовом порядке, ради сохранения института брака или принципов саморепрезентации?.. Нет уж, увольте, не должны симпатичные девочки ходить с рваным сердцем и порезанными ногами.
   Ладно бы ее муж поймал на измене, позвал бы нас, друзей и соседей, и мы все бы, как древние евреи, побежали закидывать ее камнями. Это как-то было бы не так жестоко. Там была бы радость измены, и тысяча шансов выпутаться, и руки ее были бы чисты от собственной крови. Есть, короче, разница, между тем, чтобы попасть под чужую машину уничтожения (вроде государства) или самому работать для себя такой машиной. Второе, на мой взгляд, гораздо, гораздо хуже. Интернализированный (встроенный внутрь) палач никогда не даст покоя.
   Конечно, я сам добавил жару во внутреннюю драму Рыженькой, раздразнил, спровоцировал. С годами я учусь избегать подобных людей. Складывается такая картинка: сидит она в своей внутренней тюрьме, а тут мимо иду я и пускаю солнечный зайчик в зарешеченное окошко. На определенном уровне, ей становится только хуже — она же знает, опять-таки, на каком-то простом глубоком уровне, что сама может ходить по улице и пускать зайчиков; и как она реагирует на соблазн? — привычным способом: вонзает шипы в плоть. Ну, и если может вонзить что-нибудь в плоть мою, то тоже вполне с удовольствием это делает. Ну что ж, я это понимаю. (Весть, переданная через друзей, о том, что она повторяла свой кровавый ритуал — якобы тот, которому научил ее я — вполне можно рассматривать как такой шип. «Смотри, что я из-за тебя наделала». Такой как бы ответный солнечный зайчик.)
   Что ж им, тогда, и зайчиков никаких никогда не пускать?
   А по настроению. И соблюдая технику безопасности.
   Звучит солидно: «ПРАВИЛА ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИ ПУСКАНИИ СОЛНЕЧНЫХ ЗАЙЧИКОВ ВО ВНУТРЕННИЕ ТЮРЬМЫ».
  
         Сны про женщин

Часть 1. Эротизация эзотериков 
   
Эзотерические мальчики были во все времена; сейчас их, кажется, даже больше, чем обычно. Кастанедовцев, скажем, можно было бы грузить штабелями и отправлять на целину; я бы сам с удовольствием поработал на погрузке. Они же как бабочки: их много, такие все симпатичные и воздушные, но толку никакого.
   Рома — довольно миловидный мальчик, похожий на медвежонка. Такой плотный, головастенький. С пушком на румяных щеках. Он появился в те далекие времена, когда я начал увлекаться грибами и раздавал их направо и налево. Первые его письма я не помню, но они явно произвели на меня хорошее впечатление. Помню из них одну фразу, выделенную жирным шрифтом: «В теории я бог, а на практике — жопа!» Так вот мы и встретились, и в первую нашу встречу он увлеченно рассказывал мне про осознанные сновидения. Он их видел пачками, занимался в них сталкингом или еще какой-то херней, все это было страшно интересно, и хотелось парню помочь. Так я решил дать ему грибы.
   (Да, помню-помню, как я сам пытался научиться этим самым осознанным сновидениям. Кульминацией моих занятий была покупка в Штатах специальной машинки, которая одевалась на глаза и должна была будить меня во сне вспышками красного света и мягкой жужжалкой. Я спал тогда у своих родителей в гостиной, и рано утром мимо меня проходили папа — на работу, и бабушка — на кухню. Ранним утром как раз происходит фаза ярких снов, при которых быстро бегают под зрачками глаза, на что машинка и реагирует. И оба они, и папа, и бабушка, регистрировали по утрам примерную работу машинки, которая изо всех сил мигала и жужжала у меня на голове, а я меж тем продолжал сладко дрыхнуть. Надо отдать должное терпимости моих родственников — особенно сильно они надо мной не смеялись. И еще надо отдать должное американской системе продаж — через месяц машинку взяли назад, а деньги вернули.)
   Я был проездом в Москве, и решил устроить трип в квартире моих друзей, где мне разрешили пожить. Заодно туда же попала моя бывшая девушка, которая, может, не столько хотела грибов, сколько со мной пообщаться. Впрочем, Анечка, сколько я ее помню, всегда хотела всего и побольше. В квартире были две комнаты и кухня, и я положил в одной комнате Рому, в другой Анечку, а сам устроил себе наблюдательный пост посередине, на кухне. Они оба принесли кучу еды, при том, что весь день постились (в случае Ромы я в этом уверен). Так что на кухне было совсем хорошо.
   Мы с Ромой вечерком провели спецбеседу. Он относился к грибам очень серьезно, что мне (по тем временам) нравилось. Цели, которых он хотел с их помощью добиться, были для меня слегка сложными, и я какое-то время пытался перевести их на «человеческий язык», но потом совсем запутался и перестал. Мы сошлись на том, что ему необходимо было избавиться от «эго». Почему-то это было нужно и для практики сновидений, чем-то оно ему там тоже мешало.
   Анечка в беседе не участвовала, она расставляла свечи, жгла ароматику и вообще вела себя как примерная индийская жена.
   Настала ночь. Они съели грибы на кухне и разошлись по комнатам.
   Меня грибы, когда я их кому-нибудь даю, нередко «берут заодно», «подцепляют крылом», как бы втягивая в общую атмосферу с теми, кто их съел физически. Так было и тогда: я закружился по кухне, чувствуя себя совершенно воздушно. Меня то что называется «пёрло». Было очень здорово. Довольно долго мне совершенно не хотелось видеть своих подопечных. Я брал кусочки еды, рассматривал их, нюхал и удивлялся тому, как я всё это ем, вовнутрь, эту вот массу делаю собой. Так я ничего и не съел, но удовольствия получил много.
   Наконец я направился в комнату к Роме.
   Он лежал на кровати в позе убитого самурая — очень величественно и очень неподвижно. Я постоял рядом, потом тихо его окликнул. Он открыл глаза и отчетливо провозгласил:
   «Я не существует!»
   Я уважительно помолчал. Ну что ж, не существует и Бог с ним. Подмывало спросить, а что же существует, но я тоже не стал. Не знаешь же, с кем разговариваешь в этаком случае.
   «Ничего не хочешь?» — на всякий случай спросил я.
   «Я не существует! — опять торжественно высказал он свое главное прозрение.
   Я ничего не может хотеть!»
   «А, ну понятно», — согласился я и повернулся уходить.
   И вслед услышал:
   «Но тело хочет чаю!»
   Очень я смеялся, готовя тот самый чай, потом поднес его Роминому телу, посмотрел в его просветленные глаза и постепенно направился к Анечке.
   Там меня тоже ждала выразительная картина. Анечка лежала на кровати на спине, а ее ноги в чулках во всю длину карабкались на стену. Как две змеи, они обвивались друг около друга, скользили вверх и вниз и вообще рисовали пируэты. Я довольно долго стоял и наблюдал за ней, пока вдруг не услышал сбоку шебуршание и не повернул голову. Там стоял Рома, уже совсем не такой торжественный.
   «Ты чего?» — спросил я.
   «Что-то мне страшно, — признался он. — А рядом с тобой поспокойнее».
   Я пошел на кухню (Анечка нас не заметила), Рома следом за мной, и последующий час я наблюдал побочный эффект отсутствия «эго». Когда я садился на табурет, Рома садился на соседний в той же позе. Когда я вставал, он вставал тоже. И так далее. Причем ему требовалось находиться не далее полуметра от меня. Тогда он был спокоен.
   Типа он мое «эго» взял напрокат.
   Со мной разговаривать Рома про этот феномен не хотел, а я тогда еще старался к людям лишний раз не приставать. Будь он мне более «свой», я бы постарался вникнуть, а так — ладно. В принципе, и так всё было понятно. Я часик поваландался по кухне, поел, поболтал с горе-искателем. Что интересно, когда он оклемался в новой ситуации, он опять стал выглядеть гордым победителем (не иначе, «эгу» завалил).
   Смешно мне стало, когда я опять отправился к Анечке.
   Потому что Рома пошел со мной.
   Анечка лежала совершенно счастливая, смеялась сама себе и вообще не требовала вмешательства. Но теперь уже просто мне хотелось побыть с нею рядом. Я присел на краешек кровати. Рома тоже сел с мною. Анечка взглянула на нас и расхохоталась.
   «Толстый и тонкий, — пропела она, — как я рада вас видеть!»
   Я тоже был рад, уж не знаю как насчет «толстого». Я уже порядком устал и хотел лечь прикорнуть. Я и лег — рядом с Анечкой. Каково же было мое удивление, когда Рома лег с другой ее стороны! В обычном раскладе для такого поступка требовалось бы немало смелости. Я заглянул ему в глаза, но ничего особенного там не понял.
   Аню все это не занимало, она радовалась жизни и самой себе, а меня вот задело. Я не пожалел усилий и встал, вышел на кухню. Через полсекунды Рома оказался там вслед за мной. Я понял, что теперь являюсь господином этого существа; потом еще немножко подумал и понял, что это оно является господином меня. Потому что отвязаться от него возможности не предвиделось. Я вздохнул и вернулся к Анечке.
   И опять лег с ней рядом, и Рома оказался там же.
   Ситуация была довольно смешная: один мужчина гладит женщину потому, что она ему нравится, а другой гладит ее потому, что питается от «эго» первого, и своих желаний у него типа нет. Между тем, Анечке всё это явно приносило удовольствие. В конце концов все «причины» и «следствия» сливаются в общий котел, и остается только то, что есть: чистая реальность и под ней никакого дзэна. И Ромина рука, ласкающая Анечку, была ничуть не менее реальной, чем моя, делающая то же самое с другой стороны. Я мог воображать себе, что задаю музыку, но это самая дурацкая идея в жизни вообще и в занятиях любовью в частности.
   Никто из нас так и не заснул до утра.
   
Часть 2. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал 
   
Поздним утром мы позавтракали и разошлись. Никто не подводил никаких итогов, всем просто было хорошо. Скоро я уехал, и следующие две-три недели провел в путешествиях. Когда я куда-то приехал и оказался на интернете, я получил от Ромы сразу четыре письма, которые он отправил мне за это время.
   В первом он писал, что всё понял! Что он долго подавлял сексуальную энергию, заменяя ее «тонкими энергиями», но это получалось плохо, и поэтому он часто был ослаблен, много грустил и внутренне был недоволен жизнью. Что теперь он понимает, как важна энергия второй чакры, что ян без иня — это неполное существо. Что, по-простому, он морочил себе голову поисками каких-то сверхтонких энергий, когда мощнейший источник энергии был совершенно очевиден и близок («на том же уровне существования, что и мое физическое тело», выразился наш кабальеро). Что теперь он перестанет запрещать себе сближаться с миром женщин, а наоборот, пойдет туда с тем же рвением, с каким раньше сдвигал точку сборки.
   Во втором письме Рома говорил, что инсайты просто преследуют его каждый день. Что он понял, как родители запрещали и подавляли его телесную жизнь, развивая жизнь интеллектуальную — и продолжают делать это до сих пор. (Он жил с родителями, как легко догадаться). Что он боится не только секса, но и простых касаний чужого тела. Что в семье у них не принято обниматься. Что куда он ни пойдет теперь, он видит женщин. И в конце письма просил телефон Анечки.
   В третьем письме (еще дня через три-четыре) содержались сомнения, способна ли сексуальная энергия на развитие. Что она, возможно, перегружает нижние чакры, и не дает силе кундалини подниматься вверх. Что он попробовал сходить на дискотеку и понял, что совершенно не умеет танцевать, и как подходить к девушкам в реальности — не знает.
   И, наконец, в четвертом письме (спустя еще где-то неделю) содержались откровения про: тело сновидения, сталкинг, остановку внутреннего диалога и всякое тому подобное, про что я, кажется, даже не дочитал до конца.
   
Часть 3. Несознательные персонажи осознанных сновидений 
   
Последнее письмо от своего эзотерика я получил спустя полгода-год. Точно не помню.
   
    «Митя, привет! 
    Я надеюсь, что ты помнишь меня: Рома, которому ты давал грибы в Москве вместе с Аней. Много воды прошло с тех пор. Я многое понял и укрепился. Твои советы мне помогли, особенно то, что я помню про расслабление и анализ. Сблизиться с миром женщин у меня так и не получилось. Нельзя сказать, чтобы совсем: в начале этого года у меня появилась девушка, но мама начала очень сильно переживать, я запустил учебу, и мне пришлось с ней быстро расстаться. 
    Я продолжаю свои занятия практиками развития сознания и по Кастанеде, и по другим источникам. Все развивается, в принципе, как раньше, но есть одно странное изменение: я перестал видеть осознанные сны, уже месяца четыре назад. Я думаю, тебе интересно будет узнать, как это произошло. Вначале они изменились. Сразу после нашего грибного трипа, когда мне очень хотелось секса, я стал заниматься им во время сновидений. Это было очень приятно, не каждую ночь, но достаточно часто. Не знаю почему, но потом мне стало казаться, что это плохое применение практики сновидений. И я стал стараться настраиваться на что-то другое. Несколько раз у меня не получалось (хотя раньше настройка работала практически безотказно), потому что во сне сексуальное желание перебарывало всё, что я собирался сделать. И вот потом был такой сон. 
    Я нахожусь на корабле, вроде бы один. Смотрю на волны, а потом понимаю, что это сон. И сразу же хочется секса. Я бегу наверх, а там музыка, и на палубе танцуют люди. В основном там женщины, но еще там ты, как бы руководишь хороводом. Я очень хорошо всё помню, даже то, что ты поешь: такая русская народная песня, «три деревни два села восемь девок один я». И вы кружитесь по кругу, вам всем весело. А я понимаю, что это же мой сон, так что я могу взять любую девушку и заняться с ней любовью. Но я так же твердо помню, что я решил этого больше в осознанных снах не делать. И вот так я долго стою, а потом, чтобы настроиться на практику, отворачиваюсь от ваших танцев и смотрю на море. Но тут у меня начинает кружиться голова и я просыпаюсь. 
    И с тех пор — ни одного осознанного сна! Митя! Почему так?» 
   
   «Ах ты ж, моя ты лапочка, — только и подумал я. — Против кого бунтовать надумал?»
   А ведь всё когда-то понимал, хотя бы на полночи: «Я не существует, а тело хочет.»
   
* * *
   
Это история опять «не победная», про то, что «враг силен» и «рано праздновать». Из шаманской сказки: здесь есть инсайт (шаг третий), но нет его отработки (часть четвертая). А в жизненном плане эта четвертая часть и есть, может быть, самая важная, и часто самая трудная. Съесть грибы не так уж сложно, вынести инсайт как хранимую интеллектом мысль тоже не трудно, но провести эту мысль в жизнь, дать ей плоть и кровь (свою плоть и свою кровь) — это обычно и есть то, что отличает удачный случай от неудачного, а также — на шкале долгой жизни — отличает «шамана» от «поца».
   Во все времена все духовные учителя предупреждали, что играть словами опасно, что по лестнице, выстроенной в воздушно чистом интеллектуальном пространстве не поднимется человеческая душа. Рома научился читать книги и неплохо делать легкие для себя вещи, но вряд ли он сможет пойти по Пути без отработки таких самых простых тем, как сексуальность. Будучи небесным ангелом, я бы с удовольствием пропустил его «без экзаменов» чисто за миловидность; но чудится мне, что на месте ангела-превратника на его Пути стоит Кали, такая себе Анечка с тысячью змеящихся ног в тонких колготках, и влагалищем перекусывает колючую проволоку, и хруст слышен Роме издалека. И на самом деле, еще до этих «Анечкиных» ворот там есть гораздо более очевидные для него «Мамины», и от того, как привратник-Мама грозит ему пальцем, Рома кубарем скатывается в свое обрыдлое логово медведя-аспиранта.
   Как говорится, простите мне мой французский.
   Кстати, вот эта тема «борьбы с эго». Очень и очень правильная тема, которую всегда стоит иметь в виду, но никогда не стоит жестко преследовать. Рома дал мне в этом смысле чудесную иллюстрацию, когда «остался без эго» (долгожданный подарок грибов, казалось бы) — и не смог функционировать, так что даже стал хвататься за гораздо менее удобное для себя «эго» мое. Очень обычная история, на самом деле, просто обычно происходящая не так заметно.
   После собственных «прорывов» в этой области, которые так же быстро оказывались «обломами», я стал относиться к эго как к одному из «внутренних зверей», наподобие той же сексуальности или желудка, которых НАДО КОРМИТЬ. Опять-таки, для шамана-язычника это понятная модель: есть полезные функции «земного тела», а оно должно быть сильным, не только как самоцель, но и для «духовных полетов». И «эго» — такая вот полезная функция. Правда, что эта функция часто и сильно гипертрофирована, и это мешает полетам, видению, состраданию и прочим важнейшим вещам. Ее необходимо стричь время от времени, потому что без контроля она склонна разрастаться как раковая опухоль. Мне, на самом деле, больше нравится представлять себе зубы белочки, которые всю жизнь растут, и поэтому их всю жизнь нужно стачивать, и всякая нормальная белочка в лесу это делает об шишки и прочие орешки. Так и эго — оно не должно заниматься духовными проблемами, там оно хреново работает, это правда, но пусть оно стачивается об орешки нормальной заботы о собственном теле, семье, делах; пусть обеспечивает пищу, распоряжается деньгами, обходит ловушки. Эго — очень полезный зверь. Себялюбивый, безжалостный, хитрый в мелочах и тупой в главном — это очень полезный зверь. А кто хочет этого зверя «усыпить», обычно будет иметь дело со зверем по кличке «шизофрения». I’d rather not.
  
         Дневник Оксаны

* * *
   
Итак, неделя моего трипа началась вчера.
   Отчего ты такая довольная? — что я могу на это ответить? Оттого, что запутавшиеся ниточки вдруг становятся вполне прямыми и прочными, начинают складываться в ткань, из которой сплетается моё новое платье. Пожалуй, так.
   В прошлый раз, больше четырёх лет назад, темой моего долгого трипа была злость. Я это чувствовала несколько месяцев кряду, хотя и не осознавала до конца. До огненных драконов, развороченных и собранных заново скул, до вполне реальных гроздей молний, которые я долгие годы мечтала увидеть в небе, а не по телевизору.
   В этот раз я знаю, о чём пойдёт речь. Я поняла это вчера, и оттого мне сегодня так легко и светло. От чувства, что всё будет так как должно быгть, даже если будет иначе.
   Теперь я пришла к теме, которую старательно скрывала от себя. Даже не так, тема мне давно была ясна. Пожалуй, сохранившаяся стыдливость, моя архетипическая патриархальность делали её пустыми и не работающими словами.
   Этим летом я спрашивала у И-Цзин: возможен ли секс в семье? — увы, не помню выпавшую гексаграмму, наверное, стоит найти её. Ответ был странен, и говорил о будущем, в котором победитель получает всё. Во всяком случае, как-то так мне запомнилось.
   Этой осенью у меня была самая тяжёлая и осознанная депрессия за последние много лет. Почему была? Она уходит, я просто чувствую, как она отодвигается, освобождая моё дыхание. Как можно быгло так долго избегать понимания того, чем она питается, отнимая у меня силыг?! Конечно же, моей сексуальностью!!! — о, Создатель, какое же я загнанное в угол существо, если способна так долго скрывать от себя давно очевидные и прожитые вещи ©.
   Угол один, и достаточно сделать шаг, чтобы выйти из него, и не пойти по диагонали к другому углу, а просто выйти из клетки. Что так долго убивало меня? Христианская мораль? — ни в коем случае, ничто во мне сейчас ей не противоречит. Стыд? — может быть. Но разве мне есть чего стыдиться? Разве моя сексуальность приносит кому-либо боль?
   Страх? — да, пожалуй. Только сейчас я понимаю, что стократ страшнее скрывать правду своего тела и своего духа, отдаваясь переживаниям бесконечной душевности. Переживаниям ценности утверждений и принципов близкого человека, бесконечному душевному же прощению. Увы, моё тело не готово прощать. Оно стало сжиматься, и бить тревогу, а я затыкала уши, чтобы не слышать его.
   Я перестала его любить. Я перестала давать ему то, чем оно живёт, чем питается мой дух. Я лишила их близости, той самой, в конце которой стоит поставить три мягких знака по мнению Кортасара. И они стали мне мстить. Конечно же! Смирение — конёк на котором охотно ездит моё сознание, а всем остальным приходится бежать следом, задыхаясь и падая в грязь. Что им остаётся, кроме как хватать коня под уздцы, и не давать ему скакать?
   Мне сейчас смешно. Смешно от того, что едва стоило мне признаться себе в простой и давно понятной вещи, принять её за основу — как тоска моя отступила. Я впервые за долгое время чувствую себя здоровой, полной сил, выспавшейся. Я смотрю на себя в зеркало и вижу ту самую красавицу, которую я изгнала из себя года два назад, уступив её место измождённой и обрюзгшей от обязательств бабе. Господи! Как же я могла поверить в эту чушь, пусть даже и навязанную любимым? Да, я склонна прощать и верить тем, кого люблю, растворяться в их мире, становясь просто его частью, и запирая собственный мир ото всех, в том числе от себя. Да я ни разу в жизни не видела более красивых глаз, чем мои собственные! — а ведь это единственный неизменный кросскультуральный признак крастоы! Меняются формы, цвета, приоритетные размеры груди, роста, длины ног. А глаза остаются. И не потому, что они зеркало души. Мне кажется, что глаза — это зеркало причастности к вечности, отражение способности любить.
   Как я могла так погрязнуть в идее собственной непривлекательности и никчемности? Настолько, чтоб начать ненавидеть свою жизнь??? Ведь всё так просто. Принимаешь — значит, позволяешь владеть собою. А чем же ещё может мужчина защититься от ревности? От страха, что эта Женщина может исчезнуть из его жизни? Приняла — растворись во мне, стань моей тенью!!! Спутница и рабыня. Возлюбленная и возлюбившая. Почему так переплетаются эти части меня?
   Почему я так редко играю в объект восхищения? Почему я принимаю то, с чем не мирятся другие? Почему я не требую? Почему не заявляю бесконечно о своих капризах, так плотно вписанных в нашем обществе в образ привлекательной женщины?
   Потому что это лишь игры. Игры, стремящиеся к тому, чтобы мы умирали, так и не познав близости и единства. Искушение славой или ничтожностью. Искушение быть принцессами, недоступными и требующими подвига. А что в этом такого действительно женственного???
   Господи, как же всё просто! — моя инаковость заключается исключительно в том, что я отличаю любовь от игры, и окунаюсь в то, чего другие боятся.
   Соблазнительность? Ну нет, ведь это просто доказывание себе своего превосходства над другими. Меня все хотят, потому что я красавица и заявляю об этом каждым своим мгновением! — мне трудно представить себе большую чушь. Я не стану этого заявлять. Я это имею. Я с этим живу. И я не стану тратить время, которого и так мало для близости на то, чтобы соблазнять ради соблазна, искушать ради искушения.
   Уверенность в себе? Вот эта, позиционируемая как да, такая я вот распиздатая и хуй с вами, если вам чё-то не нравится?! Нет. Нет никакой уверенности. Есть только волны энергии, плывущие по миру. Я чувствую их, я пропускаю их через себя, они прокатываются по моему телу, и оставляют мокрые пятна на трусиках. Потому что возбуждение — и есть моя движущая сила. Но я не маниакальна, мне не нужно возбуждение в чистом виде, нарастающее как буря. Оно должно вести к близости, к медитации двоих под названием оргазм. К единению того самого пресловутого мужского и женского. Секс — это жизнь. Во всяком случае — моя!
   Я готовлю, стираю, пишу и целую детей из плодородного куска мироздания между пупком и треугольником внизу. Именно там создаётся моя жизнь.
   О, нет! Я не хочу ебли! Я не допущу к себе никого, кто думает, что секс — это пятнадцать минут учащённого дыхания. Секс — это вечность. Это основа того, что я вообще живу. И цель, и средство, и источник жизни. Не банальный трах, а процесс, который длится целую жизнь. Мне не нужно много мужчин, и не нужно много поршнеобразных движений. Мне нужны долгие годы любви с единственным, кому я могу отдавать эти бесконечные потоки, обвивающие меня непрерывно, получая взамен потоки семени. Я не могу жить без Любви, без Секса — ух, я говорю сейчас банальные вещи, но ведь совершенно точно ощущаю разницу между этими словами с маленькой буквы и с большой. Наш язык не предназначен говорить об этом. Это язык тела, дыхания, поцелуев, прикосновений, родинок и шрамов, ногтей и волос, глаз и ягодиц. И я его слышу. Я мало говорю на нём, потому что твёрдо убеждена, что он предназначен только двоим, причём беседа эта имеет смысл лишь если оба слышат и слышимы. На нём не говорят, томно облизываясь на вечеринках! И все эти люди, вращающие свою жизнь вокруг социальной сексуальности похожи на тех, кто набирает Булгакова транслитом. Те же слова, но лишь расплывающаяся в глазах латиница, а не талантливо рассказанное чувствование мира.
   И когда в моей жизни Секс уступает место сексу, я умираю. Я захлёбываюсь потоками чужого вожделения, я тону в них, не в силах проснуться по утрам. Почти в каждом взгляде прохожих написана такая тоска по любви, выраженная банальным ебаться, что мне хочется укрыться от неё, зарыться в грудь любимому, целовать его, рассказывая губами о том, как прекрасно, что мы носим такую любовь в себе, что мы не вынуждены бесконечно тосковать по ней, жадно ловя запахи встречных, и их жесты, подчёркнуто украшенные тела, орущие о том, что их половинка так и не найдена. И я смотрю ему в спящую спину, и не могу позволить себе заговорить на этом языке, ведь возлюбленный мой атеистически отрицает его существование ©.
   
21 ноября, 10:44
   
Мои мистические опыты никогда напрямую не связаны с психоактивными веществами, хотя последние иногда в них участвуют. Накуриться или напиться — для меня скорее уход от болезненного переживания невозможности секса. Вообще, или просто в данный конкретный момент. Я не понимаю тех, кто ест грибы и марки ради цветного кино. Не понимаю потребности курить марихуану, чтобы стало лень заниматься любовью. Не понимаю потребности пить водку, чтобы искренне трахнуть в задницу собственную жену, и делать это три часа кряду на волне жёсткой алкогольной интоксикации. Нет, я, конечно, с удовольствием участвую в процессе, только трезвый секс мне более свойственен и ценен. И то, что я так пристрастилась к травле тельца в последнее время сейчас мне вдвойне противно — ведь я делала это, чтобы отвлечься от своего тягостного и сладкого сжимания внизу живота. Забыть о том, что я хочу секса и честно пить водку? — странный поступок, не спорю. Особенно странен он тем, что на возлюбленного моего именно алкоголь действует возбуждающе, и случается этот самый секс ©.
   Это смешно, глупо и жалко. Как просьба о подаянии с отведённым взглядом. Какое-то никогда не вдохновлявшее меня садо-мазо.
   Я хочу тебя! — а я хочу одного единственного человека, с которым у нас похожие штампы в паспортах, общий ребёнок и общая кровать, в которой мы спим, отвернувшись друг от друга. Я не обнимаю его, потому что мне невозможно будет остановиться. А он не обнимает меня, потому что хочет спать. Поразительная ирония любви!!!
   Правильно ли это? Долгое время я убеждала себя, что да. Великая романтика сексуальности, мистика оргазма у всех расползаются под прессом быта! — некий постулат семейной жизни, и мы так в это верим, и так не верим, что может быть иначе.
   Я верю, что должно быть иначе, что есть иначе! Что целовать одну и ту же шею каждый вечер на протяжении десятков лет с одинаковой нежностью и трепетностью — это нормально. Это правильно. Я создана для этого, и не хочу принимать иного.
   
21 ноября, 12:46
   
Странно писать о сексе в кратких перекурах между вытиранием пыли и раскладыванием вещей по шкафам ©.
   Но, что бы я ни делала, меня не отпускает ощущение: все окружающие предметы отдают и принимают, что сама природа нашего мира пропитана сексуальностью и построена на ней. Что мне невозможно было бы каждый день готовить пищу, если бы это не было глубоко сексуальным символом отношений.
   ХЗ, может, я была бы счастлива не чувствуя бесконечных прикосновений и не замечая переливов чешуи. Нет, это не чешуя Змия, соблазнившего Еву, — хотя часто, не понимая беспричинного презрения и злобы, оправдываю возлюбленного эдемским яблоком. Скорее уж — чешуя Кундалини. Или Кецалькоатля. Имя здесь не играет особой роли, да и чешуя возникла как образ ощущения прохладного прикосновения энергии, тепло которой скрыто внутри потока, и проходя сквозь мою телесность апеллирует к моему внутреннему теплу. Я ведь тоже бываю похожа на айсберг. И обычно тем больше похожа, чем сильнее ощущаю сгусток тепла внизу живота.
   Бред? Или моя личная теория сексуальности?
   Ни то, ни другое. Необходимость попытаться рассказать о мире, в котором я живу, о его слонах и черепахах. А чего в такой форме художественной? Нельзя ли попроще? — нельзя. Мне и так сложно описывать вещи, для которых нет подходящих слов. Есть символы, и я прибегаю к ним в попытке описать шелест ресниц, электрический разряд на кончиках пальцев, трепет кожи.
   Я должна вспомнить и заново прочувствовать всё, что связывает меня с миром, а это то же самое, что связывает меня со мной.
   Я глубоко убеждена, что сейчас пишу это не напрасно. Может быть, нужна структура? Но как структурировать волну вдохновения — сексуальность слова, которую я так сильно чувствую?
   В хронологическом порядке ©?
   
21 ноября, 13:50
   
Как прекрасно успевать набрать целый пучок мыслей, пока куришь сигарету. Никогда не думала, что можно так быстро переводить ощущения в буквы, которые можно потом прочесть ©.
   Почему это мои буквы всегда стоили и продолжают стоить больше, чем мои звуки, даже для меня самой?
   «Мыгсль изреченная есть ложь» ©??? 
   А записанная — история ©??? Или психотерапия ©???
   
21 ноября, 13:52
   
Как можно после нескольких лет хотеть собственную жену? — такой вопрос мне как-то задал один знакомый, коллекционирующий порнуху.
   Заведи себе любовника! — классическая и единственная реакция на мои попытки рассказать, что значит для меня секс. И обе эти фразы, конечно же, принадлежат людям, для которых секс — нечто совершенно иное, чем для меня.
   Я не озабоченная. Я не блядь ни с какой стороны. Я просто не могу сделать вид, что секс — это нечто обыденное, сугубо физиологичное и взаимозаменяемое с другими вещами. Удовольствие? Да, конечно. Но не это — главное.
   Сколько тебе нужно секса? — вопрос для меня такой же бредовый, как и сколько я собираюсь прожить ©. Не в моей компетенции! Столько, чтобы почувствовать, что расцепив объятия сможешь жить дальше, что сексуальность мира не может нанести тебе никаких увечий, потому что ты — её часть. Это не о власти, не о славе, не о гормональном всплеске. Это об ощущении вечности, пронизывающем меня. О времени, текущем через меня. О любви, которая предназначена мне, потому что любить — естественно. И я не могу вставить себе в матку устройство, вычисляющее частоту, продолжительность и искренность секса, потому что их невозможно измерить.
   Просто есть сила и счастье. А есть беспомощность и тоска.
   Есть красивая жизнь, а есть — Жизнь.
   Сексуальность не красива, она вне понятий красоты. Вне понятий добра и зла, хотя часто является объектом оценок.
   Соблазни своего мужа! — романтический ужин, красивое бельё и прочие пропагандируемые в женских журналах атрибуты… Красиво! Но не о сексуальности. Так же как глупо советовать мужчине соблазнять жену, у которой упорно болит голова, ПМС, и всё такое триста шестьдесят дней в году ©. Соблазн
   это не сексуальность, это игра! Я знаю её правила, знаю лучше, чем многие другие, и не пользуюсь ими уже лет десять. Потому что соблазн — это предательство моей сексуальности!!! Это чушь собачья, ничего общего не имеющая со светом и единением, с близостью и синхронными шагами навстречу.
   Я раньше не верила в то, что браки заключаются на небесах, где бы эти последние не находились. А теперь уверена, что ни в каком другом браке нет ни смысла, ни счастья. Я знаю, почему сказки заканчиваются пышной свадьбой и фразой типа жили они долго и счастливо. Иначе пришлось бы описывать, как же им удалась эта долгая и счастливая жизнь. Написать правду — похабно, банально и т. д., а врать бесполезно. Потому что ложь эта открывается почти каждой паре, когда один из них неизвестно почему вдруг трахается с посторонним человеком, и убивает свою любовь к своей «половинке». И «долгая и счастливая жизнь» продолжается в «мире и согласии», только каждый уже живёт её сам по себе. И так уже которую сотню поколений, разве нет?
   Это страшно. Я не могу представить себе, что моя рука может прикоснуться к другому хую, потому что это погасит прекрасный огонь в моих глазах, и я не смогу больше смотреть на возлюбленного своего. Секс — это Песнь Песней Царя Соломона. Это чистота взаимного принятия. Те самые гранатовые яблоки и ворохи пшеницы.
   УХ, КАК СИМВОЛИЧНО!!!
   Сейчас мне позвонила девушка, спросила моего мужа, и в ответ на предложение что-нибудь ему передать, стушевалась, три раза повторив нет-нет — нет. Моя мать после таких звонков не разговаривала с моим отцом недели две, не готовила, спала в зале, и получала дублёнку, или манто, или итальянские сапоги.
   Мне раньше не приходило в голову, что он не спит со мной только потому, что жаждет другую женщину, не может предать собственную сексуальность, изменив ей со мною. Скрепя сердце, лениво бросает мне кость, когда видит, что тоска моя уже выплёскивается через край. Только от того, что я могу это предположить когда-нибудь, меня сейчас так переебало изнутри по низу живота, что лучше, пожалуй, я эту мысль оставлю ©. Нельзя не верить тому, кто показал тебе недостающую половину твоей души. Сексуальность не может меня обмануть
   слишком тесно мы с ней знакомы! Слишком много меня в ней, а её во мне — и можно думать, что угодно, но только не пачкать подозрительностью, не убивать стереотипными мыслями. Увы, я знаю, что она отдаляется от таких. И может никогда больше не вернуться.
   Я не радуюсь вещам. Я не могу искренне радоваться туфлям или мобильному телефону. Я радуюсь прикосновениям, поцелуям, песням, картинам, стихам, книгам, фильмам, дроби пальцев по шее. Я не знаю, что такое вагинальное искусство, потому что сексуальность и вдохновение — двуполы. Двое создают шедевр, иногда через боль и отчаяние. Иногда — находя недостающую половинку «среди своих». Энергии текут через нас, кружатся и спутываются, чередуясь как в гексаграммах.
   И как бы мой мозг ни старался отрицать мою очень женственную природу, старательно маскирующуюся под внешне бесполое существо — я такова. Я из того забытого вида женщин, которые молятся о возлюбленном своём, и считают родинки на его спине, затаив дыхание, чтобы не разбудить, и кладут холодную ладонь на свой горячий лоб, пока это способно остудить бушующую внутри — нет, не страсть, — Жизнь.
   
ноября, 15:28
   
Ебаться любят все, а кто не любит — тот просто никогда по-настоящему не пробовал ©. Не моя фраза, но хоть убей, не могу вспомнить, от кого я слышала её. А сколько тех, кто чувствует природу сексуальности подобно мне? Надеюсь, много.
   Однажды я попробовала объяснить, что для меня значит секс одному ёбарю-террористу, из коллекционеров достижений. Он не то, чтобы проникся, но возжелал эксперимента, типа я ткну пальцем в чувака, и если ты так крута, сделай так, чтобы он через полчаса сидел за твоим столиком. Мне было семнадцать лет, и я очень многого ещё не знала и не чувствовала из того, что проживаю сейчас. И я согласилась, тем более, что юноша изъявил желание оплатить накладные расходы на произведение впечатления.
   С тем мужчиной мы просидели за столиком несколько часов, я смотрела на него, и видела как у него подрагивают губы, чуть слезятся глаза. Я ушла, и ни с кем из участников никогда больше не виделась, равно как и старалась оградить себя от подобных им.
   И с тех пор я больше никогда и никого целенаправленно не соблазняла. Надеюсь, и не доведётся ©.
   Дать такому эксперименту — значит поставить жирное пятно на своей сексуальности, строящейся на любви и близости. Не дать — ударить по его сексуальности, неизвестно какую дыру пробить в его тонкой жизни. Ни того, ни другого моя сексуальность мне не простит.
   Я могу шагнуть навстречу, протянуть руку, улыбнуться и помахать ресничками, но никому, кроме единственного, не позволю даже предположить возможность секса со мной.
   Я никого не осуждаю, ибо сексуальность многогранна. Я видела разные её стороны, но они были лишь масками. Теми, которые снимаются одна за другой, открывая лицо неожиданное и прекрасное.
   Лицо телесной душевной и духовной верности. Лицо единения с единственным, предназначенным тебе.
   И единственные тоже меняются.
   И однажды просыпаешься ночью в маленькой лужице, и понимаешь, что больше всего хочешь, чтобы этот единственный остался таким навсегда.
   Потому что его тело и душа парны твоим. Ваши духи различны, но где-то там, в первом толчке спермы внутри они переплетаются в один. Ради того, чтобы это длилось можно долго ломать и перестраивать себя или его — но всё бесполезно. Только принимать и быть, иначе свитая из двух нитей светлая прочность вновь распадётся на два ничего не значащих друг без друга куска.
   И тогда всё вновь утратит смысл, и тёплая волна изнутри понесёт на поиски другой такой же. Но есть ли вероятность найти её вторично, утратив однажды?
   Не хочу терять, хочу доплетать любовью уже имеющееся ©.
   
ноября, 16:25
   
Ну да, всё правильно. Ты не смог прочесть моё письмо — едва начал, как слетела система и папка с документами оказалась пуста. Ты вкратце понял, о чём пойдёт речь, и поэтому не просишь возможности прочесть это снова. Ты принёс мне подарок, дорогой и красивый. Великие правила семейной жизни требуют исполнения ©.
   А в этих правилах нет места гормональным всплескам. Нет места моей тоске и лужицам на стульях. И мы закрываем глаза, чтобы поверить в то, что ничего этого нет.
   Вчера я много вспоминала о разном сексе, случавшемся в моей биографии. О разных чувствованиях разных отношений. Какие-то подробности стираются, остаются лишь ощущения, статичные оттиски шрамов и родинок, кадры из немого кино, отдельные фразы забытым тембром.
   Тосковала ли я когда-нибудь об утраченном любовнике? — наверное, да. Но как-то не очень искренне. Предполагаемость потери всегда заморачивала меня больше, чем сама потеря ©.
   Зачем я сейчас хочу быть искренней? Зачем говорю, что думаю и чувствую в этом текущем мгновении? Ограничиваю свободу?
   Я никогда не возвращалась, уходя — уходила. Не могу вспомнить ни одной фантазии на тему вот он вернётся другим человеком, и начнётся новая сказка. Я привыкла жить в текущем сюжете, в стороне от прошлого и будущего. Хреновое настоящее для меня равно хреновой жизни ©, и есть всё-таки что-то гнусное в этом разрекламированном «здесь и сейчас». Когда тоска скручивает меня узлом, достаточно было бы оглянуться по сторонам, но нет — меня занимает лишь настоящее.
   В моей жизни не было ещё мужчины, который бы так мало меня хотел ©. Можно не хотеть только ту женщину, которая дала тебе уверенность в том, что вечером снова окажется рядом — из ЖЖ фразочка подвернулась. О, да! Это я как раз умею: дать мужчине уверенность в том, что буду с ним рядом, а потом взять — и технично свалить, навсегда вычеркнув его из своей души. Так почему же они мне верят? Что есть во мне такого, что делает наркомана солидным дядей в пиджаке? Что даёт им уверенность в том, что недотраханное сегодня всегда можно будет дотрахать после???
   Наверное, это ещё одна причина какого-то глобального родства, которое я переживаю со своим мужем ©. Меня обрывает на сексе, который нужен ему постольку поскольку. Секс для меня сродни молитве и медитации, а он прагматик- материалист. Страхи наши сложены в колечко: я боюсь его, он боится своих родителей, а последние, в свою очередь, боятся меня. И сидим мы двумя мягкими игрушками у монитора, каждый при собственных страхе и страсти, и создаём ячейку общества.
   Я люблю тебя!
   И я тебя тоже всё-таки люблю.
   И в этих тоже и всё-таки столько близости и тепла, что, может, хрен бы с ним, с сексом-то ©?
   
ноября, 09:04
   
А теперь — дискотека!!!
   То, что мы будем вместе, решилось давно и без нашего участия. Ты не видишь этого, потому что плевать хотел на любые символы мироздания, кроме денег, алкоголя и наркотиков ©. А, перед деньгами ещё стоит поставить слово «дети», но как-то странно было бы видеть подобный смысловой ряд, правда?
   Мои трипы длятся долго, начинаясь с нелогичных событий, но я им верю. Два самых стремительных даже могу отследить в подтверждение предыдущего абзаца, только зачем? — всё, что происходило в наших жизнях до нашей встречи так тесно связано, что даже твой супернегативизм не способен создать вразумительное отрицание ©.
   И мы вместе. И я хочу жить долго и счастливо ©, осталось только найти способ, правда? Такой, в котором не подразумевается упрямое взаимопеределывание, а только шаги навстречу.
   
ноября, 09:54
   
занимательно весьма ©.
   Не нужно мне больше ничего ему объяснять — вчера пришёл человек, и постарался. И как это я раньше не замечал? — да потому, что ты старательно не замечаешь очень многие вещи. Трудно доказывать своей жене её женскую несостоятельность, когда рядом сидит человек, постоянно стремящийся её сфотографировать, подносящий ей зажигалку и своевременно подливающий пива, правда?
   Поэтому, конечно, стоит осыпать меня подарками, — дабы отдалить момент, когда моё домосидение закончится, и придётся безостановочно размышлять, где я, и кто в данную конкретную минуту подносит мне зажигалку, и при каких обстоятельствах.
   Не волнуйся, я не стану к тебе приставать. Ты хочешь, чтобы моя сексуальность нашла себе иное применение, минет тебе надоел ©. Она такая, она найдёт! — я просто кожей ощущаю, что колечко вот-вот разомкнётся.
   Не волнуйся, я не стану тебе изменять. Потому что никому другому мне делать минет не хочется. Ещё чуть-чуть, и ты почувствуешь, как именно тебе хочется секса со мной. И начнёшь тоже создавать его, правда?
   Не волнуйся, всё замечательно!!!
   Странно с подобными ощущениями писать сценарий про гномиков для школьного утренника ©, но у меня получается.
   Ом мани падме хум!
   И что тут ещё сказать?
   
ноября, 15:09
   
А вот это вот я совершенно напрасно так поступила, как-то даже неловко теперь перед собой. Причём на простейший вопрос «зачем» ответ совершенно не подворачивается. Сама не заметила как накурилась, сама не заметила как водку стала пить. Прямое нарушение моих представлений о последовательности трипа. ©
   Или, может быть, какая-то специальная сила обязательно должна была напомнить мне, чему же я собственно предаюсь так часто?
   А теперь вот тошнит, и день безнадёжно испорчен.
   И особенно обидно, что вчера дорогой очень долго объяснял мне, почему не стал бы есть грибы отдельно от меня, — а сегодня я хоть убей не помню, почему же.
   А назначенное время близится, оно наступит буквально завтра. Три женщины в возрасте 27-ми лет плюс минус немножко. Каждая ожидает от этого дня нечто важное, даже можно сказать главное. Одна произнесла слово ведьма раз десять в телефонных беседах. Другая готовится иммигрировать. А я? Мне до сих пор неясен вопрос, о чём же я хочу спросить, — вот такая тавтологическая кашица. Причём все мы знаем, что базисная тема — секс ©. Ну тот, который Любовь!
   С долгими периодами неприёма ничего, кроме травы и алкоголя, я каждый раз умираю от сильных психоделиков. И вот это воскресение другой — то, чего я на самом деле жду. Но в этот раз ритуал нарушен. нарушен моим дурацким поведением, ставшим привычным в последние годы.
   Чего я хочу?
   Хочу прямо с Нового года начать заниматься Своим Делом. Хочу понять как.
   Хочу красивое и здоровое тело. Хочу перестать бухать. Хочу бросить курить.
   Хочу уюта в доме — без порванных обоев и отпадающих дверок.
   Хочу здоровья и счастья своим близким!!! — как бы абстрактно не звучало такое заявление.
   И мои желания совпадают с желаниями моего мужа. Чего же не хватает для того, чтобы всё сбылось? Мне кажется, единства.
   Единения, которое у меня внутри крепко привязано к сексу. Возможно, есть и другие пути его достижения, и тогда осталось лишь найти их. Но мне не под силу их найти. Надеюсь, они вдруг сами лягут мне под ноги, если Создатель завтра будет благосклонен ©. Вот, этого я, пожалуй, и жду.
   Крепости и прочности. Веры. Силы. Того, что Некоторые называют внутренней мощью, а я предпочитаю никак не называть, а просто ощущать. Быть в этом. Астрологи говорят, что мы, последние и самые сенситивные ©, делимся на два вида рыб: по течению, и против. Что ж, мне знакомо состояние, когда обе они старательно плывут, но остаются на месте. Я хочу плыть — ощущать поток, в котором нет тревог и сомнений, потому что всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе.
   А сейчас у меня понос. И это, пожалуй, хорошо.
   
24 ноября, 10:57
   
вот что поняла.
   Пару лет продлившееся состояние исключительной цельности резко оборвалось у меня 1-го января 2005-го. После той самой фразы моего мужа: «Самые лучшие женщины, мой друг, у самых богатых мужчин. А у нас такие, каких заработали.» Моя подруга озверела, ее парень отключился прямо на уголке в кухне. А я как бы не особенно отреагировала, но с этой фразы всё пошло не так. Месяц спустя я стала решать со сроками, моя любимая игра: если за ближайший год ничего не изменится, я с ним разведусь. «год», «ничего», «разведусь» — голый абстракционизм.
   Потом болото, когда вроде бы всё ничего, а муторно. Не тоска, а так, ступор просто.
   Осеннее отчаяние, с полным признанием абсолютного провала. Как мне удалось удержаться на грани, и не упасть — не знаю. Навязчиво привлекательный зов Танатоса. Истерики Эроса. Дальше так уже не могло продолжаться. И сейчас чувствую — не будет.
   Августовский трип в Вороне в 2002-ом, февральский трип в Вороне в 2003ем. Завтра. На все годы вперёд остаётся только весна ©.
   …«Однаждыг весною, в час небыгвало жаркого заката…» © 
   Ты прав, мой дорогой муж. Я заблудилась во внутренних пространствах настолько, что перестала понимать реальность вещей, которые можно потрогать. У меня сейчас лучшая жизнь для того, чтобы исполнять свои детские мечты. Мне не нужно зарабатывать деньги. Мне уже необязательно вынашивать детей. Я наконец свободна от всего, что не давало мне выбирать счастье из предложенных вариантов. Цельность. Свет. Свободу быть.
   И единственное, что мне сейчас важно: стряхнуть с себя скорлупки, которые я просто наклеила сверху на своё тельце, увидеть не картонные декорации, а имеющееся.
   Я боюсь, очень боюсь. То, что может открыться, ведь вполне способно оказаться полныгм П. Но я так же боялась и раньше, и именно страх приводил меня к свету. То, что я испытываю в преддверии грибов после таких событийных цепочек, балансируя уже на грани понимания-принятия, — Страх Божий, многократно описанное явление.
   Я должна это сделать, хотя мне и кажется, что малейший неверный жест способен всё уничтожить, способен уничтожить меня. Но вот прямо сейчас я не хочу умирать. Неделю назад — хотела, месяц назад — хотела. А сейчас я очень хочу ЖИТЬ!!! Дышать, есть, спать, писать стихи, нажимать кнопки на своём новом красивом «самом-тонком-в-мире» телефоне, готовить еду, петь, обниматься. Вдруг поняла, что в последние два дня совершенно не хочу трахаться — странное ощущение, непривычное. Не могу вспомнить, когда испытывала его в последний раз.
   Зачем я стала писать этот дневник продолжительностью в неделю? Что и кому он сможет рассказать? Да и стану ли я предлагать кому-нибудь его прочесть?
   Точно — Мите. Мне кажется почему-то, что я это всё Митьке и пишу. Зачем оно ему? ХЗ. Только вот в эту историю Митечка опять плотно вписан, как и во все мои знаковые истории последних пяти лет. Ну да, Соколов долбоёб ©, но ведь это не меняет сути нашего взаимного чувствования и принятия?! С тех пор, как из наших с Митяем отношений навсегда удалилась подстрочная идея секса друг с другом, они — самая реальная братская близость. Поразительное наше сходство, только подчёркиваемое обитанием в принципиально разных системах координат. Вот, блин!
   
ноября, 14:02
   
А главная моя разница со всеми моими значимыми людьми в том, что лишь я окончательно уверена, что нашла свою «половинку». Что мне не нужен другой человек, другая любовь. Я не стремлюсь к мифическому лучшему — возможно, оно и существует, но даже самое распрекрасное не моё не привлекает меня нисколько. А моё уже обретено, только непонятно вот, что с ним делать дальше.
   Патологическая человеческая склонность к бесконечному переделыванию партнёра здесь неуместна…
   
24 ноября, 14:25
   
Как же моему благоверному было не страшно бесконечно нырять в себя через литры кетамина? Мне вот последние лет восемь такие опыты очень страшны. С каждым разом я их заранее очень сильно боюсь, словно выплёскиваю свой страх, чтобы внутри его совсем не осталось, когда я, наконец, стану есть грибы. Чтобы много страха разложить заранее. А ты никогда не боялась умереть в ходе таких экспериментов над собой? — спросили меня вчера. Если бы считала это экспериментом, наверное, боялась бы. А от откровений не умирают, только если так и задумано Создателем ©… Я не боюсь неизбежного, я боюсь его не принять или не прочувствовать. Протупить, по-простому говоря.
   
24 ноября, 14:33
   
Из моего кишечника продолжает литься каждые десять минут © — теперь это уже просто непонятная тёмная жидкость, которая вообще не пахнет. Вот они, страхи-то на розлив! В любое другое время я бы запаниковала и начала увлечённо болеть, а сейчас — бодра и спокойна, словно так и надо. Да уж, искусственно такой понос не создашь, исключительно силой мысли ©!
   
24 ноября, 14:41
   
А ещё я очень хочу танцевать — так, как я это делала раньше, искренне, вкусно, легко. Не могу вспомнить, когда же это я разучилась ©…
   Отчего-то вспомнила сейчас, как в первый месяц нашей с К. совместной жизни мы попали на пати в пустом офисе ©. Там был исключительной красоты туалет со стенами, выложенными великолепной синей плиткой с переливами ночи. Мне страшно хотелось затащить туда дорогого и устроить ему там псевдопубличный минет ©. Но я так и не решилась, поскольку застеснялась вот так вот свою сексуальную озабоченность изливать, и пошла танцевать. Людей было много, наверное, человек двадцать, но очень скоро в пространстве, отведённом для танцев, я осталась совсем одна. И мне было волшебно!
   Куда же делась эта способность протанцовыгвать ощущения?! Когда и зачем я запретила себе её?!
   
ноября, 14:55
   
Ну что ж, пора ©. Вся из себя такая чистая, бритая и вторые сутки постящаяся — поеду-ка я в Ворон. Прямо и добавить нечего, таким мне всё сейчас кажется знаковым и осмысленным!
   «…тёплое место на улице ждут отпечатков наших ног…» 
   
ноября, 06:56
   
Вернувшись домой, в первую очередь услышала: «Какая же ты1 всё-таки бесхозяйственная!!!» Ну да ©, но всё равно немножко обиделась.
   И несмотря на это, точно знаю теперь, в чём же глобальная правда. Чувствую, что все понятые мною штуки очень-очень верны. Что из простых вещей, банальных и часто запаривающих, складывается путь к светлой старости.
   И точно знаю, что духи благословляют тех, кто идёт к грибам долго и честно, кто какает, кается, и выметает избу до, а не после…
   Много лет ощущала себя сильно Обезьяной и сильно Рыбой ©, только вот взаимодействовали они во мне плоховасто: бешено скачущий по пальмам трикстер и прорезающая женскую стихию плавно и последовательно чешуйчатая рыбка, один из символов Христа, способная к делению на сотни голодающих. В прошлом году я узнала, что гибнет Большой коралловый риф. Что через восемь- десять лет его совсем не станет, этого плотного подводного мира, который существовал всегда — сколько человечество себя помнит, он был!!! И я поразилась тому, как вот так вдруг способен исчезнуть постулат, и стала следить в инете за развитием событий, читать о нём и его гибели. И впервые увидела рыбу-клоуна ©…
   Мы — вымирающий вид. Наш дом умирает. Но мы живучие до крайности очень красивые существа. Мы не имеем права просто взять — и перестать быть красивыми и живучими ©!!! И эта тварюшка Божья, объединяющая в себе моих Рыбу и Обезьяну, вмещающее Вечную Женственность и Вечного Трикстера, мне объяснила очень-очень многое.
   Она показала мне старость, которую я хочу. Ну, понапрягаться лет двадцать
   что ж? © К. прав: в ту же самую минуту, когда я сижу и страдаю, растут мои дети, и эту минуту уже никогда не удастся вернуть. Секс, кайф и поэзия вполне могут подождать ©, особенно если учесть, что описанного наукой пика женской сексуальности я достигну ещё только лет через десять ©. Ой, чё будет!!!
   В общем, так я обратно стала красавицей ©. Ну, и умницей со всеми вытекающими ©. И вопрос «как это сохранить?» не нуждается в ответе. Просто: сохранить! — не пасовать перед гадостями и барьерчиками, не оценивать каждое своё действие, не хвататься за голову в истериках. Потому что всё правильно, даже если не всегда хорошо и легко ©.
   Мой собственный риф стоит того, чтобы я жила в нём, полировала свои коралльчики, и выплывала в окрестности за силой, славой и вдохновением откладывать новые икринки. И принимала своего любимого рыбу-кота ©, даже если иногда он выпускает когти от неуверенности или пьяно мяукает чушь ©.
   Небо над Вороном, усыпанное звёздами.
   
* * *
   
Этот дневник — «выметание сора из избы до, а не после» — мне очень ценен. Долгое время я показывал его только самым своим, или тем, у кого наблюдал очень похожие темы.
   Я думаю, там все понятно, но вкратце перескажу. Оксана готовилась к трипу, третьему в своей жизни. Я собрал грибы в России и передал ей. Всю осень до этого у нее была затяжная, глухая депрессия. К грибам она относится серьезно, и этот текст — тому свидетельство.
   Она замужем второй раз, у них отличный гостеприимный дом с обильными украинскими застольями, на которых, как говорится, и я был, мед-пиво пил.
   
* * *
   
В истории фигурирует письмо, которое он написала своему мужу, К., где-то посередине описываемой недели — а у того аж поломался компьютер, до того было невозможно его прочесть. (Перед этим она хотела поснимать себя на мокром стуле и отказался функционировать фотоаппарат.) Так К. письма и не прочитал. Мне она потом тоже прислала копию. Но я пробежал его через строчку и тоже не стал читать — как-то слишком интимно и головокружительно. Она писала ему, что изнемогает без секса, что ей мало, что она готова на что угодно, чтобы он ее захотел. Половина письма про мокрые трусики. Про то, что она давно и последовательно убивает в себе женщину, которую хотят другие мужчины. И так далее. Очень красиво, как вообще (согласитесь) она пишет.
   Как легко видеть, ей не столько принесли сами грибы, сколько подготовка к ним. Я так рад был тогда получить этот дневник, после нескольких месяцев самоуничижающих и бесконечно грустных писем. Это и вправду был конец депрессии, не краткосрочная эйфория. Она сильно поменяла свой сексуальный имидж после этого, и муж таки стал ее хотеть (ну, чтоб не соврать, на несколько месяцев). Наступившей зимой Оксана сделала свой бизнес, названный именем той самой рыбки-клоуна, которой она почувствовала себя в трипе. Она стала проводить часть жизни вне дома, что отвело ее взрывоопасную энергию из этого, как ни крути, тесного для нее русла семейной жизни.
   
* * *
   
«Мыг — выгмирающий вид. Наш дом умирает. Но мы живучие до крайности очень красивыге существа. Мыг не имеем права просто взять — и перестать быгть красивыгми и живучими ©!!!» О чем эти строчки такой знакомой мне песни? О беззаботной молодости, которая не переступает порога семейного храма? (ой, чувствую, сейчас меня будут бить). О нас, «шаманах», которые не ко двору современности уже лет с тысячу? О «детях природы» в каком угодно смысле?
   Она все спрашивала, до исступления, постоянно: «Возможен ли секс в семье»? Ну что я мог ей ответить? Я сам «стратил» в своей семье, она в своей, а кругом — куча людей, и что у них там в постелях? В ее истории ее сексуальность не укладывалась в семью, как не укладывалась сексуальность Рыженькой, а также еще нескольких героев этой книги, Онегина и Ленского, Светы и Миши. А между тем, есть, конечно, много людей, чья сексуальность в семью вполне вкладывается. От чего это зависит?
   От жара в одном месте, говорит самая понятная мне сказка. Простите, уважаемые люди, мы немножко разные. Два самых базовых персонажа человеческих историй — человек «нормальный» и человек «творческий». Большой Клаус и маленький Клаус. У «человека нормального» все нормально, он у нас «блажен, кто смолоду был молод, кто в двадцать лет был кум и сват, а в тридцать выгодно женат.» Его заряд жизненной энергии не велик, он оптимален для «нормальной жизни». К тридцати годам и дальше этот человек уже ничем не пылает, хочет только денег и спокойствия, и любит вспоминать юность — свою другую жизнь.
   А «творческому» этого, может, и хотелось бы — да только не светит! У творческого — жар в одном месте! (Не всегда сексуальный, но часто). У него много энергии, больше, чем это «нужно». В истории Оксаны не только ее сексуальность не вписывается в семью (это просто самое легкое и очевидное для наблюдения, и локус самых ярких драм) — в семью не вписывается и ее «творческость». Не зря рыбка-клоун, вооруженная более мудрой «логикой духов», повела ее в сторону Своего Дела, а не к каким-то мужикам. Тот пыл и то искусство, которые она пытается вложить в свою семью (в дневнике видно, что это почти религиозный жар) — для семьи, как кажется, не нужно. Разные жанры, «богу богово, кесарю кесарево». Что-то в этом есть похожее на молитвы и песнопения Шиве во имя эффективной работы профсоюза.
   И с такой точки эта история видится мне как бунт — похожий на бунт мальчика Ромы, а также Рыженькой, только усиленный Оксаниной энергетикой. «Заведи себе любовника! — классическая и единственная реакция на мои попыгтки рассказать, что значит для меня секс». Вот она, творческая пташка, прущая против общей мудрости, выработанной, между прочим, столетиями. Она бунтует, она говорит паллиативным и смягчающим методам «нет!», она с кальвинистской жесткостью и диким упрямством хочет втиснуть свою сексуальность в семейное ложе, в определенном смысле не замечая и не желая замечать, что там вообще-то лежит еще один человек. Человек, которому секса — как и творчества — вполне достаточно. И которого она таким образом насилует (как — я уверен на 100 % — насилует своего профессора Рыженькая). И бедные эти ребята защищаются как могут. Так большой Клаус и маленький Клаус топят друг друга, повторяя вечную человеческую драму навязывания друг другу своих принципов и скоростей.
   Не хотелось бы, но продолжение у этой истории грустное. К концу семейной жизни, еще через. месяцев, у Оксаны было сильное воспаление яичников и тяжелая операция. Тело отреагировало как могло: после вырезанного яичника гормонов стало вполовину меньше.
  
         Мрачная хиппи
   
   (Галюны в древнеславянском стиле)
   А не спеть ли мне песню — про любовь? Про силу сильную, про радость женскую? Про историю, такую простую и такую щемящую, что временами я вспоминаю ее и сам себе улыбаюсь.
   Первая наша встреча была случайной и непримечательной. Я шел по берегу Черного моря, шел далеко, возвращаясь домой из Лисьей бухты. Людей я не видел уже часа полтора-два, когда вдруг из-за очередной скалы навстречу вышла дева, замотанная в тысячу одежек (а была жара, и я шел почти голый) и спросила у меня дорогу. Дорога была простая — по берегу моря, объяснять нечего, но мы остановились поговорить. В какой-то момент я спросил, как ее зовут, и она ответила: «Неживая»; а я чуть не поперхнулся. Вопрос «Это кто ж так тебя?» застрял у меня на губах. Потом я все-таки окультурил свое удивление во что-то вроде «Зачем же так живого человека называть?», но она печально улыбнулась и не стала отвечать. Мы еще поболтали пару минут и разошлись — она пошла в бухту, а я домой.
   А через год мы вдруг встретились снова. Я делал в Лисьей бухте такой маленький семинарчик, почти что только для своих, и вот там-то появилась «Неживая». Одета она по-прежнему была в ворох брезента — ну или как там называются эти походные ткани. В поэтическом смысле, короче, это был брезент, всякие плотные цвета хаки и черные походные одежки; очень, вероятно, удобные для Заполярья, но, по-моему, тяжеловатые для Крыма. Пока она сидела в сторонке, все было почти адекватно, но когда пошли телесные упражнения, то стало тяжело. Облегчить костюм ей было тяжко; но это было еще полбеды. Настоящей проблемой для нее было позволить кому-нибудь ее касаться. Упражнения в основном были массажные, а она чужое прикосновение почти не могла выдержать. На второй день она даже стала стараться «расслабиться», но когда народ стал дотрагиваться до нее, то у нее начались пароксизмы щекотки, она дергалась, нервно хихикала и, короче, для массажа была непригодной.
   Мы даже попытались все вместе «разобраться» с ее дерганьем, и стали касаться ее одновременно шестью-семью руками в разных местах, и выяснили такую простую вещь, что когда она прикосновения не замечала, то и никаких дерганий не происходило. Короче, это была реакция «головы», а не «тела». Тело у нее, кстати, был пухленькое и вполне миловидное. В Лисьей бухте нудистские пляжи, там она спокойно — как все — купалась голой, и я рассмотрел ее в какой-то момент повнимательнее. Дева как дева, немножко толстенькая, плотная, молодая.
   Да, там опять была тема с кличками, только на этот раз все клички разом раздал я, просто в какой-то момент меня повело и я всем сказал, на кого они похожи. Ее я назвал «бомжем», и по-моему, она обиделась. Хотя на следующее утро, когда я чуть не споткнулся о нее, спящую отдельно от всех чуть ли не посреди поля, я только поздравил себя с точностью характеристики.
   Есть такие люди — им не нравится грустить в одиночку. Хочется сделать какой-то спектакль помощнее. Я смутно представлял себе историю «Неживой», хотя не очень задумывался. Услышал я ее в конце того лета. Мы уже довольно-таки стали друзьями. Она подарила мне свою кепку — как она сказала, это был символический прием в «общество хороших людей». Компания ребят, с которыми она тусовалась, мне тоже была очень симпатична. В какой-то момент мы оказались ночью у костра, накурившись крепкой марихуаны. Рассказывала свою историю она не мне, но никто не возражал, чтобы я слушал. (Так бывает, впрочем, что история рассказывается косвенно — вроде одному, а на деле другому.) Нет, она не рассказывала историю. Это у меня в голове все так сложилось, как сказка.
   Жила-была очень энергичная, умненькая и веселая девочка. В школе училась очень легко, на «отлично», но это мало требовало ее времени и усилий. В четырнадцать лет ее повело во все стороны: она писала стихи, гуляла со взрослыми парнями и так далее. Родителям это очень не нравилось. Ссоры с ними загнали ее совсем в жесткое положение, и вот в пятнадцать лет она ушла из дома, чтобы учиться в какой-то спецшколе-интернате. Учиться ей, опять же, было легко, но атмосфера там была совсем несентиментальная: пьянки, драки, молодежный бандитизм. Год она тусовалась с «панками», год — с «рокерами». Не то чтобы я очень хорошо понимал, о каких благородных донах идет речь; меня интересовало другое. В пятнадцать лет у нее появился друг, с которым они стали спать. Тогда она была очень симпатичной (уже позже, когда я смотрел ее фотографии, я понял, что таки да). В шестнадцать лет, конечно, все довольно симпатичные. В этой среде сексом занимались много и беспорядочно, но пока у нее был друг, ей удавалось хранить ему верность. Потом она забеременела, ей было шестнадцать лет.
   
Аборт.
   
Тут можно не пересказывать, всё как обычно: «как во сне. не понимала, что со мной и где я.» Что тут не понимать: это был первый страшный удар со стороны ее любимого секса. Парень очень скоро не выдержал, исчез. Еще какое-то время она продолжала спать с разными другими, но это было уже не то. Совсем, совсем не то. Ей уже не хотелось. Тут она увидела обратную сторону своей миловидности: приставали со всех сторон, много и сильно. Не огражденная защитами социальной среды, она построила эти защиты сама. Так постепенно строился образ «мрачной хиппи».
   Мрачная хиппи не радовалась жизни, она любила грустные песни и философию отчаяния (ее удовлетворял в этом смысле Сартр и прочие). Она не выносила чужих прикосновений — они все были грязными приставаниями. Она одевалась в темные шмотки походного происхождения, своеобразный унисекс, скрывающий и выравнивающий все формы. Много думала о самоубийстве. Ни с кем не спала (с такой реакцией на прикосновения это мне и раньше было очевидно).
   Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. В ту ночь я не вел с ней душеспасительных бесед. Было ясно, что она и сама очень многое понимает. Мы еще пообщались один-два раза, а потом лето закончилось, и мы все разъехались по своим краям обитаний.
   
* * *
   
Прошло два года. Я почти ничего о ней не слышал. Была пара-тройка писем, какие-то рассказы общих знакомых, потом шальная новость, что она взяла другое имя (не хипповскую кличку, а имя основное, «цивильное»). Какие-то у нее с друзьями происходили бурные «движняки», но я жил далеко, и был не в курсе.
   И вот наконец мы встретились год назад, и она рассказала чудесную историю. То есть на самом деле, она рассказала мне кучу историй. Но меня восхитила последняя. Первые были про постепенную психотерапию, как она распутывала клубочек своего невроза, как училась прикосновениям. Как на смену кличке «Неживая» пришла кличка «Сова», и это было уже гораздо веселее.
   Да, так вот, последняя история. В сущности, там никакой истории нет, можно сказать, одна развернутая галлюцинация. Все произошло, когда она съела несколько десятков псилоцибиновых грибов. За что я их уважаю — они устраивают такую психотерапию, какую не в силах придумать и осуществить ни один человек. Хотя «на поверхности» не делают практически ничего.
   Итак, лес, грибная поляна, осенний полдень. «Сова» собрала и съела грибы одна (уже не первый раз в жизни). Вот какая была ее основная идея в это время: что у нее совсем нет «женской энергии». Что той энергии, что у нее есть, хватит только на то, чтобы забеременеть, выносить и умереть при родах. Такую она себе лелеяла мрачноватую фантазию — не нам судить, насколько реальную. И вот она будто бы ела грибы, чтобы понять, где и как этой женской энергией можно зарядиться.
   Через какое-то время ей захотелось двигаться, и она стала танцевать. Она стала двигаться легко и бездумно, все быстрее и быстрее, пока не закружилась вихрем и не упала на землю. Когда она подняла голову, то увидела, что прямо перед ее лицом из земли торчал сучок. Ну очень определенной формы. И когда она узнала это форму, появился Он.
   Она назвала его «Великий Хуй». Он был огромным, выше деревьев. Тем, кто не знаком с переживаниями такого рода, я попробую объяснить: это не совсем галлюцинация, потому что мозг знает различия между «реальными» деревьями вокруг и таким видением. Однако видение субъективно обладает очень четкой структурой, постоянной во времени, и занимает сознание покруче деревьев. Если у вас болит зуб — происходит примерно то же самое: ваше внимание очень занимает нечто, что больше никто вокруг не видит и не чувствует.
   Итак, «Сова» увидела Великий Хуй, и сразу поняла, что с такими не шутят. Он возвышался и парил горделиво и победоносно, не очень обращая на нее внимание. У нее появилось чувство, что она попала внутрь древнеславянского ритуала. Все, что потом говорилось, как-то пелось в особом постоянном ритме, речитативом, и слова были тоже славянские, древние. Это — пересказ пересказа, так что слов нам тех не услышать.
   Она сказала ему нечто вроде: «О Великий Хуй! Где мне найти свою силу?» «Ты наказана, — ответил он. — Ты наказана за то, что соперничала со мной». Какое- то время эти слова повторялась и как бы «зависли», а моя подруга видела проносящиеся картинки тех моментов своей жизни, когда она действительно «отворачивалась» от великой силы. Сделанного не вернешь, это было понятно. «Что же мне делать, Великий Хуй?» — взмолилась она. «Смирись и молись», — был ответ. Она стала на колени и поклонилась. Она действительно возжаждала прощения и знала, что больше ниоткуда она его не получит. Слова ее молитвы были не очень понятны ей самой, но были архаичны и шли в том же самом ритме, тем же речитативом.
   Через какое-то время Великий Хуй как бы кивнул ей и стал таять в воздухе. Прощение, вероятно, было даровано, хотя никто ничего определенного не сказал, и она не была в этом уверена. Но Хуй исчез, и больше делать было нечего. Она почувствовала, что хорошо бы сейчас отойти в безопасное пространство, лучше «женское». Она отползла к березе (было очевидно, что береза — женский дух) и в изнеможении легла на траву. На живот. Какое-то время она просто лежала, но ритуал продолжался: в том же ритме шелестела трава и березовые листья, напевая ей теперь что-то успокаивающее и родное.
   Сколько еще пролежала она — неведомо (а внешне вообще могло пройти три секунды), да только в какой-то момент почувствовала она сзади себя плотное тело. Это тело совершенно недвусмысленно залезло к ней под одежду и начало ее трахать. «Не трахать, а теплить, бери слова получше», — сказало существо. «А ты кто такой?» — спросила наша героиня. «А я Ебун Ебучий», — ответило существо. После этого ответа уже было совершенно понятно, что делать: расслабиться и получать удовольствие. Что «Сова» и стала делать.
   Ебун Ебучий поработал долго и на славу, а когда исчез, все нутро ее было залито той самой горячей волной, которая — уже было яснее ясного — и была той искомой «женской энергией». Постепенно улегся ветерок и вместе с ним затих древний ритуал. Она почти не запомнила тех слов, что лились как песня; разве что остались красивые слова «он меня вытеплил». Теперь она могла родить и выжить, теперь она вообще была готова к новой жизни. Образ мрачной хиппи, и так раскачанный за последние годы, распался.
   Та женщина, которая мне рассказывала всё это, уже не очень напоминала «тысячу одежек». А напоминала она. ну, баба и есть баба. Всё, короче, было при ней.
   Так что это история со счастливым концом.
   Нет, это история с хорошим концом.
   Нет! Эта история — с великим концом!
   Ебун Ебуныч, мое почтение!
   
* * *
   
Боже мой, как мы малы и слабы! Бедная моя девочка, «мрачная хиппи»! Да все мы одним миром мазаны, законы одни, все как-то жутко просто, вот в конечном-то итоге все оказывается как-то очень и очень просто. Мир как возлюбленный: любишь — не любишь, принимаешь — не принимаешь. Не принимаешь — мир совершенно спокойно пройдет мимо, проплывет, прогрохочет, со своими идиотскими страстями и радостями, а ты «стоишь на полустаночке», и доза одиночества как-то явно превышена, передозняк, но непонятно, куда деваться.
   В этой истории все кажется просто и понятно, и когда я перечитываю (или вспоминаю) ее раз за разом — все опять и опять кажется понятно-понятно-понятно. Не есть ли это знак забора, стены, дальше которого не хватает моего понимания? На этой стене написаны самые простые слова, типа, ебитесь, братцы, а то плохо будет. И меня, как «Мрачную хиппи», много раз подмывало забраться за эту стену, поисследовать неведомую территорию. Я и забирался. И знаете что — честно — пока я находил там в основном довольно мрачный пустырь, который даже если пытаться по очень красивому назвать, получится только что-то типа «экзистенциальное одиночество». В «волшебный лес», в «таинство скрытых сил» и в прочие замечательные дали я попадал почти что только когда был напитан тем чудодейственным нектаром, который образуется при телесной любви двух разнополых существ. Когда рядом со мной, или за моей спиной, или в самих моих чреслах была принимающая меня женщина, и я шел не один, мы шли вместе (даже если я шел один для наблюдателя снаружи).
   При любовном слиянии, мало-мальски приличном, образуется, короче, такой магический субстрат, подобный мази для ран, нектара для желудка, горючего для сердца и живой воды для всего тела вообще.
   И это не поэтическая вольность, это вполне «шаманская» реальность.
   Немножко, кстати, это еще история про женщину, которую не в силах удовлетворять земные мужчины, но могут удовлетворять духи. (Я таких женщин немало знаю. От одной неделю назад я получил чудесное письмо: «Я долго не писала, потому что Магический театр меня сильно расстроил. Видишь ли, там выяснилось, что Змея, которой я очень сильно радовалась в себе — это позаимствованная из нижнего мира энергия, и позаимствована она с целью "не жить". Спать, находиться в придуманном мире. И я всю жизнь спала, это правда! И притом желала смерти всем окружающим, чтоб не мешали спать. Именно потому так сильно мое Эго — это придуманныгй образ, фундамент, на котором все держится. Осознание быгло ужасныгм — я несколько дней рыгдала…. Многое с тех пор мне пришлось изменить. Посмотреть на свою семью как на СВОЮ! Увидеть других людей рядом — а я ведь их не видела, только в качестве раздражающих теней. Научиться жить в Яви, здесь и сейчас (процесс еще не завершен). Принять свою жизнь как есть. Да, и еще мужчиныг. Оказыгвается, я родилась с программой — убивать их. И все мои влюбленности, которыгх я недаром всегда стыгдилась, чувствуя в них что-то фальшивое, все они — инструменты! для завоевания и убийства. А что я творила со своим мужем! Оказалось же, что он самый лучший муж из всех возможныгх. У нас будет ребенок!!! Ему уже 9 недель. Приколись: зачатие произошло в момент, когда я окончательно решилась на то, чтобыг считать все происходящее своей единственной жизнью.»)
   Ммм, какая фраза! Я ее смакую как косточку. «Я — окончательно — решилась — на то.»
   
* * *
   
Извините, истории этого раздела получились довольно грустными. Даже те, которые вроде веселые. «Поруганная сексуальность» — та еще тема. В определенном смысле, она очень проста: тот, кто не носит даров на алтарь Афродиты, очень рискует. Совершенно неважно, мужчина ты или женщина, молод или зрел, партийный, холостой, верующий, или все наоборот. Хорошо тому, кто живет в ладу со своей сексуальностью. Плохо тому, кто нет.
   В определенном смысле, лечить это очень просто — как энурез. Не писать в постель по ночам научиться некоторым просто, некоторым трудно, а которые не научились к 14-ти, скажем, годам, тем совсем трудно. И тем не менее, если с этим работать, то прогноз хороший. Так или иначе, но научиться этому можно.
   Если работать — то есть пробовать, немножко хитрить, стараться и «договариваться с природой».
   Так и тут. Жить в гармонии со своей сексуальностью можно, это «сам Бог велел». Надо только:
   Относиться к ней УВАЖИТЕЛЬНО.
   Б) Относиться к своим сексуальным партнерам как к посланникам небес, или
   в самом худшем варианте — как к себе самим.
   Давать сексуальности волю. Иногда. Хотя бы пару раз в год. И внимательно смотреть (лучше ретроспективно, но можно и по ходу): а чего «ей надо».
   Г) Видеть в своей (и чужой) сексуальности изначально присущие ей добродетели: близость, тепло, сердечность, направленные от себя «вовне». Смирение, кстати (трахаешься ведь с обычными людьми, полными, знаете ли, недостатков).
   (Видите, я пишу про сексуальность так, как будто «она» — это не «вы», как будто это что-то отдельное. Почему? — потому что эта книга предназначена для «глупого белого человека». На самом деле это не так. Но тот, кто понимает, что «моя сексуальность — это я», не попадет в такую., и его не надо будет оттуда доставать ни грибами, ни прочей «магией»).
   Про себя, на самом деле, я весь этот кодекс называю одной фразой: кормить зверя.
   Плавно переходим к следующему разделу, «про зверей».
  
         Открытие животного силы
   
       «Глупый белый человек» одинок. Когда он уже совсем задыхается от одиночества, он разводит собак и кошек.
    Нормальный «примитивный» человек никогда не одинок. И одно из существ, которое «всегда с ним» — это то самое «животное силы».
    Вообще говоря, разные люди понимают это самое «животное» по-разному. При попытках осмыслить мифологию часто возникают формальные логические проблемы. «Животное силы» — это отдельная от человека сущность или сам человек? Тут мы крепко упираемся в проблему, что же такое этот самый человек, признаем ее слишком трудной для нашего примитивного ума и поворачиваем назад. Так общаться с духами невозможно.
    Просто — почему-то — многие люди — тесно связываются с определенным животным. Вечно живая архаика. Их образы волнуют воображение, бродят в крови и притягивают внимание. Тысячелетиями племена ходили «под» своими тотемными животными, шаманы одевали рога и шкуры, королей называли «львами», а народ — «баранами». Животные, уже почти исчезнув с Земли, остались тесно завязанными в нашей психике.
    Шаман, как и любой нормальный человек, ищет в своих путешествиях друзей. Духи-друзья и духи-помощники бывают очень разными, и, конечно же, нередко бывают животными.
    Но и сам шаман бывает животным. Человеческая форма и человеческий стиль поведения вовсе не оптимален для путешествий в мире духов. А вот животная форма, животная логика, сила и чуткость бывают гораздо более адекватными для этого. Опять-таки, это не единственная дорога, но это очень «накатанная» и пройденная многими тропа.
    Так вот, «стать животным» и «иметь животное силы» — вещи на самом деле не такие уж далекие. Во многих смыслах и во многих простых действиях они означают одно и то же.
    Две нижеследующие истории следуют ниже.
    Еще ниже.
    (Почему-то часто считается, что «животные силы» обитают в «нижнем мире». Мне, всю жизнь связанному с птицами, это трудновато понять. По-моему, мы везде.)
   
            «Обезьяний» трип
    
    Я жил тогда на горе Кармель (на боку ее стоит израильский город Хайфа), в лесу, в домике, который я построил под упавшей сосной. Место было удивительно прекрасным. Внизу было видно море (Средиземное), в десяти минутах ходьбы — работа (Университет). Один мой приятель, Лёня Р., тоже это место очень заценил и все хотел там со мною «потриповатъ». То есть я, скорее, согласился с его желанием, чем рвался сам. Он привез с собою марку ЛСД, мы ее разделили, плюс мы разделили один большой гриб, который в этот день у меня вырос. Лёня ушел гулять по лесу, а я лег в свою постель. Я знал, чем хотел заниматься: недавно я начал тренироваться в техниках ци-гун, и мне было страшно интересно, как энергия течет по телу (меридианы там, чакры всевозможные).
    Я постарался сконцентрироваться на ощущениях этих энергий. Через какое-то время меня стало просто крутить на месте. Я ощущал их физически, и скоро я понял, что лучше «включить» в этот процесс тело, а не просто гонять образы в голове. Я встал и пошел на то место (под соседнюю сосну), где лежал мой коврик для занятий. Было ооочень здорово. Я принялся крутить разные движения и принимать разные позы, и те самые энергии текли через меня разноцветными потоками. Потом мне ужасно захотелось стать на голову. Ночью, в лесу, это было непростым занятием для человека, который никогда раньше этого не делал. Я принялся звать Лёню для страховки. Он вышел из кустов (идя напрямик, как мамонт). Он немножко подержал меня за ноги, но принялся за «психологические» рассуждения, что это я выпендриваюсь (он вообще ужасный болтун), и я прогнал его обратно в кусты.
    Стать на голову так и не получилось. Потом опять появился Лёня; кажется, это он почему-то предложил залезть на дерево (на ту сосну, под которой я «выпендривался»). Мы залезли, я стал качаться на ветках… и, как пишут в книгах, «слез с дерева другим человеком». То есть нет, не человеком. Я понял, что я — обезьяна.
    Лёня слез и уселся в кресло в моей «летней кухне» (где были стол и костер для приготовления еды). А я забрался на дерево над ним, и тут-то началась моя счастливая жизнь, где у меня оказалось четыре конечности и вечный кайф лазания по дереву. Так мы, в общем-то, и провели всю ночь: он в кресле, я на сосне. Он палил костер, а я кидал ему шишки. Иногда он со мной разговаривал, и тогда я кидал шишки, целясь в него.
    Я открыл, как висеть вниз головой. Как цепляться ногами. Понял, что нужно три «держащих» точки для устойчивости. Позы, которые на земле были йоговскими, на дереве получались сами собой.
    Где-то в середине ночи наша замечательная атмосфера была нарушена: в лесу послышались голоса. Они по-русски перекрикивались в поисках дров. В первый раз за несколько месяцев поздно ночью кто-то пришел к моему домику. Эти (несколько молодых ребят) не просто пришли: они остановились возле упавшей сосны, под которой был мой домик, и стали обсуждать, как бы ее оттащить на дрова. Они были довольно прилично пьяны. Лёня напрягся, а во мне просто все запело. Начиналась охота!
    Я спустился с дерева, сунул в руки Лёне железный прут, оставшийся от моей стройки домика, и велел идти на переговоры. Я обеспечивал воздушное подкрепление: забрался на соседнее дерево и заулюлюкал. Лёня (владелец очень внушительной по габаритам фигуры) подошел к ребятам и дипломатично посоветовал искать дрова в ином месте. Я улюлюкал с дерева, но на меня внимания не обратили (почему? по-моему, это было эффектно); несколько очумевшие ребята потоптались и ушли. Лёня вернулся к костру и принялся рассуждать про «шашлычников» как отдельный подвид людей, захвативший власть на земле. А я прыгал на дереве от возбуждения и жаждал продолжать охоту.
    Через десять минут эти придурки, обойдя холм, громко перекрикиваясь, прибрели к домику с другой стороны и натолкнулись на кучу моих строительных досок. Они опять решили, что это искомые дрова, Лёня опять пошел их отговаривать, а я опять залез на ветки прямо над их головами и стал издавать Громкие и Страшные Звуки. Опять: они меня как будто совсем не замечали. Кто-то из них сказал: «Пойдем, ребята, а то нас окружают» — только и всего. Они поворчали и ушли, а я еще немного на них поохотился, но в темном лесу они были такой легкой добычей, что стало неинтересно. Я вернулся в экстазе, чувствуя себя Самым Сильным Зверем в Лесу. Когда я залез на свое дерево, а Лёня сел в свое кресло, завыли койоты. Я стал им вторить, начали откликаться еще, еще, со всех сторон, а потом ответили даже собаки из далеких домов. Лес наполнился прекрасными звуками. Привет шашлычникам!
    Под утро мы пошли встречать рассвет. Восход начинался с другой стороны горы, и чтобы его увидеть, надо было выйти к Университету. Когда я вышел на дорогу, уже рассвело, и я увидел, что мои руки и ноги АБСОЛЮТНО черны (смола!), джинсы разорваны почти в клочья, кое-где течет кровь — ну а лица я не видел. Я несколько засомневался, выходить ли в таком виде в цивилизацию, но Лёня заверил меня, что любой, кто меня увидит, найдет этому «разумное объяснение». И правда, редкие прохожие с ума не сходили. Лёню эта мысль очень приколола, и он потом долго ходил по лесу и по окрестностям Университета, останавливался перед чем попало, а затем говорил: «Ну что ж, этому можно найти разумное объяснение!» Потом мы встречали восход, и он был величественен и прекрасен. Я пытался отмыться под краном — черта с два!
    Это тот случай, когда все, что несли мне грибы, я «проработал» в течение трипа. Я нашел «свое животное», наверняка и абсолютно, я узнал, что я обезьяна, и конечно, немало потом лазал по деревьям и в своем лесу, и окрест по Израилю. На следующий день я сделал фонарик с изображением Ханумана — Царя Обезьян. Когда я написал об этом трипе друзьям, от нескольких я получил примерно такие ответы: «Конечно, ты — обезьяна. Это всегда было понятно». Чувство «обезьяны внутри» осталось совершенно ясным. Когда через пару месяцев после этого я стал заниматься самогипнозом, фраза «Обезьяна, ты расслабляешься и засыпаешь» оказалась замечательно эффективной… Мне стало гораздо проще валять дурака, танцевать, бессовестно соблазнять женщин… И так далее. Обезьяна проснулась. Да нет, конечно, она и раньше не спала. Как сказано в одной сказке, «мы проснулись навстречу друг другу».
    Да, кстати, сказку про любимую свою Желтую Обезьяну я написал на три месяца раньше.
    
* * *
    
По прошествии семи лет от этой истории — что я вам скажу. Что то, что казалось «переворотом», как-то совершенно спокойно легло внутрь моей жизни, и уже давным-давно не вызывает у меня ни особого удивления, ни зверского энтузиазма. Я по-прежнему люблю лазать по деревьям, хотя делаю это довольно редко (ну, все равно гораздо чаще, конечно, чем большинство из вас). Некоторые деревья я отдельно уважаю за то, как здорово по ним карабкаться.
    Ощущаю ли я себя обезьяной?
    И да, и нет. Когда мне плохо, я иногда карабкаюсь куда могу и повисаю вниз головой, и меня это восстанавливает. Когда мне хорошо, я могу делать то же самое от избытка чувств. (Вот это, кстати, тоже очень простая и действенная «шаманская» примочка. В «путешествиях» ты находишь определенные состояния, особо ценные для тебя, и затем используешь их как резервуар энергии. Иногда ты должен его подкачивать, но когда тебе трудно, то он подкачивает тебя. В «пейотных» культурах есть хорошо известное понятие «пейотных песен»: в трипе человек придумывает — скорее учит вслед за духами — определенную песню. Это может быть просто мелодия, какие-то странные звуки, или целые слова «настоящей» песни, это неважно. Важно, что песня «заряжена» духами, и теперь человек, если сумеет вынести ее из трипа, вынесет вместе с ней благосклонность и энергию духов. Хорошие пейотные песни потом «работают» много лет. Никто не может повторять эту песню без разрешения творца. Иногда люди даже покупают себе право петь такую песню вслед за кем-то особо сильным или удачливым. Конечно, песни шамана считаются особенно ценными.)
    Я люблю обезьян и испытываю особую симпатию к женщинам, похожих на мартышек. Двух своих друзей я с любовью называл «гориллой» и «бабуином». Когда мой сын ведет себя как обезьяна, меня это умиляет. Кривляние, ужимки, праздное дуракаваляние, бананы, задницы — всё это я люблю и уважаю.
    Другими словами, у меня так и не возникло рассогласования с этим образом. Другой вопрос, что мне не кажется, что в моем «внутреннем лесу» он играет такую уж супер-важную роль. То есть я, конечно, обезьяна. но, конечно же, и нет.
   
            Змеиное просветление
    
    История эта произошла не за один раз. Только не надо упрекать меня в мистике. Прежде всего, барон Мюнхгаузен никогда не врет; а потом уже все остальное.
    Пролог — первая мистерия в Вороне. Много лет назад, от записи этого текста все четыре. На группу «Пробуждение спящей красавицы» приезжают четыре женщины. Одна из них старше всех; очень интеллектуальна; вообще психоаналитик. При каждом удобном случае она стремится показать, что к местным грубым нравам отношения не имеет. Со мной она явно воюет. С удовольствием участвует в «бунте», который закатывают девицы, разгулявшиеся на «русалочьих» процессах у моря. Единственный мало-мальски приличный рабочий процесс (написание и прочтение своего «завещания») она делает только в предпоследний вечер, когда ясно, что я очень сомневаюсь, давать ли ей грибы. Всё же грибы она получает вместе со всеми, но ничего особенного с ней при этом не происходит (и грибы не очень сильные, и она сверх-критична). После мистерии она остается пожить в одном из моих домиков еще на несколько дней: поездить на море, вообще хорошо в Крыму. Я, наивный и стеснительный балбес, всё не спрашиваю у нее про деньги за уже прошедший семинар. И вдруг она таки исчезает, уезжает в пять утра, так и не заплатив. В последний вечер перед этим она щеголяет в темно-зеленом переливчатом платье, и все, кто на нее смотрят, говорят: «Ну, змея!» С этой кличкой она и осталась. Змея не только не заплатила, но потом даже написала мне письмо, что она это сделала не просто так — а во имя своей правоты! Эту логику мне уже трудно было понять; понял я только, что деньги надо собирать в начале. Или даже так: деньги надо БРРРАТЬ!
    Казалось бы, ну и хрен с ним. Мне-то да, а вот Ворону нет. И два года спустя в то же самое время года — аккурат первые числа июня — собираю я мистерию «Жизнь в теле». И собираются на нее. четыре женщины. И смутно мне кажется, что это то же самое собрание — то есть формально люди другие, а по сути — те же. Ну, и одна из них мне однозначно напоминает Змею.
    Про себя я так и стал ее называть. На поверхности ее звали, скажем, Нелей. Деньги я тогда уже брал добровольные, но собрал их сразу, ввиду контингента повышенного риска. Группа пошла. Неля тоже была старше всех прочих, тоже умна по-интеллигентски, тоже язвительна. Впрочем, работала получше той «первой» (вообще эта вторая группа была не в пример лучше и сильнее). Было у меня от Нели странное чувство: что она как будто отравляет, портит пространство вокруг себя.
    Вот самый яркий пример — уж извините, несколько неконвенциональный. В один день мы в одиночку разошлись по горам, чтобы кое-что понять про себя (для Нели, понятно, это было очень трудным упражнением). И пошел я сам на то место, где год назад моя жена сказала мне о своей беременности. Выхожу я на полянку, где не был ровно год — и что же я вижу? А вижу я, как на лошадиных какашках по всей поляне растут псилоцибы — те самые священные грибы. И выглядит эта поляна в аккурат как высокогорье в штате Веракруз в Мексике, где собрал я когда- то этих грибов столько, сколько мог унести; и сами грибы очень похожи на мексиканские. Вмиг я понимаю, что это мне подарок на день рождения (который был послезавтра), такой вот привет от Ворона. (Это был первая и пока последняя встреча с этими грибами в Крыму). И на следующий день я веду уже всю группу в горы на сбор грибов. Никто из них никогда этих грибов не видел, но я показываю, и мы все начинаем их видеть и собирать, бродя по огромной поляне, плоскогорью. Мне очень хорошо. Каждый идет отдельно, и каждый собирает грибы. Кроме меня. Потому что (или совсем не «потому что», а «просто так») в какой-то момент ко мне подошла Неля, о чем-то неважном спросила и отошла — и с этого момента я не нашел ни одного грибочка. Хотя до этого собрал чуть не пол-ведра. И все остальные продолжали их находить, идя чуть ли не по моим следам.
    За такое не станешь ругаться, но и не чувствовать определенной злости я не мог.
    Важных для Нели момента на группе было еще два-три. На первой медитации она упала в траву и долго лежала, глядя в траву «изнутри». Потом, на прогулках, она все время собирала травы. Хотя в комнате у нее была кровать, она перебралась спать на пол. После хождения в одиночку по горам у нее болела голова, и мы пытались работать с этой болью, которую она представляла как длинное извивающееся существо, вползающее в голову. Постепенно родился образ спрута с извивающимися щупальцами, которому мало одной жертвы, который хочет проникнуть в головы окружающих. Кого? — да в мою в первую очередь. «Давай, — уговариваю я ее, — сделай со мной то, что ты делаешь с собой, внедри в меня свою головную боль». Она начинает со страшной силой отнекиваться (а боль усиливается). «Не могу причинять другим людям боль», — с пафосом заявляет она. А ведь чую я, что злости в этом персонаже хоть отбавляй, что не из сердца она говорит, а лозунг такой вот гуманистический затвердила. И так и эдак — «Ты хоть поиграй» — «Не могу». Поуговаривал я ее, что свою злость и агрессию надо бы поучиться сознательно выражать к окружающим, а то возникает перегрузка ядом; но она была непреклонна, и на этом сцена закончилась. Пошла дама пить таблетку.
    И вот еще что было: она попросила меня сделать что-нибудь из декоративной тыквы — я много их тогда выращивал, и они сушились в комнате, где мы занимались. Я вырезал такую типа сахарницу, и дал ей — но не в подарок, как она ожидала (и как я в норме бы и сделал), а попросил 50 рублей. Цифра 50 взялась я тоже понимал откуда: 50 долларов осталась должна мне прошлая «змейка». Она взяла тыкву, а я получил деньги и в довесок красноречивый взгляд.
    И вот наконец мы съели собранные грибы. Началась «центральная» ночь. Неля лежала на матрасе в углу, почти не двигаясь, отвернувшись лицом к стенке, молча. Два, три, четыре часа. Уже в комнате, где вначале стояла тишина, люди стали потихоньку разговаривать (в норме она влипала в любой разговор о чем угодно), уже кто-то окликал ее пару раз, но она была погружена в свои видения.
    И внезапно — раз! — она хлопнула рукой по матрасу (взвилась пыль) и вскрикнула: «Блядь, я — змея!».
    Эта картинка просветления так и стоит у меня перед глазами. Как Неля потом рассказывала, она всё время видела траву, но не сверху, а как бы изнутри, и никак не могла понять, к чему это, пока всё одним махом не стало на свои места.
    Ее поведение изменилось на глазах: она стала вести себя как-то очевидно спокойно и достойно. Все встало на свои места. Никакой кровожадности при этом, кстати, не обнаружилось. А вот явная горделивая уверенность, вереница самоосознаваний — да. «Теперь я понимаю, что я могу жалить, но совершенно не обязательно делать это всё время», — так сказала она на завершении группы.
    Через три месяца я получил от Нели письмо, в котором говорилось:
    
     «Жизнь у меня перевернулась вверх дном — изменилось все! Но не то чтоб это быгло слишком заметно снаружи — я делаю все то же самое, но с совершенно другим отношением… 
     Во-1, я порвала с лучшей подругой — мыг считались таковыши больше 10лет. Я не собиралась этого делать — все произошло внезапно и спонтанно, но совершенно закономерно. "Лучшая подруга" — это человек, которого ты1 делаешь зеркалом для себя, и при этом трудишься над тем, чтобыг в нем отражалось то, что ты1 хочешь видеть. Т. е. это человек, перед которыгм неустанно разыггрыгвается спектакль, в котором главную роль играет "образ себя". Как только я стала змеей, "образы меня" стали соскакивать с меня словно шелуха, и лучшей подруге не стало места в моей жизни. Я тебе пишу, разумеется, выводы, которые получились в результате многодневныгх размыгшлений. А вначале мне быгло страшно, как будто я падаю с горыг. Быгло чувство, что все вокруг рушится. Во-2, на след. день по приезде я начала делать ремонт в своей комнате. Я ничего такого не планировала — просто, проснувшись, я поняла, что больше ТАК жить не буду. И оборвала шторыг и обои. Ремонт — это для меня деяние более чем символическое. Я НИ РАЗУ не делала ремонт в квартире, потому что ни одну квартиру не могла назвать своей. По массе причин, в данном случае потому, что большая часть ее принадлежит матери, а она меня этим шантажирует. Короче, тут все сложно, и квартиру эту я ненавидела от всей души. И жила в ней, ничего не меняя — терпела, что все вокруг угнетающе НЕ МОЕ. И тут мне стало на все наплевать — на все козни матери, на все практические соображения (типа: зачем вкладыгвать деньги в чужое и т. п.). Мне важно, какой цветовой фон вокруг меня, мне важно жить в том символическом пространстве, которое я сама создам. И все. Остальное не имеет значения. Самое смешное, что мать не смеет со мной спорить и шантажировать меня скандалами, как она это раньше делала. Наверно, она чувствует, что я — змея. Хотя я ни сказала ни слова, и никаких специальныгх демонстраций не предпринимала. Я просто и спокойно объявила, что ее сервант больше в моей комнате стоять не будет. Честно говоря, я ждала вспышки — но нет, она сразу начала обсуждать, куда его поставить и т. п. В-3, я много думаю о том, что такое Змея. Вернее, не столько думаю, сколько медитирую, чтобы научиться быть змеей. Змея — это центр всего, в буддийском смысле, если ты понимаешь. Она связана с нирваной. В ней — отрешенность, понимание и спонтанность. В ней исчезают все амбиции. Мне даже страшно становится, с какой неумолимой педантичностью она распорядилась всем хламом, которыгй у меня в голове накопился… 
     Я вряд ли смогу как следует все описать. Есть некое состояние, медитативное, когда я — змея. Иногда попасть в него легко, иногда трудно. Но я знаю теперь, где его искать, понимаешь? И если все начинает кружиться, и я начинаю спешить, и страшиться, что я не успею, что я сделаю не так — я говорю себе "стоп!" и стараюсь попасть в это состояние. И тогда все становится на свои места. Как правило, спешить некуда, а пугаться, что ничего не получится, заставляют амбициозныге "образыг себя". Все, кроме Змеи — кажимость, иллюзия. Интересно, что я стала лучше видеть людей. И больше ими интересоваться. И здесь я пока остановилась, Митя. У меня странное состояние сейчас: я делаю то, что никак не могла доделать — диссертацию, она у меня "гвоздь в ботинке", делаю и многое другое, но у меня нет амбиции. Т. е. я хочу сказать, что не знаю, ХОЧУ ли я делать то, что делаю. Понимаешь, я могла точно ответить на вопрос, ЗАЧЕМ мне это делать, но не могла ничего толком закончить. Масса энергии уходила, кстати говоря, на поддержание образов. Когда она освободилась, я столько всего стала успевать! За лето я не только сделала ремонт, но и еще написала кучу лекций, покрасила дачу и нарисовала на стене ЗМЕЮ, как и хотела… 
     Так вот, я работаю больше и все дается легко и делается быстро, но отсутствие амбиции меня смущает. Словно выгнута сердцевина и пустота ничем не заполнена. С другой стороныг, я обрела источник покоя и легкости; мне нравится быгть обыгкновенной; жизнь течет сквозь меня как сквозь решето. Ничего не нужно. Иначе: все, что нужно, приходит само. И не зная, хочу ли я это все делать, я совершенно точно уверена в том, что все идет правильно и как надо. 
     И еще чуть-чуть о спонтанности. Я не могла действовать спонтанно, потому что портила себе удовольствие самопопреками: как же так, ведь я же решила делать это, а делаю вот то! Я словно бы разрывалась между двумя центрами притяжения. Теперь я ничего не планирую. Вместе с ежедневниками выгбросила все дневники, т. к. те и другие — это средства укрепления «образа себя» и амбиции. Я с такой легкостью меняю свои планы, что просто тащусь от этого! Я делаю только то, что хочу — по максимуму. Или, иначе говоря: то, что хочу в данныгй момент. И если у меня нет желания сосредоточиться над дисером, то я бросаю все без сожалений. Я так раньше не могла, Митя! И чувствую себя плыгвущей в правильном направлении. Понимаешь: я словно быг и не гребу, а плыгву куда надо. Собственно говоря, так и должно быгть, если слушаешь Руныг и внутреннюю интуицию. В моем случае — Змею.» 
    
    Я записывал эту историю, глядя на очень причудливо изогнутую ветвь, которую она притащила в комнату накануне той ночи, да так и оставила.
    
* * *
    
Мне всегда нравилась эта история. Симпатичных людей, переполненных агрессией, попадается много, но редко что получается с этим сделать. (Помню, как- то на одной мистерии в Вороне была москвичка, которая просто бросалась на окружающих, и я ей предложил: «Сходи, голубушка, лучше на двор, возьми топор, да дрова поруби. Как разрядишься, так и возвращайся». Она пришла где-то через полчаса, счастливая, раскрасневшаяся, и сказала, буквально, вот что: «Когда я рубила правой рукой, я представляла, что рублю мужчин. Когда рубила левой, представляла, что рублю женщин. И я одинаково хорошо рублю обеими руками!»)
    Мне нравится, что Неля не «бросила» свое «открытие», а дала ему жизнь. За несколько прошедших лет она очень серьезно проработала образ Змеи. Можно сказать, что она «выжала» из него что смогла — а потом произошло вот что. через несколько лет она стала понимать, что использует свою Змею, как и прочие «эзотерические» увлечения, «против жизни». Что с их помощью он борется с семьей, работой и прочей «объективной данностью». Ее письмо про это есть в комментариях к истории про «Мрачную хиппи». Кончается это письмо так:
    
     «Так вот, не писала я тебе, потому что не знала, как совместить представления о змее как о благом тотеме и как о ворованной черной энергии. Тебе так нравится этот случай — но ведь это действительно было просветление и осознание! — а я уничтожила вышивку, которую делала два года и в которую вложила все, что связано было со Змеей, Вороном, Локи и Рунами. Я ее безжалостно сожгла и почувствовала облегчение. Потому что она заключила в себе попытку продолжать спать, несмотря ни на что. Посылаю тебе фотографию — мощная была вещь — сгорела в печке.» 

* * *
    
Вот это очень хорошая иллюстрация отношений с животными силы. Их совершенно не надо обожествлять. Они — твои союзники, и этим подчеркивается относительный характер вашей связи. Какое-то время вам по пути, чем-то ценным вы можете друг с другом поделиться. Но если «животное» начинает идти совсем не в ту сторону, в которую идет «человек», можно — и нужно — вспомнить, кто здесь «главный».
    А использовать «тонкие» энергии «против грубых» — вообще очень распространенная ошибка. Вспомните историю про мальчика Рому. Человека задолбала школа-работа-семья, и он «уходит» в эзотерику, тайком используя ее энергетику для борьбы с обрыдлой действительностью. Но поскольку он борется сам с собой (одновременно сам же творя и поддерживая эти «работа-семья»), то результат выходит, мягко говоря, плачевный. На этом куча «эзотериков» лбы расшибают, между прочим — на неуважении к простой реальности. Они ее потребляют, но не уважают. У них, типа, есть любовница покруче. «Любовнице» (тонким энергиям) это все равно, а «жена» обижается, и все идет наперекосяк, а перекошенных уже и любовницы не очень жалуют.
    Доктор советует: будьте с реальностью в браке, а с духами в любви.
    Дзэн просит добавить: и знайте, что это одно и то же. Даже если вы этого пока не понимаете. Просто знайте.
    
* * *
    
С годами, набравшись опыта, я стал относиться к животным силы как китайцы к духам предков — пусть будет! Когда на семейные алтари китайцы ставят таблички с именами Конфуция или Лао-Цзы (а в последнее время, скажем, Мао Цзэ Дуна), как будто это их кровные предки, они следуют простой «первобытной» логике — сильных духов лучше иметь «на своей стороне».
    Идешь один в волшебный лес? Хорошо. С тобой вместе (или внутри тебя) идет дух змеи, оленя, волка? Замечательно! У тебя есть два или три «союзника»? Чудесно! С такой компанией и безопаснее и веселее.
    Но каждого из них надо принять, приручить, кормить.
    Ставишь Конфуция на алтарь? — читай его труды и старайся им следовать.
    Следуешь за Вороном? — не гнушайся падалью.
    С тобою Лев, Волк, Ягуар? — не бойся крови, ни своей, ни чужой. Проливай ее спокойно. Им сам Бог велел так делать.
    Как шаман, я кажусь себе иногда растением с мочковатой корневой системой. Понимаете? — ну, много корней в разных сторонах. В том числе, конечно, союзники.
    
           У меня милых-то много, 
      По секрету доложу: 
      Ваня, Миша, Коля, Гриша. 
      Коренного не скажу! 
     
        Змеи, обезьяны, вороны, рыбки-клоуны. Может быть, у приходящих поколений вместо них будут роботы (хотя вряд ли).
    На самом деле, самый страшный зверь — это Будущее. Вот кто жрет больше всех! А вы, как говорится, не встречали таких, у кого Будущее в тотемных зверях, кто туда молится, туда жертвует, и оттуда питается? Вот! Вот это Зверь!
    Что я хочу сказать. Конечно, «эгрегором», подпитывающим (и высасывающим) человека может быть не только «зверь». Я на полжизни мог бы заморочиться своей принадлежностью к евреям или русским, например (я половинка). Есть и прочие сущности, от религий до стилей музыки.
    Но в своей книге о «примитивных», «первобытных» сущностях я пишу о животных, следуя как своему опыту, так и простой языческой традиции. Животные как образы для самоопределения и духовные проводники хороши. Почему?
    Они природны и очень древни. Им миллионы лет. Нашим связям с ними лет сотни тысяч (мы, скорее всего, моложе).
    Они достаточно просты для понимания (в отличие от Шивы, еврейства и прочей «более развитой» символики). Когда занимаешься гипнозом, часто сталкиваешься с тем, что «подсознание» «не понимает» сложных слов. «Расслабить тело» понимает, а «почувствовать релаксацию» нет; «поднять руку» да, а «сконцентрировать мысленную энергию» нет. Там простые ребята сидят, в подсознании, подобные младенцам и Лао Цзы. Логика животного им понятна, а логика Св. Августина — гораздо менее. Развитый интеллект мало что меняет в этой картине: он, как правило, развивается как бы «сверху», но не «внутри».
    Они земные. Они, как правило, ничего не хотят «в космосе» и «вообще». И, в часности, поэтому
    Их энергия хорошо сконцентрирована и почти всегда готова к использованию.
    Они не моральны (при том, что бывают добрыми, любящими, самоотверженными и т. п.); поэтому — не невротичны. Животным быть просто и легко (а попробуйте так быть евреем!)
    Животные редко едят досыта и почти никогда не живут в роскоши. Поэтому они естественно скромны и готовы (по-честному) довольствоваться тем, что есть.
    Пора заканчивать «проповедь о птичках». Короче. Двуногие! Будьте (иногда) как четвероногие! (а также летающие и плывущие)! Вас от них отделяет в основном гордыня. Аминь. Р-р-р-р! У-у-у-у-у! Мяу-мяу!

         Род
   
   Я принадлежу своему Роду.
   Если вдуматься в эту фразу, хорошенько вдуматься, то откроется один из самых древних, сильных и вездесущих мифов человечества. Я — принадлежу — своему — Роду. Я — почка, листик, цветочек на огромном дереве, и все это дерево пронизано соком любви, принятия, близости.
   Из Рода я выхожу, и в него я впадаю.
   В Роде мое «я» занимает очень понятное место: я один из многих, очень многих, я — то же самое, из того же материала, что и бесчисленные поколения в обе стороны. Мое «я» этому принадлежит, то есть оно всегда слабее энергетически, и в случае конфликта скорее всего проиграет.
   Род транслирует «снизу вверх» определенную (для многих людей очень сильную) энергию и определенную волю.
   С «первобытной» и «шаманской» точки зрения, Род — это самая прямая связь с самыми благосклонными ко мне духами. Это — «самые мои» в нематериальном мире. Это — «те, кто у меня за спиной». Они будут помогать мне «нипочему», как ребенку, как бусинке, вплетенной в единую фенечку.
   Таков закон: старшие помогают младшим, а младшие слушаются старших.
  
         Кладенец
   
   Когда мы съели грибы и разлеглись по комнате, то первое, что я увидел, была древняя Русь в прекрасных, былинных образах. Витязи скакали на конях, красны девицы заплетали косы, колосились бескрайние поля ржи, и все такое. Это было очень красиво, и я восторженно задышал, углубляясь в видение. Тетива луков, красные углы изб, заиндивевшие бороды, ярь, навь, Русь — полностью захватили мое внимание.
   Нас было шестеро в комнате, три женщины, три мужчины. Гена был единственным, кого я пригласил сам, все остальные собирались по давно намеченному плану. Проблематика, с которой он пришел на последнюю группу, мне показалась слишком глубокой, чтобы справиться с ней обычной психотерапевтической работой. Вся эта история произошла не за один раз, который я опишу в этом рассказе: до него было полтора года общения, три группы, а после еще время проработки. Через пару недель после этого трипа Гена сам записал, что происходило с ним на последней группе и что произошло ночью — коротко, но вполне точно. Я вставляю сюда его тексты.
   
    «Мой вопрос был таков: 
    Я собираю болезни своих предков. Моя мама умерла от оторвавшегося тромба в 40лет. В 24 года я чуть не умер от этой же бедыг, в той же больнице, этажом выгше. Меня спасла экстренная хирургия. У моего папыг около 26 лет случилось прободение язвыг желудка. У меня язву выгявили в 13, и она принесла мне массу неприятных впечатлений. Моя бабушка по папиной линии долгие годы страдала от болезни ног, какой-то страшныгй варикоз или че-то типа того. Там действительно все было плохо, она много лет никуда не выходила за пределы двора, всегда была в бинтах. После операции, во время которой меня спасали от тромба, мне удалили вену и теперь у меня такая же беда на одной ноге. Заболеванием этим с ногами страдали все бабушкиныг сестрыг, их дети, моему папе тоже уже страшно смотреть на ноги, а его двоюродному брату не так давно вообще удалили ногу. «Оттяпали», как говорит папа. Все эти люди, которыгхя перечислил, быгли самыгми любимыгми в моей жизни. Мама, бабушка… 
    Мой любимыгй дедушка, мамин папа скончался в возрасте 63 от инфаркта. От третьего. Что такое боль в сердце, мне известно лет с 20. 
    Вся эта канитель мне не очень нравится.» 
   
   Что интересно, мне тоже — не очень. Я всегда чувствовал в Гене какое-то несоответствие — в том числе между всеми этими жуткими болячками и явным здоровьем, которое же тоже хорошо видно со стороны. Первый раз он попал ко мне на группу месяца через полтора после того, как чуть не умер в больнице, и я всегда имел в виду, что этот веселый и яркий товарищ — вполне реальный кандидат на раннюю смерть. По не очень понятным мне причинам.
   Поучаствовать в вытаскивании его в этот мир — казалось мне делом правильным и достойным.
   Ага, вот, что, собственно, было на группе — которая кончилась за два дня до грибной нашей ночи.
   
    «Это быгло воскресенье, предпоследний день семинара. 
    Все участники уже быгли в теме и работа шла довольно бодро. Когда я выглез со своим вопросом про родственников, уже не новыгм для ведущего семинара, народ довольно активно включился. Сделали вроде психодраму: я выгбрал из круга людей, которых назначил бабушкой, мамой, папой и дедушкой. Папу поставил между мамой и бабушкой, потому что по жизни он так и стоял между ними. Бабушка не любила маму, мама не любила бабушку, но обе они любили папу. Замес старыгй как мир. Дедушку поставил чуть сзади, ему на эти раскладыг похер всегда быгло. Также выгбрал человека на свою роль, Заместителя. 
    Уважаемыге предки! Зачем я беру себе ваши болезни? Это ваша воля или моя? 
    Обращаясь ко всем четверым по очереди, я получал ответы: разные, но с одинаковым смыслом: недуги я беру на себя сам, чтобы таким странным образом показать любовь и причастность к ним. 
    После психодрамыг все сели в круг и начали делиться впечатлениями. Из общего ряда выбился «папа», который говорил, что испытывал чувство гордости, что его сыгн так поступил. Папа-па-па-пам…» 
   
   Вот это и было все, что мы знали к началу грибной ночи. Я сказал Гене, чтобы он сконцентрировался на всей этой семейной проблематике и по возможности ничем больше ночью не занимался. Как и все мы, поначалу он тихо лежал у печного щитка (дело было в деревенском доме).
   Грибы были сильные. Сильными были и наши намерения, которые мы долго готовили и наконец соединили этой ночью. В сущности, у каждого, как и у Гены, была своя тема, и каждый решал ее как мог.
   Но Гена переплюнул всех — хотя бы только по внешним спецэффектам.
   В какой-то момент он вдруг вскочил и разделся наголо. Я поднял голову и увидел, как он рванулся в другую комнату. По отблескам стало видно, что открылась печка. Раздался возглас девчонки, которая была в той комнате: «Эй, что ты делаешь?»
   Геннадий кинул в печку свои брюки.
   Дождавшись, пока они сгорят, он вошел в нашу комнату, причем с видом исключительно довольным и гордым. Мне казалось, что в руках он несет здоровенную палицу. Позже все мне сказали, что никакой палицы не было. Ну ладно, она внутренне там была.
   Он (голый) встал посреди комнаты и объявил: «Я — новорожденный русский богатырь. Я только что родился!»
   В принципе, ни у кого из нас не было возражений. Родился — и отлично.
   Но самого богатыря распирало желание действовать.
   Мне понравилось, что он сделал вслед за этим.
   Он подошел к кровати, на которой лежал я, и сказал: «Очень хочется дать тебе по морде!»
   Я приподнялся и вначале засомневался: может, правда сейчас врежет? Выглядел он внушительно. Параллельно мне стало очень смешно. Родился русский богатырь, и какие его первые действия? Он идет и находит еврея, чтобы дать ему по морде. Очень характерно.
   Я ему показал на своего друга, который лежал и хохотал в другом конце комнаты. «Вон, — я сказал, — лежит здоровая морда, КМС по боксу. Ты же богатырь, так и дерись с тем, кто посильнее. Вперед!»
   Но он не отходил от моей кровати.
   Тогда еврей зашел с другой стороны, громко спросив своего друга: «Поможешь, если что?» Тот подтвердил. «Вот видишь, — сказал я новорожденному богатырю, — ты лучше не суйся. Поищи себе недругов на стороне. Своих бить не надо. А я тебе еще пригожусь».
   Богатырь, кажется, задумался. И отошел.
   
* * *
   
До следующего Г ениного спецэффекта, кажется, прошло еще довольно много времени. Хотя время в грибном трипе — штука очень относительная. Я занимался кем-то другим, а Гена, кажется, вышел из дома на двор. Когда он пришел, он опять именно что вломился в комнату, возбужденный, тяжело дыша, плюхнулся на какую-то кровать и заявил: «Завтра иду менять паспорт!»
   После того, как мы отхохотались, он повторил, совершенно не смутившись: «Я все понял! Я нашел свой род! Я — Кладенец!»
   Вот что он записал пару недель спустя:
   
    «… Тогда я решил найти свой род… 
    Сначала я обратился к роду своего деда по маминой линии. Дед мой быгл евреем, сосланныгм на Урал с Кубани. Род предстал мне в виде двух мужиков с явныгм хохлятским акцентом. Видно их не быгло, быгли слыгшныг только голоса. На вопрос, их ли я рода, они начали смеяться. 
    Посмотри на себя!! Какой же тыг наш? Да тыг выгродок!!! Мыг вон какие, а тыг какой? А с ногой у тебя что?.. 
    Всячески оскорбляя и понося меня, украинские жиды смеялись, было видно, что я здорово их позабавил. Я почувствовал себя псом, которого выгнали из дома. Я начал огрыгзаться и лаять на них. Эта злость придала мне силы… Я ушел от них, пылая этой злобой и готовый их растерзать. 
    Далее моему внутреннему взору предстала небольшая, довольно светлая комната в деревенском доме. Посередине комнатыг стоял казак с шашкой и лихо отплясыгвал. 
    Стоял он спиной ко мне, танцевал и не поворачивался. 
    Это был род моего деда по линии отца. Про эту ветвь мне мало что известно. Мой дед, фамилию которого я ношу, умер в возрасте 28 лет, от какой- то странной болезни, моему отцу в то время был год. Его танец продолжался какое-то время, после чего медленно, продолжая танцевать, он стал разворачиваться. Из-под шапки этой фигуры на меня взирал череп. Красивая казачья форма, а вместо головыг — череп. Страшно не быгло, это быгла не страшная смерть, а такой светлыгй череп с пустыгми глазницами. 
    Что тут скажешь? Все понятно. 
    Следующим быглрод моей бабушки по папе. 
    Картина, которая предстала моему взору далее, была поистине ужасна. Представьте себе болотистую местность, ночь, точнее не ночь, а какое-то пограничное сумеречное состояние. Туман, и в этом болотистом тумане гектара два могильныгх крестов. И тихий такой, медленныгй, протяжныгй, спокойныгй колокольный звон на две очень печальных ноты. Могильный голос прозвучал в башке: 
    Тыг наш…. Тыг наш…. И нога твоя — наша. 
    Очень страшно и совершенно нет сил с этим бороться. Очень страшно, ужас охватил меня. Я нашел то, что искал. Вот он я кто. Погружаюсь в это состояние и понимаю, что выгйти из него уже не смогу. 
    В эту самую секунду моя подруга начала танцевать свой невероятный танец жизни. Я открыл глаза и смотрел на нее. Это продолжалось, должно быть, несколько минут. Она выделывала невероятные вещи, ее движения разрезали пространство, энергия выгрыгвалась из нее. Глядя на нее, я немного выгшел из могильного состояния и пошел поссать. Выгйдя на крыгльцо я увидел ночь, туман — и очертания могильныгх крестов из трипа стали реальныгми. Я стоял на крыгльце и в это время музыгка ветра, прицепленная к перекладине крыгльца шелохнулась и проиграла две печальных ноты. 
    Очень сильно болела нога. 
    Как только тыг ступишь на землю — тыг наш. И нога твоя наша. Мыг возьмем ее себе. 
    Я стоял на крыльце, понимая, что рано или поздно вынужден буду ступить на землю. На их землю. 
    Я не ваш!!! 
    Серьезно? А чей тыг? Тыг наш. И тыг знаешь это. 
    Я не ваш. 
    А чей ты? Если ты не наш, то ты знаешь чей ты. Отвечай немедленно. 
    Ответ пришел в ту же секунду, сам собой. 
    Я — Кладенец. Я КЛАДЕНЕЦ. Я не ваш. Хуй вам. 
    Я поссал с крыгльца и хромая вошел в дом. 
    В дом я вошел другим человеком. Кладенец. Род, которыгй я впустил в себя, начал буйствовать во мне.» 
   
   Буйствовал он знатно, хотя все-таки перешел на языковой способ — полночи травил небылицы. Так и сидел голый возле самовара и говорил как в сказках — сам себе удивляясь. Скажет и вытаращит глаза: вот оно как!
   Про смену паспорта я тогда сам не очень понял, только уже на следующий день, поговорив с ним, я понял, в чем была идея и смысл.
   
    «У Кладенца, у моего прадеда, быгли дочь и сыгн. Дочь — моя бабушка, ей только что исполнилось 80 лет, по паспорту 82)). На следующий день после трипа я позвонил ей и мы с ней долго разговаривали. Вся родня говорит, что она глухая и ничего не слыгшит. Меня она слыгшала отлично, все понимала, старушка в уме. Сыгн Кладенец сгинул в лагерях за вскрыгтую посыглку. По сути моя бабушка последняя под этой фамилией. Я так и не понял: я нашел этот род или он нашел меня, да по сути и не важно, мы нашли друг друга)). 
    Энергия этого рода очень прикольная. ХА! Прикольная. Она просто охренительная! 
    Довольно сложно описать, что со мной быгло на той даче. Я пережил второе рождение, и родился я в рубашке. В рубашке, которую мы когда-то покупали с моим другом, за которого я знаю, что когда-то, в прошлых воплощениях, он был мне братом. Я нашел мощныгй источник силыг или опять же, он нашел меня, тут не очень понятно. В любом случае, это для всех выгодная сделка. Род продолжается, я получил мощь рода. 
    Не очень понятно, что делать с фамилией. Там, в грибах, у меня быгло четкое знание, что нужно идти, бежать менять паспорт. В дневном рассудке эта процедура представляется сложной. Опять же жить не под своей фамилией… Короче, я думаю над этим пока что. 
    А так все прикольно, я нашел то, что искал, со всеми поговорил. Сейчас надо успеть найти могилу прадеда, где она — знает бабушка. Она мне когда-то показыгвала, но я, конечно, не помню.» 
   
   Что тут прибавить? Что он уехал в город в моих штанах, над чем еврей во мне потешался отменно. Что ночью он хотел голым сесть за руль чужой машины и ехать проведать свою бабушку (ту, которая Кладенец). Что к утру он писал на листах размашистым почерком (я подсовывал всем им бумагу с ручкой, чтобы записывали откровения и выводы): «Хочу бабу!» Что «баба» его (ну, на самом деле, девушка ангельского вида), которой там ночью не было, впала в ближайшем будущем вместе с ним в период горячей любви и отличного секса.
   И что через где-то месяц он написал своей бабушке письмо, которого он послал мне копию.
   
    «Здравствуй, бабушка! 
    Помнишь меня? Это внук твой, Генка. 
    Вот решил тебе написать письмо. 
    Когда мы, последний раз-то с тобой виделись? Давно. 
    Помнишь, я приезжал к вам каждое лето со Светкой-сестрой. Славныге быгли времена. Мне иногда кажется, что они быгли лучшими в моей жизни. Ну знаешь, беззаботность такая детская. Лес, деревня, ну все как надо. 
    А я бабу Полю больше любил, честно. Ну знаешь, вот есть у маленького человека две бабушки, одна у него любимая, а другая вроде бы тоже любимая, но как-то меньше. Зато у меня дедушка быгл любимыгй, помнишь, муж твой, дед Миша? Помнишь? Ну ладно. 
    А я тут недавно понял, что я из твоего рода. Вот тебе и любимая — не любимая. Я прямой потомок твоего отца, Кузьмыг. Помнишь, тыг мне про него рассказыгвала? Помнишь? Ну ладно. 
    Я, бабушка, фамилию хочу поменять. На твою девичью. На фамилию отца твоего, буду Кладенец. Правда, это не скоро еще. Не до того пока, но я по крайней мере это знаю. 
    Я к тебе, бабушка, приеду в январе, в первыгх числах. Раньше не получится, работыг много. У меня же сейчас фирма своя, я праздники всякие организую, а тут Новыгй Год как раз. А в январе приеду, хочу чтоб тыг мне могилу отца своего показала, прадеда моего. Это важно для меня. А вообще хорошо, что ты у меня есть, наверное, давно тебе этого никто не говорил. 
    А я сейчас с девушкой живу. Она очень красивая и любит меня, кажется. Мыг к тебе, быгть может, вместе в январе приедем. Ладно, пора мне идти, приеду в январе.» 

         Сестрица Аленушка
   
   Я страшно невнимательный человек. Большую часть жизни я кручу свое внутреннее кино, а мир вокруг замечаю мало. Когда-то моя подружка, с которой мы жили вместе, купила себе новые шикарные сапоги выше колен, а мой родной брат поспорил с ней, что я этих сапог не замечу. Сроку поставили три дня, и мой братец спор выиграл, а я лишний раз поразился своей невнимательности.
   Моя мама не раз говорила: «Я не понимаю, Митя, как ты можешь заниматься психологией. Ты же вообще не видишь людей вокруг себя».
   Это так, да не так. Я не вижу, пока мне не очень интересно. А потом мне, как Вию, какая-то сила поднимает веки, и я начинаю видеть больше, чем положено. На время.
   А вот история.
   Была у меня однажды в Вороне сказочная группа. Началась она с того, что мы дали друг другу клички. Так героиню этой истории прозвали Аленушкой — учтите, не я прозвал, а всякие-разные люди, человек десять. За что? — ну, за длинные русые волосы, такое очень русское лицо. Сядет где-нибудь и сидит тихонечко, вроде будто задумавшись, как Аленушка над рекой.
   Первую сказку, которую она сочинила на группе, никто особенно не понял. Как жил-был Иванушка у старой мамы. Как выпил он не из той лужицы и стал козленком. Как мама не пускала его из дома, чтоб никто не узнал. Как терла она его рожки уксусом, чтобы отпали, а они только пуще блестели. Как однажды оставила она его дома и ушла, а он отвязался и выбежал на улицу. Как убежал он куда глаза глядят от детворы, которая все норовила потрогать его рожки; как стадо настоящих коз его не приняло; и как делся он неведомо куда.
   Довольно вялый был анализ — как обычно, когда в нем почти не участвует автор. Ну, то, что она изобразила себя мужчиной — все заметили. «Не очень чувствуешь себя женщиной?» — она пожала плечами. Я тоже сомневался: такая красотка. Отношения с мамой? Что-то говорили про это. Мама всех в семье замучила своей святостью — это я запомнил. Чувство одиночества и «непринадлежности» — тоже было.
   Еще три дня группы — что она делала? Я помню в основном то, что она нравилась мне всё больше. Одевалась Аленушка в тонкие длинные прозрачные платья, которые трогательно (мне так казалось) называла «платьишка». Двигалась красиво — правда, это было редко, потому что была она и вправду слегка тормознутой, ну так, в меру, какой и должна быть Спящая Красавица. А я спящих красавиц по жизни люблю. Они хоть просыпаются. А нет — тоже хороши: не злобные, романтичные.
   Короче. Хотя короче не получится. Чтобы не пропустить всякие детали. Мне очень интересно было на третий день группы поболтать с нашей общей (с Аленушкой) подругой. Та заметила мой интерес к Аленушке и принялась меня подкалывать: «Что, дескать, Митенька, нашел зазнобушку?» Я крепился и старался сохранить равнодушный и приличный облик. «Интересный персонаж», — кивал я. «Чем интересный?» — спросила Лена. «Ну. — мычал я что-то вроде. — Тайна какая- то есть». «Кончает или нет?» — глумилась грубая Ленка. Мы шли с занятий в горах, отстав от всех остальных. Дело шло к закату, и природа вокруг была прекрасна. «Это тоже, — сказал я. — Но не только. Что-то большее». «Как делает минет? Обломись, она не любит». — «Это хамство, — наконец оборвал я подругу. — И если мы переспим, и особенно если нет. Слушай, — вдруг пробило меня, — а расскажи-ка мне про нее».
   И через пять минут у меня возникло то самое примерно ощущение, как когда была открыта «тайна» купленных сапог. Оказалось, что Аленушке, для начала, 32 года (я бы дал 23, с поправкой на спящекрасавесность — 26). Что она замужем уже пять лет. И что у нее есть родной брат, который просто мой хороший знакомый! Последняя новость повергла меня в некоторый шок, а потом в печаль. Вот так вот, как обычно: все всё знают, один я витаю хрен знает где. И это тот, кто должен быть самым внимательным! Остаток пути я прошел в настроении смутном и хреноватом.
   На следующий день мы делали ритуал с желаниями. Там была сцена, которую я хорошо запомнил. Из пяти своих желаний нужно было выбрать четыре, потом три, потом два и наконец одно. С двумя записками в руках Алена не просто замешкалась, а впала в какой-то ступор. «Не могу, — сказала она. — Ну как я могу выбрать одно?» На бумажках было написано «Работа» и «Ребенок». Меня это поразило. Ну, как бы несопоставимым показалось. Поговорили: не было ни того, ни другого. Ну, с работой все было понятно, хорошо зарабатывал муж, и до сих пор помогали родители. Когда заговорили про ребенка, она опять замолчала.
   Помню, в этот день ее пассивность стала меня раздражать. На мои ухаживания она тоже не отвечала ни да ни нет. Начиная с какого-то уровня пассивности, женщина начинает напоминать мне болото, которое тянет в себя автоматически и не по-хорошему. Простое «нет» быстро усваивается и мучит недолго. А эта утомительная игра в «штиль на поверхности» и «бездны внутри» как-то опустошает. Я пару раз оказывался с ней наедине, было хорошо и интересно, но опять всё проваливалось куда-то впустую. Я в конце концов решил, что не буду к ней приставать. Пусть варится в собственном соку.
   Потом закончилась группа, и кто не разъехались сразу, устроили пьянку. Молодое сухое вино в нашей деревне пьется легко, а по мозгам шибает сильно. Я пил, мне кажется, меньше всех, а вот Аленушка — прилично. В какой-то момент я ушел гулять, а гости хохотали, орали какие-то тупые шутки и вообще отрывались по полной. Так бывает, особенно когда группа «недоработана»: важные темы остались, но они не реализованы. Тревожность, нагнетенная семинаром, вырвалась наружу.
   Я гулял, вначале печально, потом повеселел. По дороге зашел к знакомым, мы выпили чаю, поболтали по-деревенски. Я возвращался почти трезвый и думал, что уже все спят, и я тоже сейчас пойду спокойненько лягу.
   Но не тут-то было. За столом сидели теперь уже совсем пьяные участники, и их атмосфера казалась мне непроницаемо замкнутой для постороннего взгляда. Аленушку я услышал раньше всех, еще издалека. «Все мужики — козлы!» — вопила она. «О, привет, козленок!» — замахала она рукой, когда я подошел. Все потеснились, и я сел. «Что, козленочек, невесел? — обратилась она ко мне. — Что головушку повесил?» «Не встает, едрена мать!» — продолжил парень напротив. «Мне на девок поебать», — включился в игру еще один.
   Тут я вообще разозлился. «Да идите вы на хер, пьяные морды, — подумал я. — Ты с ними работаешь-цацкаешься, а они над тобой же стебутся!» Агрессия на психотерапевта — в теории как-то принятнее (это я такое слово сейчас выдумал). Отдельно мне не нравилось то, что один из парней обхватил Аленушку за бока и свободно так оглаживал.
   Потом они принялись обсуждать рога, вывешенные у меня перед входом в дом. Это я люблю, по внутреннему своему язычеству; там висят и козьи черепа, и бараньи, как у избушки бабы Яги. «Это Митя свои рога не на голове таскает, а вешает!» «Аленушка, пойди их потри, чтоб заблестели!» И все в таком духе, хамском, но смешном. Я опять немножко выпил и решил расслабиться.
   Думал я про козлов, рога, 34-ю гексаграмму И Цзин и тайну мужеско- женского притяжения. Я представлял себе, как занимаюсь любовью с Аленушкой, и параллельно думал: «Ну на кой?» Теперь она была совсем другой: раскрасневшейся, наглой, опасной. Я расслабился и стал ей любоваться. Все равно это было самое для меня интересное за этим столом.
   А потом — не помню как — веселье улеглось, куда-то делось, все опьянели уже грузно и куда-то разошлись. И остались мы с Аленушкой одни, уже не за столом, а на тропинке сада. Я вел ее спать, довел до кровати, уложил и сел рядом. Она обмякла и молчала.
   Я сидел и поглаживал ее, но чувствовал, что она где-то далеко, а я обычно не любитель «трахать тело», так что я сам постепенно засыпал безо всяких к ней приставаний.
   Я, кажется, уже собирался уходить.
   Как вдруг она сказала: «Ой, мне страшно!» А потом: «Где я?»
   Я постарался ей спокойно это объяснить, но она плохо меня слышала. Она стала повторять: «Где я? Где моя мама? Где Лёша? (Лёшей звали ее мужа) Где Митя? (ее брат был моим тезкой). Отведи меня к нему! Г де мама? Г де я?»
   Я редко пью и поэтому плохо понимаю алкогольные состояния. Я бы позвал Ленку, но ее-то как раз не было (обычно она спала в том же домике, а тут отправилась невесть куда, и уже скорее всего до утра). Я обхватил руками лицо Аленушки и стал медленно объяснять: «Ты в Вороне. Я Митя. Мама с Лешей и Митей далеко. Ты завтра к ним поедешь» — и все в таком духе.
   Но у нее началась какая-то истерика, она махала руками так, что сильно билась о кровать и стенку. Тут я уже испугался и совсем протрезвел. Что ее мучило я не знал. Что с ней делать — еще меньше.
   Еще довольно долго я пытался ей что-то объяснить, но она была в своем кошмаре, и совершенно явственно меня не слышала.
   Потом вдруг в какой-то момент она схватила меня за руку и спросила: «Ты Митя?» Я сказал: «Да». Она вцепилась в мою руку намертво и попросила: «Мне очень страшно. Ляг со мной».
   Уже когда я ложился, я понимал — или мне казалось, что я понимаю — что она принимала меня за своего брата. Потому и стала успокаиваться. Она сказала: «Обними меня» — и вжалась ко мне в плечо. Я стал гладить ее, и она расслабилась. Я накрыл нас одеялом, и вопрос «Ты думаешь, я твой брат?» вертелся у меня на кончике языка, но я его не озвучивал. Она была горячей и мокрой.
   Я не пишу порнографии, но мне кажется важным для этой истории, что она засунула руку мне в штаны и обхватила член. Теперь она уже совсем успокоилась. Я спросил: «Хочешь?» — и она замерла, застыла. Ее как парализовало. А я, как уже отмечалось, не люблю заниматься любовью с Мертвой Царевной. Я чувствовал где-то здесь «подставу», и постепенно у меня в мозгах стало кристаллизоваться ясность того самого, что я называю видением. Я знал, в чем тут дело. Да и не надо было быть особым Шерлоком Холмсом, чтобы всё это понять.
   Я спросил ее: «Почему ты не рожаешь?» Она ответила (очень тихо): «Я не знаю». Я сказал: «А ты подумай». Она обхватила мой член покрепче и повторила: «Я не знаю».
   «Тогда я тебе объясню, — прошептал я. (Мы разговаривали шепотом, хотя в целом доме никого больше не было. Уже занималось утро.) «Ты любишь своего брата и живешь с ним. Вы не спите, но все равно вы живете как муж и жена. Это ж вы, блин, сестрица Аленушка и братец Иванушка, и он пьет как козел и не женится. А ты, хотя и вышла замуж, мужу не отдалась, и потому не рожаешь. А от брата родить ты не можешь. А больше ни от кого не хочешь».
   Она была словно в забытьи, снова обмякла и закрыла глаза. Во мне же боролись похоть и осознание — или то внутреннее кино, которое я считал таковым.
   У меня сошлись воедино все детали — и русская сказка, и пьянство моего симпатичного тезки, и бесконечная череда его девочек, и разное иное-прочее.
   А потом она опять тихо спросила меня: «Ты Митя?»
   «Я Митя, — ответил я, — и я хочу сказать тебе кое-что как старший. Не просто старший, а старший по роду. Роду нужны дети. Не чужие, а свои. Можешь возиться с чужими сколько хочешь, но роду это не важно. Мы хотим, чтобы ты сама родила. Понимаешь?»
   Она прошептала: «Да».
   «Будешь рожать от брата?»
   Она покачала головой: «Нет».
   «А от кого будешь?»
   «От Леши».
   «Точно?»
   «Точно».
   «Когда?»
   «Осенью».
   «А брата отпустишь», — это был уже скорее не вопрос, а приказание.
   И она сказала: «Да».
   «Поэтому я сейчас не буду с тобой спать, поняла?»
   «Да».
   «Ну, всё. Значит, осенью».
   «Да».
   Я высвободился и вышел из комнаты. От греха подальше. На улице уже было светло. Я сел отдохнуть и вскоре увидел счастливую Ленку, которая лениво шла домой. Я подозвал ее и обнял.
   Иметь подругу — это счастье.
   Ленка, наверное, была единственным человеком, который был в курсе того, что произошло той ночью. Я рассказал ей все тогда же утром, чтобы как-то проверить свою адекватность. Мы уже не ложились, вместе приготовили завтрак.
   Аленушка встала поздно и злая как черт. Она просто шипела в мою сторону. Ленка и прочие это как-то затушевали и Аленушку увезли. Уже потом мне рассказали, что она заболела сразу же, как только доехала домой. Болезнь была странная: температура под сорок и больше ничего.
   Что она помнила, а что нет — этого я тоже так тогда и не узнал (и не спрашивал еще два года).
   Зато узнал я (потому что, конечно, следил), что той осенью Аленушка, нет, не забеременела. Она нашла работу, причем такую реальную, взрослую, высокооплачиваемую, на полную нагрузку.
   А забеременела она в аккурат через год. К этому времени ее брат сильно влюбился и жил со своей новой возлюбленной плотно и постоянно, так, что даже стал редко видеться с сестрой. Еще в следующем году — понятно — он женился, она родила.
   А я гордо считал этого ребеночка немножко своей работой.
   Но — как я уже говорил — у меня свое кино.
   
* * *
   
Я долго не решался обсуждать с героиней, что же она помнит из той ночи. Мне казалось важным дождаться, чтобы нормально родился ребенок. И вот наконец уже и ребенку было полгодика, и все было отлично, и я пришел к ним в гости, и слово за слово мы вышли на разговор о «той группе».
   Так вот. Оказалось, что мы помним сильно разные вещи. Самой «Аленушке», как она мне рассказала, казалось, что в пьяном бреду к ней приходил «Дух Рода» и велел ей родить ребенка. Ничего из разговоров про брата она не помнила, хотя, когда я ей их повторил, медленно согласилась, что это имеет смысл. В смысле, она оговорилась, тот определенный, извращенный, психологический смысл, который я так люблю выискивать.
   «Дух Рода»!.. Ничего себе! «Я говорю с тобой как старший по роду» — я, кстати, эти слова тоже очень хорошо помнил. Редко в жизни я настолько уверенно и осознанно играл другого человека. Но образ брата расплылся в ее памяти; остался образ Старшего, Предка, который передал веление Рода и исчез.
   Я писал уже в этой главе, что «Род» проявляется через два основных канала: он «передает» энергию и он «передает» волю. Воля Рода обычно бывает очень простой и — как бы сказать — человечной. Одним из самых главных велений Рода обычно — чтобы не сказать всегда — оказываются дети. Скажите, что это не логично. Роду нужны дети — в первую очередь — потому что он из них состоит. Богатство, власть, долголетие, счастье и прочее Роду обычно тоже приятно, но в очередь во вторую и далее.
   Нерожающие (к середине «родительного» возраста) Роду печальны и не интересны. Маленькие тупиковые полусухие веточки.
   Поэтому Род плохо относится к инцесту, который является — в хорошем случае, как с Аленушкой и (скоро прочтете) с Наташей — проявлением тех же теплых родственных чувств, которые сшивают Род воедино. Все это хорошо, но в меру, пока не мешает размножению. Это уже биология: ослабление генофонда. Личные чувства Род не волнуют.
   Множество раз я убеждался к Огромной Важности формальных «статусных» процедур, типа свадьбы и развода. Женщина «моей культуры», как правило, не сходится по-настоящему с мужчиной, пока не закрыла отношения с мужчиной предыдущим. Не стерла его из памяти, не прокляла и не разлюбила — а именно закрыла, завершила отношения, в определенном смысле даже формально, но формально по-настоящему, «по-магически». То есть, находясь реально в здравом уме и твердой памяти (некоторым для этого приходится есть грибы, ибо иначе состояние практически не достижимо ©), произнесла простую и жесткую формулу, типа «все кончено», «отпускаю тебя», «развожусь перед Богом и людьми» и тому подобное. Зная, что это действительно финальная фраза.
   (Я теперь, когда сталкиваюсь с не-сексуальными женщинами, первым делом проверяю: это с кем же она никак не расстанется? И обычно — вот он, голубчик, с которым тело уже годами не знается, а психика продолжает сладко дремать «замужем».)
   Случай с Аленушкой, может, слегка экзотичен, но общий принцип одинаков. Аленушка «зациклилась» на своем брате, он был ее главным сексуальным объектом (приводя, кстати, ее сексуальность в воспаленное и вечно «кривое» состояние).
   «Мрачная хиппи», кстати, возможно, переживала похожую драму — застывшую «верность» своему Первому.
   Меня иногда упрекают, что я «обожаю хоронить». В этом есть определенная правда. Поскольку для первобытного моего мировоззрения нет особой разницы между миром мертвых и миром живых, то мне не жалко души, переходящие отсюда туда. «Переведи, братан, через майдан.» Это одно из базовых «шаманских» занятий, между прочим, — этот перевод, ритуально оформляемый как похороны. Половина «шаманов» и «монахов» по-прежнему от этого кормится.
   Мне и обратный процесс нравится (как легко заметить из этой истории) — когда рождаются дети. Вот так мы ходим туда-сюда, и это весело.
  
         Инициация
   
   Инициация больше на слуху в психологическом мире, чем другие «первобытные» ритуалы. А что — слово приятное, латинское. Вселяет надежду в лучшее будущее. Идеально вписывается в героическую мифологию, на которой «торчит» наша культура. (Большинство известных нам «классических», то есть героических сказок, очень тесно переплетены с древними ритуалами инициации, как показали многие ученые, например, Пропп).
   Настоящих инициаций у нас теперь уже не происходит, но зато наблюдается много мелких. (Вообще, это достижение цивилизации — на место жестких «тотальных» событий ставить множество «облегченных». Современный человек за жизнь может запросто пережить кучу событий, которые раньше можно было пережить только за несколько реинкарнаций — пару-тройку разводов, например, две-три родины, и даже «клинические смерти», во дела!)
   Инициация в древности (и совсем еще недавно у «примитивных» племен) представляла из себя сложный ритуал смены социального и психологического статуса — из «ребенка» во «взрослого», или из «нормального» в «шамана». Ритуалы эти обычно были достаточно долгими (от нескольких дней до нескольких месяцев, и вполне реально пары лет), осуществлялись «у в обязательном порядке» (не добровольно) по достаточно жесткой схеме (часто включавшей не только обучение и игры в перекрашивание, но и физическое насилие). Литературы по ним, причем хорошей, предостаточно. (Инициаций нет, а литература есть, это нормально.)
   В общем смысле, инициацией можно назвать достаточно резкое изменение хода жизни человека, при котором он «взрослеет». Что бы вы ни понимали под этим скользким термином. Довольно редко это изменение происходит по собственному импульсу. Гораздо чаще — от внешнего вмешательства. Кажется, древние предпочитали концентрировать насилие «культуры» над «личностью» в определенное (не очень долгое) время, а потом наслаждаться миром и покоем. У нас как-то более принято это насилие размазать практически на всю жизнь — доза вроде меньше, но длительность «бэд-трипа» гораздо больше.
   Итак.
  
         Променад
   
   Дело было, вроде, пятиминутное.
   Нет, начнем сначала: была группа по сказкотерапии. Группа состояла из многих хороших и интересных людей, но динамика была тяжелая… М-да, а ведь между прочим, все участники были участницы. Такой расклад всегда тяжеловат — слишком много проекций на единственного мужчину.
   Там была «центральная» тема — Спящая Красавица и как она просыпается. Только она у нас не просыпалась. Потому что все сказки были про то, что она спит и спит и спит (как вариант — умерла; «Мертвую Царевну» мы даже ставили отдельным спектаклем). И НИКАКОГО выхода. Пять дней в такой атмосфере было реально тяжко. При всей нашей друг к другу (многих) взаимной симпатии и уважении.
   И вот. Была там такая Чита… (Потому что на группах я обычно оперирую кличками, которые там же рождаются; я и помню потом обычно именно эти клички, и часто «цивильные» имена многих своих «клиентов» так никогда и не знаю; а некоторые из этих кличек, конечно, приклеиваются на года). Я не помню, что за сказки она придумывала, Чита. Помню, что ее в последний день начало сильно волновать: «Так что же делать? Так что же делать? Как же выйти из сценария?» И я ей говорю, в середине где-то дня: да влегкую! Да за пять минут! Она говорит: «Да? Ах-ах-ах! А как?» А я: «Пошли сейчас на пять минут выйдем на улицу голыми погулять». Она говорит: «Ой, нет». И весь остаток дня промолчала.
   Настал вечер. Мы устроили бал-карнавал, очень настоящий. Я был на нем Нарциссом (молчать, господа психоаналитики! сам знаю!) А после бала стали подводить итоги. Было полдевятого вечера, семинар был до девяти. Заговорила Чита.
   И говорит: «У меня из головы все не идет задание, которое ты мне днем давал. И хочется, и колется. Я ведь понимаю, что это напрямую связано с выходом из сценария — что вот он — и что я все равно торможу — и что это же и есть мой сценарий… Но так хочется из него выйти!!» Я говорю: ну ладно, в чем проблема. Это же дело пяти минут. Они у нас еще есть. Пошли.
   И она — идет! То есть мы выходим в коридор, скидываем одежду и выходим на улицу. В такой городской двор между стандартными хрущевскими пятиэтажками. И первые полминуты идем молча и довольно весело. Я беру ее за руку, пытаюсь как-то развлечь. Потому что она на глазах начинает страшно зажиматься. Во дворе, понятно, люди, хотя я сам не очень на них смотрю. Еще через пару минут становится понятно, что надо возвращаться — она просто мертвеет у меня в руке. Мы идем обратно, в коридоре одеваемся и заходим в зал для занятий. Там наши, сгрудившиеся у окон. Некоторые примерно в том же полуобморочном состоянии. Некоторые, наоборот, пылают возбуждением.
   Я, наивный, думал, что тут и сказочке конец. Ан нет — это было только начало!
   Через минут пять-десять у наших дверей раздается мощный гул и стуки. Мы открыли, и я вышел к «народу». Что я, кстати, понял только потом — это что я по- прежнему был в маскарадном своем раскрасе. Когда трикстер уже начинает морочить приличным людям головы, он это таки делает полноформатно.
   Итак, я вышел на улицу. У дверей стояли человек десять взрослых и пяток детей-подростков. Ну, что они говорили мне — примерно понятно. Я очень постарался максимально трезвым и взрослым тоном объяснить, что это такой специальный тренинг, а в чем он состоит, я готов всем объяснить подробно через двадцать минут, когда тренинг закончится. Они продолжали шуметь. Первенство из них я бы отдал мальчишке лет одиннадцати. Он орал: «Это же психотравма! Я теперь пойду и повешусь, и вы будете виноваты!» Я повернулся к нему и сказал: «Иди, вешайся». Но его трудно было сбить. Он тут же заорал: «Не повешусь! Тогда руку разобью!» И действительно принялся рукой — локтем — изо всех сил лупить по кирпичной стенке.
   Вообще говоря, это было уже почти и все. «На измену» выпала добрая половина участников. Подведение итогов было в большой степени сорвано — никто ни о чем другом говорить не мог.
   Потом мы закончили, и я вышел на улицу, как обещал «народу». Там не было уже никого — только один мужчина, который сказал: «Я черный колдун. Можно зайти?»
   !
   Вот видите, я не виноват. Я ж его не придумал. Я уже сильно устал за этот день и хотел отдохнуть. Мы прошли внутрь и сели пить чай.
   Мужик, с одной стороны, выглядел сильно «неадекватно». С другой, было два интересных момента. Во-первых, я помнил его полчаса назад, когда он вел себя совершенно по-другому — бил кулаком в грудь и кричал про нравственные ценности. Такую поведенческую гибкость заценил бы любой НЛПист. Во-вторых, он очень прямо и «попадая» начал с нами разговаривать. Мне он сказал: «Ты думаешь, ты скоморох?» (хотя я ни о чем таком при нем не говорил). А организатору семинара: «Ты думаешь, ты ведьма?» (Хотя уж она и подавно ничего такого при нем не говорила, но, насколько я знал, думала). И так далее в том же духе. Он не просто гнал белиберду. Он говорил явно осмысленные вещи.
   «Толпу, — говорит, — я разогнал. Не ради вас, а для себя. Это мой участок, тут я хожу подпитываюсь. А вы собственно кто такие будете?»
   Пришлось отвечать. Вообще хорошо поговорили.
   У этой истории есть еще несколько красивых моментов. Через пару дней я приехал на это место, чтобы встретиться с «колдуном», как договорились. На встрече он не появился, но гуляя вокруг, я вдруг увидел круглосуточное отделение милиции, до которого мы с Читой не дошли шагов тридцать. Там как раз ее сильно заломало, и мы повернули назад. Если бы мы дошли тогда до милиции — согласитесь, это было бы красиво. Я даже специально зашел туда внутрь и спросил у ментов, который час. Чтобы, так сказать, все-таки отметиться.
   На измену в тот вечер выпала прежде всего директор того места, где мы занимались — детского центра творчества. Ей, кстати, действительно было чего бояться, в отличие от всех остальных. Вначале она очень сильно на меня «наехала». И в первые пять минут я ей даже поверил. Но, насколько я знаю, никаких дурных последствий не было. «Колдун», надо полагать, поработал. «Ведьма» написала упреждающую, очень хорошую, кстати, статью в местную газету про сказкотерапию и карнавал. Короче, «наши» «отмазали» — либо вообще не надо было никого ни от чего отмазывать.
   Так вот, сходили-погуляли.
   Вот что Чита написала мне где-то год спустя (я спрашивал про «дальние последствия»):
   
    "…ну, ваще глобальныгх таких последствий (ну, типа, как тыг писал про даму, которая осознала, что она змея) не быгло.. 
    но из колеи, из которой хотела выгйти — всё-таки выгшла:))) поначалу-то я сильно "шашкой махала" — типа — всё могу!!! потом понемногу успокоилась и вспоминала эту нашу прогулку даже с удивлением — типа, эт я там была?:) но ощущение, что я МОГУ осталось до сих пор. 
    …да, потом, через пару дней после тренинга, я написала про себя сказку, которую не стала писать на тренинге… ещё через пару дней после этого приписала ей счастливый конец:))) 
    .. в жизни до такого "счастливого конца" ещё не добралась:)) но ведь и жизнь ещё не заканчивается:)» 
    — к-к-к 
   
   Я не очень горжусь этой историей. Все в ней, знаете ли, на нервах, на резких выпадах, на неожиданностях. Также нельзя сказать, что я был Очень Осознан во время той прогулки. Как и многое другое, мне сошло это с рук, но очевидно, что могло бы и не так гладко сойти.
   В другом каком-то смысле я этой историей любуюсь. Чисто эстетически. Вот как выходим мы, такие голенькие, свеженькие, сумасшедшие, на этот хрущевский двор, и он сразу преображается. Что-то в этом есть мощное очистительное, хотя бы только для мозгов.
   Проблема «контроля» является камнем преткновения для очень многих мозгов. «Растормозиться» огромному числу моих современников и соотечественников крайне трудно, особенно мало-мальски сознательно. Поэтому, кстати, пьется так много водки. (Как вам эта история в качестве программы борьбы с алкоголизмом?)
   Есть такая идея, что для повзросления бывает необходимо осознать относительность запретов. Пока запреты абсолютны, то есть 100 % обязательны для исполнения, их исполнитель остается в социальном и психологическом смысле рабом. У него нет той самой свободы выбора, которая присуща свободному гражданину.
   «Примитивные» культуры справлялись с этими проблемами, мне кажется, в основном путем ритуальных праздников, на которых запреты снимались (и даже инвертировались наоборот) и таким образом, их участник самим существом понимал и впитывал относительность запретов как специфику социальных и культурных отношений. Это, мне кажется, делало его больше человеком — он знал, что он «раб» только в определенном ограниченном отрезке времени и пространства, но в другом измерении свободен (и это измерение мы можем, не погрешив, также назвать «духовным»). Ныне этих праздников (мистерий, оргий, карнавалов и прочих) в общей культуре нет, и «нормальный человек» по отношению к относительным, в общем-то, запретам, оказывается в позиции раба пожизненного. Это сильно бьет по самооценке, кстати.
   Не нужно по улицам ходить голым, по разным причинам. Но это относительная истина, временный договор. Есть другие «понятия».
   
* * *
   
Кстати, про статусы. (Инициация сильно связана со статусными вопросами). Раздеться при других имеет право человек с более высоким статусом. Это можно долго объяснять социобиологией и прочей наукообразностью, но это факт: «главный» имеет на «голость» больше права, да и больше возможностей. Он может «открыться», потому что он не особо боится. Тот, кто больше боится, и должен больше прятаться, и социальный статус его соответственно ниже. Это не единственный параметр измерения статуса, но один из многих.
  
         Розовое сердечко
   
   Для меня всё началось в кафе, где мы встретились через два дня после окончания «группы», семинара по сказкотерапии. Мы просидели там, кажется, где- то шесть часов, за одним и тем же столиком. Время от времени я спрашивал себя (и иногда озвучивал для нее): «Интересно, а зачем мы встретились?»
   На такие вопросы можно и не отвечать, если ты нормальный человек, а не супер-пупер-психоаналитик. Ну, понравились мы друг другу — как вам такой ответ? Но группа обостряет осознавание и искренность. Ну, понравились — ну и что?
   У меня в голове была такая картинка: мы должны доработать вдвоем некую групповую тему. Вот как если бы шел отряд, потом рассеялся, но цель похода еще не достигнута. Из всего отряда остались мы вдвоем. Сил уже меньше; зато видно должно быть получше. Кругом, однако, был по-прежнему туман. Ясно было, что: а) группа вращалась вокруг темы «спящей красавицы», которая никак не может проснуться; б) группа нас — меня и ее — «паровала», как бы «женила», в нескольких игровых и шуточных сценах, причем еще с самого начала, когда никакой симпатии между нами и близко не было; в) мы друг другу нравились очевидно, но не «смертельно», когда слетает крыша и все летит в постель.
   Мы заговорил о сексе и любви, каждый про себя. Это рассказ про нее — про Наташу — так что истории про себя я пропущу. Секса в ее жизни было много, несколько ухажеров, не замужем, любительница этого дела. Рассказы про ее нынешних хахалей я более-менее пропустил мимо ушей (инстинкты, батенька!). А потом спросил про Первого. И вот эта история меня взаправду взволновала.
   Она влюбилась в него в селе, где проводила каждое лето, в пятнадцать лет. Он был «первый парень на деревне», при мотоцикле, мускулистый, все дела. Вскоре он ушел в армию, а она ему писала любовные письма, ждала его, им бредила, пока наконец он не вернулся домой. Когда наступило лето, она примчалась в деревню,
   Он служил как-то явно трудно на границе с Афганистаном, и вернулся очень грубым и злым. Он вроде бы по-прежнему ее любил, но теперь держал от себя на расстоянии. Она страстно хотела лишиться с ним девственности, но он не давал. Просто прогонял от себя. Она не понимала и рыдала. Хотела замуж, он не хотел. В конце концов Наташу заметила его мать, про которую шептались, что колдунья. Мать резко ее отшила, и через несколько дней Наташа заболела — тяжело и непонятно чем.
   Весь последний летний месяц тогда она провалялась в больнице, со странными симптомами — ознобами и лихорадками. В конце концов Наташа решила вылечить себя сама и почему-то стала рисовать во множестве юных девочек с огромными черными волосами (у самой была — и осталась — короткая светлая стрижка). И вылечилась — неизвестно почему, а сама тайком думала, что из-за этой девочки, юной ведьмы.
   Мы переглянулись: это было, похоже, наше первое попадание. Два дня назад на группе был бал-карнавал, и на нем она была в длинном черном парике.
   Пару лет назад Наташа опять была в той деревне и видела его, своего Первого. Он был женат, но с женой обращался как с грязью. Та была беременна, а он ругал ее и бил. Пока Наташа была там, его жена сбежала в город, к своим родителям. (А те, как потом оказалось, ее не приняли). На их отношения всё это, впрочем, не особо повлияло. Виделись много, болтали, о былой любви не вспоминали. Всё равно было очень тепло.
   «Это он пожалел тебя», — сказал я. — Ты для него была чистая, а секс грязный, и жизнь его изломанная. Он тебя не подпустил, чтобы не отяжелить и не запачкать. Потому что любил. Так вот любил.»
   Тут первый раз при мне она заплакала, и я тоже был близок к слезам. Мы сидели в кафе в незнакомом мне городе, прошло уже полдня и назавтра я уезжал. «Зачем мы встретились?» Ну, может, просто раскрыться друг другу. Так бывает.
   Из кафе — я несколько раз ее просил, и наконец она согласилась — мы поехали к Наташе. Спали вместе, было очень хорошо нам обоим. На следующий день я рассмотрел как следует ее спальню: вся в розовых сердечках. Девичья светелка — обалдеть. Бабе почти тридцатник. Детей нет, и при этом она все время возится с чужими детьми — с племянниками и на работе. Почему нет детей? — а черт его знает, не с кем. А хочется? — я еще вчера спросил — вроде бы очень. Вся гостиная в ангелочках, на кухне календарики с детскими рожами.
   Розовые сердечки. Апартаменты Спящей красавицы так и должны были бы выглядеть, если бы я их рисовал. Когда уже днем я опять искал ее дом, используя в качестве ориентира магазин «Дюймовочка», я перепутал, и у всех спрашивал дорогу к «Спящей красавице», пока кто-то умный не угадал.
   Спящая красавица хочет проснуться. Сюжет знакомый, но ключики каждый раз разные, подобрать не просто. Мы прощались на вокзале очень тепло и сердечно.
   Через три месяца я приехал к ней вроде бы просто так, уже без всяких дел в городе. Мы стали жить-поживать в ее прекрасной квартире, где розового чуть-чуть поубавилось. Неделю я занимался преимущественно собой (у меня был такой приступ само-психотерапии), но время от времени спрашивал ее — еще не отгадала, зачем мы встретились? Такие вопросы могут замучить, я знаю, но я верю в сильные импульсы, и я не хотел утратить того изначального, который нас сблизил. Да, за эти несколько месяцев ее лучший поклонник вдруг подарил ей длинный черный парик (ничего не зная), такая умница.
   Когда неделя подошла к концу, и назавтра мне было уезжать, мы оба занервничали. Давай хоть водки напьемся, — уже не помню кто из нас кому предложил, и оба согласились (при том, что оба почти никогда не пьем). Была куплена бутылка водки и водружена по центру стола на кухне, но перед этим мы опять поехали в то кафе, с которого «всё началось», очень здорово так посидели и опять вернулись к ней на кухню. Вокруг водки мы обставили закуску. Я возбудился, бегал бестолково вокруг, шутил дурные шутки. Уже не помню почему стал говорить о том, какие у кого бывают сексуальные извращения. И между делом спросил: «А у тебя какое любимое извращение?»
   Забегаю опять на кухню, а она медленно так поворачивается на стуле и говорит: «Мое любимое сексуальное извращение — это инцест». Меня окатило холодной водой. Я сел по другую сторону от магической бутылки и сказал: «А ну, говори!»
   И вот тут она стала рассказывать, я спрашивал, она отвечала, и через несколько часов картина была готова. Я — увы — не помню, как и в какой последовательности мы ее сложили. Помню только, к своему стыду, что основную часть деталей я уже знал — она мне показывала семейные альбомы и вообще намеков было вокруг раскидано множество. Но только я не Шерлок Холмс.
   В ту деревню, где жил ее Первый, она ездила каждое лето — там жили дедушка с бабушкой, тети-дяди, куча двоюродных. Большая семья. Так вот, там жила ее тетя, старшая сестра матери. Опять: по слухам, колдунья. То есть ничего такого, работала на нормальной советской работе, но иногда шептала какие-то заговоры-наговоры, что-то варила травяное, раскладывала как-то по-особенному карты. Важно (мне), что тетя перестала спать со своим мужем, как только родила младшего — третьего сына. Смутная семейная легенда говорила, что ее сглазила свекровь. Так ли, не так ли, но только было ей тогда уже за сорок, с мужем она с двадцати двух спала раздельно, зато с тетрадками своими магическими возилась вволю. И было у нее три сына: как положено, старшие работяги, а младшенький любимый бездельник. Все как у людей.
   И вот исполнилось Наташеньке восемнадцать, и она приехала в деревню на следующее лето после того, как пережила отвержение Первого и болезнь. Была она все еще девушкой. В огороде топилась банька, все в семье по очереди мылись, а младшенький сын тети — был он чуть младше Наташи — приболел. Тетя попросила Наташу сделать брату массаж. Отправила ее к нему в комнату и закрыла дверь. Ну, тогда еще ничего такого не произошло, но раскалилось, и уже ночью братец пришел к Наташе сам. И не удержалась девка, да и не сильно удерживалась. Пошла между братом с сестрою любовь, по-настоящему. А ведь нужно было прятаться! Ну, летом в деревне это было не так уж трудно. «Имеет сельская свобода свои счастливые права, как и надменная Москва».
   Наташа думала — вместе с летом все и закончится, весь сладкий грех. Она приехала в город и пошла учиться в институт. Через пару месяцев, однако, ее двоюродный любовник приехал к ней. Мало того: он привез от тети кипу тетрадей с заговорами — мама, дескать, заболела, и просит всё это подержать у себя, припрятать. А сам он без Наташи не может.
   И пошла у них любовь, а квартиры своей нет, встречаться трудно. И вроде бы нет у этой любви будущего, и страх, и мучения, и мама может застать когда угодно. А тетя звонит и просит за сыночком присмотреть — Наташеньку просит, не сестру свою. Она присматривает. А он парень легкий: то поработает, то бросит, то снимет квартиру, то так шляется.
   Несколько раз появлялись у Наташи те, с кем она хотела связаться, и каждый раз двоюродный брат начинал безумно ревновать; а один раз, когда все было действительно серьезно, он стал угрожать претенденту по-пацански, по- деревенски, и тот исчез, не выдержал. Этого Наташа не простила. Брата от себя отдалила, и он поселился довольно далеко (а у нее уже была своя квартира). Прошли годы. На самом деле, когда мы сидели на кухне у так и не открытой бутылки водки и разговаривали обо всем об этом, шел десятый год их романа.
   Вот вам и история про Спящую красавицу. Брат был прекрасным любовником, но «разбудить» ее он не мог, потому что не был настоящим принцем, с которым она могла бы родить детей. Он был «свой», из семьи, из детства, с завалинки, с ним она кидалась подушками и всё такое; но она оставалась девушкой, вокруг которой кружил ее брат, защищающий девственность с розовыми сердечками и белыми ангелочками. Все свои романы — типа меня и серьезнее — Наташа от брата тщательно скрывала. А по второй крепостной стене, защищавшей крепость с девой, разгуливала тетя, обеспечившая своему любимому сыночку рай детства на много лет. Тетя, по всем признакам, об их романе знала. (Могло бы легко быть и так, что она устроила его и поддерживала бессознательно; такие вещи, как уровень чужой осознанности, разобрать крайне трудно). С кем спала тетя вместо мужа, как и еще кучу интересных вопросов, мы за тот вечер не разрешили. Там вообще было много интересных моментов — вроде того, что временами ее брат прилично зарабатывал и все эти деньги отправлял в свою деревенскую семью, «умным» братьям и маме. Куда деньги — туда, понятно, и прана, и манна, и основное внимание. Магически он продолжал жить у маменьки.
   Ясно было главное — чтобы произошло пробуждение, двоюродное счастье нужно было послать подальше.
   Упаси Боже, я в этом не участвовал. Я уехал на следующий день.
   Через месяц я получил от Наташи такое электронное письмо:

* * *

         Простая магия
   
            Колдовство над бочками печали
    
    Я много грустил в своей жизни.
    Пока я не попал в Израиль, я вообще грустил — оооо!
    Я и сейчас обожаю делать печальные глаза и читать стихи вроде: «Но ничто не сравнится с печалью моей в эту ночь…»
    Но история не совсем про это.
    Так, очередная — типа — психотерапия.
    Есть такая методика работы с внутренними образами: холодинамика. Как-то я делал «холодинамический процесс» и высветился у меня такой внутренний образ: старик-бомж сидит на бочках с печалью.
    И никуда «из меня» не уходит. И ни в каком «полном потенциале» не растворяется. И вообще для манипуляций будто бы неуязвим.
    Как-то задел меня этот образ. Пару раз я пытался написать про него сказку, чтобы хоть что-нибудь с ним уже случилось, куда-нибудь его сдвинуть, но всё это было без толку.
    Так прошел, наверное, год или что-то в этом роде.
    Я поселился в лесной «хижине» на горе Кармель и был там счастлив.
    И вот однажды я проснулся в середине ночи с совершенно четким ощущением, что сейчас я могу заниматься магией.
    Может быть, я даже не особо просыпался. Потому что я продолжал лежать с закрытыми глазами и смотреть во внутреннее пространство. Вначале оно было совершенно пусто, а потом я решил поколдовать. И первое, что пришло ко мне в голову — это Г рин-карты для родителей.
    Мои родители жили к тому времени в Штатах уже три года, но Грин-карт им никак не давали. Из-за этого они не могли выезжать наружу и вообще терпели всяческие неудобства.
    Это колдовство было быстрым и ясным. Мне «было сказано», что Грин-карты родители получат, когда (или если) у меня появится седая прядь волос. Я согласился. Я вам потом расскажу, что из этого вышло.
    Второе колдовство было на странную тему. У меня была знакомая по Интернету, которой накануне приснился страшный сон. Я поколдовал, чтобы такое ей больше не снилось, получил указания чего-то ей не делать (мяса не есть неделю и еще что-то), и с этим было покончено.
    И вот наконец я решил заняться собой. Перед моим внутренним взором возникли бочки с печалью, на которых сидел проклятый бомж. Их было пятнадцать штук, этих бочек. Другими словами, очень много. И все это была печаль, которая застилала мои глаза пол-жизни. И мою душу, и мои отношения с людьми. И что же я мог с ней сделать?
    Я принялся летать над миром и искать, кто бы мог взять себе этой печали хоть немножко. Это было трудное и долгое занятие. Мало кто соглашался взять себе хотя бы пол-бочки. И с каждым нужно было договариваться — «а что я ему».
    Там были удивительные создания. Были те, кого я знал как людей. Были сущности, о которых я раньше не имел никакого понятия. Были моря, птицы и пара очень трудноописуемых существ.
    Это было действительно трудно и долго. Наверное, только к рассвету мне удалось «раскидать» половину своих бочек, семь с половиной из пятнадцати.
    Уже совсем без сил, я открыл глаза, написал список тех, кому теперь был «должен», и мгновенно заснул.
    И вот вам результат.
    По первому пункту: я никому про это не рассказал и со временем прилично подзабыл.
    Где-то через полгода я обнаружил у себя прядь седых волос — но не на голове, а «стыдно сказать где», и в игривом расположении духа ее удалил. И только когда сделал это, вспомнил про «колдовство» и понял, что теперь я отдалил получение Грин-карт на некий неопределенный срок. Правда или нет, но они получили Гринкарты удивительно поздно, находясь в стране уже пять лет. У меня уже была новая седая прядь.
    Вот еще милая деталь: Грин-карты ждали не только мои родители, но и мой младший брат. Документы их всегда ходили вместе, жили они вместе, и в моем сознании были как-то естественным образом слиты. То есть когда я говорил про Грин-карты родителей, я имел в виду их троих. Но «формализм» магии (в моей фантазии) подвел: родители Грин-карты получили, а вот братик нет. Что-то типа «документы потерялись». Он получил свою еще через полгода, уже незадолго до гражданства.
    Про сны милой девушки я ничего не знаю.
    А то, что я стал прилично более веселым человеком — ну, это очевидно.
    Гоп-ля-ля!
   
            История о том, как я побогател
    
    Посвящается Косте Пухову, мудрому китайцу
    
     If I were a rich man. 
     (Тевье молочник, бедный еврей)
    
    Начинается эта история с декабря, когда я лежал в углу комнаты с прилично разрубленной топором ногой. Лежал уже несколько дней, двигаться почти не мог, зато мог думать. И думал я над тем, как же я оказался так глубоко в жопе (удар топором по ноге был, на самом деле, кульминацией довольно длинной цепочки неудач). До определенной степени я это понял. Не буду подробно объяснять; достаточно сказать, что это было связано с семейными отношениями, с моими играми с женой.
    Присвистнул я и решил из жопы выбираться.
    В феврале я приехал в Россию, без ансамбля; и без денег. Тут и начинается сама история, которая про деньги. В декабре их тоже не было — то есть уже начались долги. Но это было как бы нормально, привычно, да к тому же сезонно (уже третий год тогда в нашей семье). Когда я приехал в Россию, мне, конечно, надо было подзаработать. Я попробовал это сделать привычным способом — провести психотерапевтическую группу; но она не собралась, причем это была уже третья несобравшаяся за зиму группа, вполне достаточное число для образования устойчивого, то есть значимого ряда. Никаких концов вокруг видно не было.
    И тогда вот что я сделал — я поехал в малознакомый город и стал жить там в квартире, которая большую часть дня стояла пустой. Я решил, как любимый мой Веничка: «Сперва разрешить мысль, а потом миллион». Мысль была очень определенной: между мной и деньгами стояли мои многолетние убеждения. Не то, чтобы я понял это впервые; но уже много лет этот процесс был на самотеке. Деньги приходили сами, я очень редко сильно двигался, чтобы привлечь их. С другой стороны, они приходили в очень небольшом количестве, а я давным-давно привык жить так, чтобы тратить мало и скромно. Мой месячный бюджет, чтобы быть точнее, за последние годы составлял от ста до двухсот долларов (насколько я прикидывал, я никогда не знал точно). Я всегда (это я тоже знал давно) «рубил» проекты, где я мог бы заработать за раз больше четырехсот долларов. Как-то отходил в сторону. Это отлично работало, пока я жил один; более-менее работало, пока мы были вдвоем с женой (которая совсем не зарабатывала); и стало работать совсем плохо, когда родился ребенок.
    Итак, первое, что я хотел сделать — это выяснить, ЧТО держит меня в бедности. Я взял тетрадь и стал расписывать. Это не была единой причиной; налицо был целый комплекс убеждений. Я сидел в пустой квартире и терпеливо расписывал весь узел. Вот этот пресловутый «комплекс убеждений» и был узлом; я постепенно стал представлять его как запутанный веревочный узел у себя в животе. В этот узел входила масса всякой всячины: и детские привычки (средней советской семьи), и идеалы бедности наподобие Франциска Ассизского, китайских даосов или первых хасидов; параллельно представления о том, что бедность — это ближе к духовности, чем богатство; и что богатство портит душу и лишает свободы; и привычный образ «сиротинушки» и еще довольно много такого подобного.
    Свобода и духовность — это очень серьезные для меня понятия. Если деньги им противоречили, то деньги шли другой дорогой, это понятно. Но мне быстро (день на третий, вероятно) стало очевидно, что тут сплошные нескладушки. Обязаловка быть бедным была явственной духовной (внутренней) несвободой. Это был первый удар сознания по старой схеме. Второй произошел, когда я стал искать аргументы, почему бы мне стоило разбогатеть. Я провел параллель между деньгами и женщинами. Женщины тоже по многим понятиям ударяли по свободе и духовности — и тем не менее я почти никогда не делал серьезных попыток избавиться от своих любовниц во имя Великих Ценностей. Женщины одновременно были для меня хорошим образцом «своей» энергетики — их мир всегда мне был близок, в нем я чувствовал себя легко и адекватно. Коренным вопросом стал для меня такой: стал бы я отказываться так же легко от женщин, как отказался от денег, по тем же причинам? Четким ответом было: нет!
    Все это выглядит гладко, а на деле я маялся довольно сильно, то в одиночку, то с друзьями, из которых никто мне толком не помогал. Помню только, как одна подружка (самостоятельно прилично зарабатывающая) в эти дни заметила, что деньги надо любить — например, так, как я люблю растения.
    Я пытался делать разные психотерапевтические техники (разговоры с «маятником», линию времени), но получалось не особо. Постепенно я сосредоточился на технике «Изменения убеждений», разработанной Робертом Дилтсом в рамках НЛП. Я знал ее давно, а последний раз серьезно применял много уже лет назад, когда не мог «пробить» написание своей первой книги («Сказкотерапии»). Можно заметить, что жестко техникам я никогда не умею следовать, всегда скорее понимаю логику и иду своей дорогой.
    Итак, я решил, что мне надо поменять убеждение. Старое я сформулировал как «бедным быть круто», желанное я представлял себе как «круто быть обеспеченным». (Легко заметить, что я не поставил туда понятие «богатства», к которому у меня по-прежнему сохраняется довольно подозрительное отношение). Я стал «разбирать» свой узел, расписывая и разрисовывая все это на бумаге. А когда в «узле» не осталось ничего важного, я стал создавать новый. Тут я начал с «периферии», стараясь соответствовать образцам старого убеждения. Например, там, где у меня значились идеалами Франциск и прочие бедняки, я поставил значимых для меня людей, но уже богатых или прилично обеспеченных (например, Иосифа Бродского во вторую половину его жизни; хасидского «короля» Исраэля из Рижина; в дело пошел и Псой Короленко, никак, конечно, не богатый, но с деньгами явно на легкой и хорошей ноге). Всё это ребята достаточно свободные и духовные, если вы заметили.
    И расписав, наверное, пятнадцать желанных пунктов, я стал «собирать паззл», строя новое убеждение. На телесно-образном уровне я заменил веревочный узел золотой цепью. Я хорошо ощущал, где и как она располагается и насколько «сияет» золото. Я вообще телесный уровень считаю и чувствую важнее интеллектуального.
    На следующую ночь после того, как я сделал это, я увидел два сна.
    В первом я видел парня, который никак не мог найти свою дудочку. Я пытался ему помочь, успокаивая его маму, и тут заметил, что и я свою дудочку найти не могу. Дудочка моя (молдавский флуйер) вполне сильно связана с образом вольной бедности («так идет веселый Дидель…»; добавьте, что деньги в народном воображении «просвистываются»). Так что сон подтверждал реальность перехода. (Только сейчас я заметил, что маму во сне надо было успокаивать, то есть она волновалась; очень похоже, что бедность для меня является кусочком материнского пирога).
    Во втором сне я увидел маленького чернокожего паренька, который убегал из рабства. Я помогал ему, за ним гнались, но вот он переплыл речку Каму, и погоня прекратилась, он был на свободе. Это вообще страшно интересный сон, который я запомнил и крутил в уме долго. Убегающий из рабства чернокожий — чудесный образ освобождения от «ограничивающих убеждений», как такие дела называют в НЛП. Речка Кама, как я заметил сразу же, когда проснулся, может иметь два значения. На реке Каме стоит город Пермь, куда я собирался на фестиваль в эту поездку. Но кроме того, Кама — это индийский бог любви, чувственной страсти (Кама-сутру знаете?) Но что значит переплыть такую реку?
    Итак, через неделю я был готов «в путь», чувствуя внутри золотую цепь (и часто усиливая ее ощущения и сияние). С житейской точки зрения, путей заработка у меня было столько же, сколько неделю назад; но я субъективный идеалист и поклонник Симорона, то есть считаю «внешние» события отражением «внутренних». Вот что еще важно: я решил в этом путешествии принимать всё, что будет приходить. То есть не выпендриваться перед той самой внешней реальностью, считая свои пути и принципы круче всего на свете, чем я много страдал всю жизнь и последнее время.
    Я приехал в Москву. Там я хотел помириться с одним человеком, выпить за новую дружбу. День, когда я приехал к нему, оказался его днем рождения (я этого не помнил, потому что не знал). Там же я спросил общество: как бы мне заработать? Сам именинник предложил мне работу немедленно — уже месяц висела вакантная ставка. Знаете, где? В эротическом журнале. Уже на следующий день я поехал вникать в дело и «ваять» свою первую статью. Было смешно в «магическом» смысле: откуда «протянулась» мне рука помощи. Из мира Камы, не иначе.
    Еще через несколько дней я стал замечать то, что уже не замечать было невозможно. Вокруг меня постоянно роились женщины. Я никогда не был обижен женским вниманием и раньше, но тут вокруг был именно «рой» постоянного повышенного внимания. Со мной знакомились при всех обстоятельствах. Это было прикольно и смешно, и очень здорово, конечно. Это продолжалось все последующие три недели моего путешествия.
    Постепенно я понял, что моя «золотая цепь» расположена в аккурат во второй чакре, а это, если кто не знает, центр сексуальности. Работая вроде бы с одной энергетикой, я сильно раскрутил другую. На самом деле, эта тема мне до конца по- прежнему не ясна, и по-прежнему меня занимает: связь между энергетикой денег и энергетикой секса. В конце концов, ведь это не одно и то же. Хотя в моем случае как-то очень сильно связано.
    Я, кстати, как принято в НЛП, и вообще правильно, придал своим желаниям очень конкретную форму. Я решил в рамках нового убеждения заработать * долларов за эту поездку и в дальнейшем иметь ** в месяц. Не муча читателя дальнейшими подробностями, скажу, что все так и получилось — из гонораров за «порнуху», за книги и за проведенные семинары вышло ровно * в предпоследний день путешествия, а в последний добавилось еще 300, уже как бы само собой. Прошло с тех пор два года. В первый я зарабатывал каждый месяц по **, а потом «повысил ставку», что было уже не совсем так гладко и одномоментно. Мне нечем оправдаться — всё это выглядит как сказка, но всё так и произошло. Для солипсистов и симоронистов, а также для «магов» и «сказочников» это естественно и логично…
    Мораль из этой истории напрашивается или пионерская («своими руками судьбу свою делай») или менеджерская (установка на повышение эффективности). Я и тех, и тех всегда раньше недолюбливал, а теперь как будто сам — один из них; но решил же я в начале этого путешествия не выпендриваться. Мое моральное падение очевидно; а это признак хорошей психотерапии.
    
* * *
    
Очевидно, что обе истории этой главы — про себя. Это отражает общее мое мировоззрение: «магия» — скользкая штука, вмешивать эти силы в свою жизнь вполне допустимо, а в чужие — гораздо более сомнительно.

         Грубое вмешательство
   
       «Онегин, я с кровать не встану…»
   
   Здравствуй, секс, здравствуй, брак. Вам, пожалуйста, налево, а вам направо. Рассаживайтесь поудобнее. Посмотрите внимательно друг на друга: вы теперь долго не увидитесь.
   При встрече вы можете друг друга съесть, вот в чем беда.
   Давайте я расскажу вам сказочку.
   Жили когда-то две семейные пары. Ненавижу вводить новые персонажи и лица, поэтому давно уже почти не смотрю кино: их и так бесконечно много. Старыми тоже обойтись довольно трудно. Хотя, с другой стороны, проблемы-то общечеловеческие, так что брать можно кого угодно. Так что предположим, жили- были в соседних имениях Евгений Онегин со своей женой Татьяной и Владимир Ленский со своей женой Ольгой. Давно уже отгорели между ними всякие дурацкие юношеские разборки, и крепкая дружба заняла место ссор и ревности. Они поженились лет пять-семь назад, уже подростали дети, и была их жизнь проста и счастлива.
   Ну, разве что ни те, ни другие супруги друг с другом не спали.
   Не хотелось.
   Никакой психологии! Мы не знаем, почему так было. Просто как-то так вот было. Прекрасные были семьи, но секса в них не было. Остановимся перед завесой тайны и не будем залезать в их постели, чтобы посмотреть, что там и как.
   Не будем. Но мы можем послушать разговор друзей-мужчин на выезде. Ну, там, на охоте, на пьянке, или на выезде в губернский публичный дом.
   "Что, брат Ленский, опять жена достала?"
   "Да, брат Онегин, и не говори. Мне дом родной не мил. И в спальне крокодил".
   " Ах, Ленский, а ведь жена твоя — милашка! Я б с удовольствием за нею приударил!"
   " Так и приударяй, а я — слуга покорный! Так ревностью достала — мочи нет! Ведь я же верный муж, Онегин, посмотри! А что служанки нравятся порой, или цыганки там какие — ну, ерунда ведь, дорогой! Я говорю: да хрен с тобой, давай мы сами поиграем — ну, будто ты служанка или кто… "Ах, грязный ты мужлан!" — она мне восклицает. "А я чиста, и вот супружеское ложе — я в чистоте его храню!" Храни, храни, и вправду так оно уж чисто — забыл, когда мы трахались на нем!"
   "Быть может, ты ей поводы даешь для ревности большие?"
   "Не зли меня, Онегин, бог с тобой. Меня ты знаешь — я горяч порою, так ты таков же. Вся разница меж нами — что я пытаюсь быть с ней честным, с Ольгой. Ведь хочется, чтоб вправду — друг сердечный! Мой милый, милый друг сердечный!
   как в песенке поется. Ты ж своей спокойно и безбожно врешь. Я удивляюсь, как Татьяны чуткой сердце ей правду не нашепчет — боже мой!"
   "Да брось, мой друг, какую правду? Что ездим мы с тобою к проституткам? Иль правду о кредитах в банке? Она ведь знать не хочет ни того, ни этого. Сидит себе спокойно у окошка, на речку смотрит…"
   "Да, большой романтик — твоя Татьяна. Только так грустна… Бывает, посмотрю в ее глаза — и сердце замирает".
   " Да, кто б ее расшевелил, Татьяну эту… А ведь когда бываешь ты у нас, она счастливее становится на вечер. Уж это точно. Твои истории потом припоминает, и шутки… Я тебя прошу: ты заезжай почаще к нам домой. Хоть с Ольгой и с детьми, хоть сам собой. Со мной она лишь злится, а с тобой — с тобой она оттаивает сердцем. Татьяна, милая, гордячка, злюка!… "
   Ах, долгие российские просторы, любая дорога — дальняя, времени вволю! Едут двое мужчин, оба сильные и страстные, как эти северные стихии — Лена! Онега! А с женами своими совладать не могут.
   Прошло много-мало времени. Все по-прежнему, то в сердцах холод, то в телах. Люди любят друг друга, а делают друг другу больно. Все реже Онегин и Ленский живут в своих домах, все чаще куда-то скачут. Сестры плачутся друг дружке, крестьяне носят оброк, дети растут, погода — а, и погода дрянь! Вот погода уж точно могла бы быть получше!
   Долго ли коротко, да только настала у Ленского с Ольгой совсем плохая пора. Попробовали они съездить в путешествие, но через месяц вернулись, злые и растревоженные. Ольга Владимира заела, он уехал от нее, где-то растратил или проиграл деньги, она его еще пуще заела уже по этому поводу — и так по нарастающей. Был Владимир поэтом, духом, может, и сильный, да телом слаб — вот и слег в горячке. Вот уж когда он слег, настал в их доме мир. Это который худой лучше доброй ссоры.
   Уже третий день лежал Ленский в горячке, когда в дом их пожаловал изрядно выпивший Онегин.
   «Ого! А почему ко мне гонцов не слали? Привез бы вам отличные средствА! И от горячки, и от глупых мыслей! Ах, Ленский, как ты похудел! Глаза ввалились! Друг мой, так нельзя! На свете этом есть еще прелЕсти! Приятные для глаза и ума вещицы! даже и для рук! Вот Оленька, прелестная собою! Хозяйка милая, я к вам, со мной вино! Прошу со мною разделить сей вечер!»
   «Горячке это разве не помеха?» — спросила Ольга.
   «Помеха! Я, мое вино, и этот вечер распрекрасный — помеха и конец дурной горячке!»
   И так далее, Онегин был весел, словохоотлив, и хозяева расслабились вместе с ним. Выпили изрядно, но не до помутнения. У Онегина, кажется, было что-то на уме, к чему он шел как будто танцевальными фигурами. Он подчеркнуто красиво и приятно ухаживал за Ольгой, и ей это нравилось. В сторону мужа она и смотреть не хотела. В жарко натопленном доме Онегин расстегнул рубашку и разглагольствовал о том, что самое лучшее, когда человек здоров, силен и счастлив, а лучше и богат, и что именно такой завет дал человеку Г осподь Бог, и когда человек пытается уклоняться от этого, он не просто страдает, а вот именно глупо и непослушно страдает, и ничто его к страданиям не принуждает, кроме собственной воли.
   «Брат Ленский, милый ты мой человек, смотрю я на тебя — несчастье из несчастий! Ты дворянин, а сам похож на битого крестьянина. Что ж за холера тебя губит? Но я, признаться, отношусь к тебе с великим уважением, и думаю, что это все ты сам с собою сотворяешь. Никто другой не властен на тобою! Не знаю, почему так нравится тебе несчастным становиться и забитым — но уважение мое мне говорит: то воля Ленского! Таким лежать тут бледным в сорочке грязноватой и стонать — то воля Ленского! И что, мой друг, с ней делать? Своей, другою волей? Я долго думал раньше над всем этим, но нынче просто пьян, и думать не могу. Ты доверяешь мне, мой друг? Хочу тебе урок я преподать. Мне кажется, полезный для здоровья».
   Владимир (уже тоже повеселевший) подтвердил, что Евгению совершенно доверяет, и готов на любой урок.
   Даже Ольга вмешалась: «Поучи, поучи его, Онегин! А то уже смотреть тошно!»
   «Погоди, красавица, не обижай больного! Хотя ведь это правда: смотреть и вправду тошно. По-честному, и мне. Итак, мой друг-несчастье, посмотри: вот ты лежишь, именье в запустении — я знаю, что говорю! — кредит потрачен, жёнка недовольна, в журналах не печатался ты — год? Два? Три? Ведь это вправду странно. Про обстоятельства ты мне не говори: я выше отмечал, что то твоя святая воля вот так вот жить. И что же? Ничего.
   А вот-ка посмотри ты на меня! Давай, давай, больной, смотри, ведь я — твое лекарство! Ну-с, что же за лекарство, посмотрим.»
   Онегин прошел к зеркалу.
   «Красив! Здоров! Румянец на щеках! Сил столько, что могу. уу-ух! Друзья мои, позвольте снять рубашку! У вас так жарко. Хочу тебе я показать (и Ольге), как мускулы играют! Не могу — так силы много! Нет, ты пощупай, Ленский! И ты, прелестница моя! И денег много! Хвалиться глупо и нехорошо, но пьяным можно! Понимаешь, Ленский? Благоучтивость мне велела прятать, но пьянство открывает, как всё есть на самом деле! Ты, друг мой, ведь не в обиде на меня?»
   И Ленский заверил, что нет. Ему и вправду нравился Онегин, и мускулы его, отточенные светом лампады, и бурные речи, в которых нельзя было не увидеть правды.
   «А что ж тебе, Оленька, я нравлюсь?» — спросил Онегин.
   «Нравишься», — сказала Ольга.
   «И ты мне нравишься, моя душенька. Сколько лет уже смотрю на тебя — все налюбоваться не могу. Это мне не от вина так хорошо, это оттого, что ты глядишь. Ну-ка, иди, садись ко мне на колени!»
   «А можно?» — Ольга повернулась к мужу.
   «Да уж иди, коли хочешь!» — махнул рукой тот.
   «А хочу!» — и Ольга прыгнула на колени к Онегину.
   Следующие полчаса Онегин качал Ольгу на коленях и что-то шептал в ухо. Ольга смеялась. А Ленский смотрел на них и испытывал многие чувства. Ревности, кажется, не было в нем. Гораздо сильнее задевали его слова Евгения, и он все силился понять их внутреннюю правду. Счастье жены ему тоже нравилось — вечно недовольное лицо, которое она обращала к нему уже несколько месяцев, смерть как надоели.
   «А знаешь, брат, — вдруг обратился к Владимиру его друг, — мы тут с Ольгой хотим прокатиться. По снежному лесу! Тебя позвали бы с собой, но ведь с тобой горячка! Она нынче твоя подруга! Но без благословенья твоего, конечно, никуда мы не поедем. Что ж, Ленский?»
   «Что ж, Ленский?» — повторила Ольга.
   «Езжайте, Бог с вами», — сказал Владимир.
   «Неужто отпускаешь?» — спросила жена.
   «Друзья мои, вы самые близкие мне люди, и коли счастье вам — так и мне счастье. И вот еще. Ты, Оленька, замучила меня своею ревностью. Все время так выходит, как будто я ужасный ветрогон, изменщик, грязная скотина, а ты такая ангелица, чистота, сама невинность! И я рад, что вижу сейчас наружи ту правду, что понял и чувствовал раньше. Мы одинаковы с тобой, и это же прекрасно! И я надеюсь, что теперь ты тоже будешь это знать, и ревности не будет больше в нашем доме! Вот это было б драгоценное лекарство! Так что езжайте!»
   И Владимир, уставший от длинной речи, откинулся на подушку.
   Онегин подошел к нему:
   «Спасибо, друг! Так выздоравливай быстрее!»
   «Я лень, ты — нега!» — ответил ему Ленский. «До встречи!»
   Что же добавить к этой сказке? Разве продолжение. Ленский быстро выздоровел, а как совсем поправился, поехал в Петербург налаживать дела. Дела его пошли, безусловно, лучше — хоть и не поступив на постоянную службу, добился он в свете признания и важных финансовых выгод. О новом сборнике его стихов восторженно писал Белинский. в общем, Ленский, что называется, принял урок. Разве что поднять имение у него еще долго не получалось.
   Онегин сохранил с ним дружбу; с Ольгой же скорее ее потерял. Они по- прежнему нередко виделись, но Ольга предпочитала говорить с ним разве мельком и на самые поверхностные темы. В ее глазах все происшедшее той ночью было ужасной ошибкой, в которой виновато вино и злая воля рока. Она замкнулась в своем доме и хозяйстве пуще прежнего. Муж чаще жил в Петербурге, она выбиралась туда редко.
   Она училась у Татьяны сидеть у окна и смотреть, как осенние Пушкины улетают в теплые края, на прощание красиво курлыча. Татьяна же по-прежнему явно привечала Ленского (хотя бранила его за недостаток внимания к семье). Однажды, оказавшись рядом на прогулке, они заговорили о взаимной приязни, такой теплой и долгой, и Татьяна спокойно сказала, что видела бы в Ленском прекрасного и желанного любовника, кабы только он захотел того и взял на себя отвлечение внимания мужа. Когда Ленский заикнулся, что обманывать друга он не хочет, а напротив, хочет быть с ним открытым и честным, Татьяна сказала, что вот этого она ни в коем случае не допустит. «Знать об изменах Бог не велит», — сказала она, — «кабы я что-то о нем узнала — бросила бы и ушла в монастырь».
   Так и осталось.
  
         Болюшко (Олины боли)
   
   Бесчисленны живые существа, и бесконечны их страдания. Я бы не назвал себя особым любителем лазить в такие дела. Почти все они, как правило, нарисованы на куске старого холста, то есть придуманы особым состоянием сознания и требуют постоянной подпитки. Такой подпиткой может быть и так называемая работа по излечению страданий. Он страдает, чтобы плакать, ты его греешь, ему нравится, и чтобы еще погреться, он страдает и плачет.
   Благодарю покорно. Я лучше на солнышке поваляюсь.
   Бывают, конечно, в этой ограниченной земной жизни и «свои» страдания, мучения близких существ, которым хочется помочь и куда лезешь. Ну, я лезу.
   Таких жестких случаев, как Олин, я видел мало.
   Когда она приехала ко мне, а я встречал ее в на автостанции, то из автобуса выбежала ее пятилетняя дочка, и сказала: «Маме плохо». Я зашел в автобус и увидел Олю, которая сидела в кресле в застывшей, неестественной позе. Ее глаза были открыты, но зрачки почти полностью закатились вверх. Руки быстро и мелко дрожали. Она почти не видела меня, хотя ситуацию осознавала. Мы с водителем почти вынесли ее из автобуса. Маска ее лица время от времени искажалась гримасой боли и опять застывала.
   Такие приступы повторялись у нее почти каждый день уже два месяца.
   С тех пор, как ее выписали из психиатрической больницы.
   Во второй раз.
   Надо начинать сначала, с первого раза и раньше. Собственно, этим мы и стали заниматься тогда с Олей: раз в день мы садились под дерево в саду и она рассказывала мне свою историю. В остальное время она медленно двигалась, переживала свои приступы, и вообще демонстрировала яркие признаки глубокой депрессии. Главным оживлением был практически ежевечерний истерический скандал с дочкой (так, что я его слышал из соседнего дома).
   Постепенно ее история «вошла в берега», и вот как оно примерно все обстояло.
   Она была единственной дочкой в семье, из которой всегда хотела уйти куда подальше (там очень много скандалили). Получилось это в восемнадцать лет, когда она встретила своего Женю. Он был ее первым мужчиной, и скоро они поженились, и уехали далеко от дома. Родилась дочка Эля. Оля училась, работала. Она всегда была очень тихим человеком (я знал ее раньше), настолько тихим, что иногда бывало непонятно, есть она в комнате или нет. Такая скромная, незаметная, трудолюбивая — ну идеал! Пожалуй, единственным местом, где она «высовывалась», были картинки из кусочков тканей, которые она развешивала на стенки и дарила. У меня тоже на стене в доме была ее картинка.
   Тихо-тихо, тихо-тихо. Да, всё было бы просто прекрасно, если б не вмешались эти — психологи! Почему-то Оля стала участвовать в долговременной психологической группе. Какой-то они странной ерундой там занимались. а! сказки анализировали. Снаружи вроде всё безобидно выглядело. Группа, кстати, была не моя, хотя ведущую я неплохо знаю.
   Ох уж эти мне сказки!
   Ох уж эти мне сказочники!
   Для Оли группа стала отдушиной и главным интересом в жизни. Раз в неделю ей было очень мало, она старалась встречаться с ведущей и другими участниками и на стороне. Она впервые в жизни с кем-то всерьез говорила о жизненных устоях, о сексе, о том, что ей в жизни нравится, а что нет.
   До добра такое не доводит.
   И она сошла с ума.
   Что-то я заерничался. Наверное, скучно мне пережевывать всю эту жвачку снова и снова. Ну какой надо быть тупой коровой, чтобы только к тридцати начать серьезно задумываться о том, что тебе в жизни нравится, а что нет?
   Опять я гоню. А когда надо начинать? Хоть к тридцати — и то неплохо.
   На меня, короче, вся эта предварительная история навевала скуку. Как и вся Олина жизнь, вроде добродетельная, а вроде никакая. Ну, понравился ей на той группе один мужчина. Женатый. Ну, влюбилась она в него.
   Ах, влюбилась? жена и мать?
   Ну конечно, да.
   Вообще женщина, у которой был только один мужчина, представляет собой интересную психологическую пружинку. Она все думает: а как с другим-то мужиком? А они вообще какие?
   Это даже если любит своего.
   А если не любит.
   Про Олю это очень трудно было бы сказать в то время. В том смысле, что она своего мужа, конечно, любила — как любят работу те, кто ее никогда не меняют. По факту. Или не любила. Ей, может быть, не с чем было сравнивать, в ее семье всегда было мало любви, а много «долга» и скандалов. Такой тихий у нее был голосок, что она и сама его вряд ли слышала. Наверное, не только голос горла, но и голос сердца. Любит — не любит — плюнет — поцелует.
   В того мужчину она очевидно влюбилась, и вот когда это стало совсем очевидно, он, как нормальный человек, испугался. Он стал строить дистанцию, когда она страстно хотела ее сокращать.
   Впрочем, я плохо представляю себе, что значит «страстно» в ее тогдашнем состоянии.
   Ее страсти стали выражаться не в признаниях и полетах души, а в том, что она постепенно перестала есть и спать.
   Так, в принципе, уходят из жизни.
   «Ну, — говорят, — пока, жизнь! Что-то ты мне не очень понравилась. Какая-то ты — неудовлетворительная. Хреновая ты какая-то. Как тебя сделать получше — я не знаю, а что знаю, того боюсь. Так я лучше, того, пойду потихонечку. Глядишь, перерожусь как-то удачнее».
   И тихонько уходят.
   Опять я ерничаю, простите меня, пожалуйста. Корежит меня эта история. Раньше было скучно, сейчас станет страшно.
   Неделю где-то она почти не ела и почти не спала. Никто не проверял — это с ее слов. Окружающие ничего особо не замечали. Пока однажды, после бессонной ночи, сон не стал настигать ее наяву. Это как осознанное сновидение, только наоборот. Она стала видеть, как всходит «ночное солнце». Как внутри нее растет плод, и это — будущий мессия. Заехавшего за ней отца она не узнала, это был чужой человек. А когда в приемном покое психбольницы ее спросили, какой сейчас год, она назвала год своего рождения.
   Так начался ее первый «кризис», бредовые состояния. Мужа и прочих членов семьи она не узнавала. Дочку вроде узнавала, но считала, что та — наездница или коляска, а сама она — лошадь; поэтому она становилась перед дочкой на четвереньки и фыркала. Несостоявшийся любовник тоже приезжал к ней, и его она тоже вроде узнала, но упорно называла Иегудой (дело происходило в Израиле и поэтому не резало ничей слух; как никто вроде и не разглядел очевидного смысла).
   Вообще в ее галлюцинациях, на мой взгляд, смысла было предостаточно. Самый центральный повторявшийся образ — что она рожает мессию или рождается сама — на мой взгляд, совершенно определенно означал перерождение ее личности.
   Через несколько недель из больницы вышел во многом другой человек.
   Хотя она была здорово ослаблена физически, энергия просто сочилась из нее. Она была полна новых планов. Она стала переделывать свою квартиру, учиться на водительские права, покупать новую одежду. С «Иегудой» у них было несколько очень ярких для них обоих встреч. Я не видел ее тогда, мне писали наши общие друзья. Все, впрочем, были слишком напуганы, чтобы видеть что-то хорошее. «Слава Богу, выжила». О родственниках и говорить нечего: они боялись теперь каждого ее шага.
   На полтора где-то месяца хватило ее импульса новой жизни.
   И постепенно он угас.
   Никто вокруг «не хотел» новую Олю. Оля со своими собственными желаниями совершенно не вписывалась ни в собственную семью, ни в семью своих родителей. «Боясь» за нее, ей старались отрезать любые дела и свободы. Ну, и недо-любовник опять испугался («за свою семью») и перестал с ней встречаться.
   И она сама погасла. Ей стало все равно.
   Спустя два месяца после первой госпитализации наступила вторая. Это было уже совсем другое состояние. Никакого особого бреда, просто сплошная депрессия. В первый раз она очень старалась не глотать никаких таблеток. В этот раз ей скормили и вкололи немеряно антидепрессантов и кто-знает-чего-еще. Уже в больнице у нее появились состояния, когда она замирала и лицо сковывала мертвенная гримаса, а глаза уходили под лоб. Это продолжалось обычно пару часов и было — по ее рассказам — очень больно.
   Так она и попала ко мне, сразу же исполнив свой коронный номер.
   Пару недель я занимался с ней простым психоанализом. Мы восстановили ее жизнь, отношения с родителями (от которых она по-прежнему стремилась отдалиться, хотя принимала существенную помощь), с мужем (которого к этому времени она очень ощутимо не любила, а он — как выяснилось потом — уже вовсю встречался с новой женщиной, к которой вскоре ушел). Особой загадки нигде не было, но и жизни не было тоже. Я пытался расшатать ее «черноту», найти какие-то искорки желаний. Так выплыла основная метафора нашей работы: «три маски». Синяя, красная и желтая маски обозначали основные состояния души. «Синяя маска» была наполнена грустью и депрессией, и о ней Оля могла говорить часами. «Красная» обозначала деятельность, и кое-как она функционировала, хотя слабо. «Желтая» была призвана обозначить радость жизни, но о ней Оля только молчала. Я пытался пару раз разыграть театр этих масок; Оля отлично и подолгу играла синюю, малоубедительно и тихо играла красную, а на желтой замирала и сыграть ее не могла даже полминуты.
   Что, собственно, и следовало ожидать.
   Еще через недельку она меня мало-помалу порядком достала. Если я не напоминал ей о времени занятий, она на них не выходила. По хозяйству почти ничего не делала. Ни малейшей инициативы на занятиях не проявляла. Желтую маску играть отказывалась даже экспериментально. Ребенком почти не занималась, и та носилась одна по всей деревне.
   Я понял, что если ничего не делать, то всё останется примерно там же.
   У меня было стойкое ощущение, что Оля делает только ту работу, которая для ее депрессии безопасна, а как только появляется хоть малейшая надежда что-то изменить, она все убивает полной пассивностью. Мало того, что ее надо было тащить, она еще и тащить себя позволяла не везде. Так она отказалась (конечно, не активно, а просто дооолгим молчанием) заниматься психодрамой. Затем гипнозом.
   Оставалась примерно неделя (дата ее отъезда была заранее оговорена), и отношения между нами довольно-таки испортились. Чем сильнее я настаивал, чтобы Оля хоть что-нибудь делала, тем сильнее она тормозила. А я, не будучи гуманистом (то есть любителем беспомощных жертв неизвестно чего), начинал рычать в ее сторону. Пока про себя.
   В тот день, о котором я хочу рассказать, вечером ко мне должны были прийти гости. За пару часов до этого мы должны были устроить свою «сессию психотерапии», но Оля на нее не вышла. Когда я зашел к ней в комнату, она сидела в позе своего любимого приступа: глаза наверх, руки дрожат. Обычно подразумевалось, что в этих состояниях с ней не разговаривают. Но тут я заговорил. Сказал, что если мы ничего не будем делать, то все так и останется, и через несколько дней она уедет в прежнюю свою жизнь. Оля страдальчески морщила лицо и почти не отвечала. Я сказал: давай работать прямо сейчас. Она еле выговорила: я не могу, у меня приступ. Я сказал: по фиг приступ, я хочу поговорить с той частью твоей личности, которая насылает эти приступы. Она постаралась мне показать, что ни на что не способна. Но я сказал: разговаривать с тобой все равно особого смысла нету. Я хочу поговорить с источником приступов. Пусть она отвечает мне независимо от тебя. «Как?» «Да примерно так же, как она общается с тобой. Я буду задавать вопросы, и если ответ будет «Да», то боль будет усиливаться. Если «нет» — ослабляться. А ты будешь только показывать, боль сильнее или слабее».
   Оля не выразила восторга от идеи, но на это я и не рассчитывал. С одной стороны, это известная идея идеомоторных и идеосенсорных ответов, используемых в гипнозе. С другой стороны, возможно, сигнал можно было взять не такой жестокий. Потому что на время я как бы объединился с болью против Оли. Когда она (в чем я не сомневался) стала «халявить» (говорить, что не различает сигнала), боль, по моей просьбе, била ее как током.
   Через четверть часа разговор у нас наладился. Я разговаривал с некой частью личности фактически напрямую, минуя слабую Олину волю. У меня самого были по этому поводу довольно странные ощущения. Не знаю, на что это похоже — может быть, на то, как женщина в постели просит ее побить или разыграть изнасилование. Она как бы расщепляется на боль и страсть. Признаться, я не раз в таких моментах в жизни «тормозил» и не мог достойно сыграть роль насильника и садиста.
   Но в этот раз всё получилось гораздо лучше.
   Боль рассказала мне (ответами «да» и «нет», как в детских играх), что желать Оле вообще не положено. Нельзя. Что решение такое было принято в четыре года, когда она была на морском берегу с папой. Папа тонул, а когда вылез, то Оля попросила купить ей мороженое. Папа накричал на нее, и Оля решила больше вообще никогда ничего не хотеть. Аминь.
   Не правда ли, редкостный бред? Под окном, между тем, собрались гости и звали нас к себе. Но я, конечно, постарался довести разговор до конца. А когда он закончился (боль «рассказала» про пляж и мороженое и затихла), я еще раз коротко повторил содержание этого рассказа Оле. Чтобы она сознательно его запомнила. Она сидела в кресле совершенно обалдевшая и измотанная.
   На следующий день она, конечно же, сказала, что это всё чушь и быть такого не может. Мало того: она не поленилась поехать в город и позвонить родителям, чтобы спросить у отца, правда ли тот не купил ей мороженое после того, как тонул в море. Он заверил ее, что ничего подобного не было; наверное, подумал, что у нее очередной бред.
   Мне, на самом деле, было неважно, как Оля относится к этому сознательно, и что там было двадцать пять лет назад на морском берегу. Я на каком-то уровне своему разговору с неведомой «частью» доверял значительно больше. Она была крепче и мудрее, чем «хозяйка». И раз она дала мне понять, что решение переменилось, то, значит, так и было.
   Еще через день у Оли был приступ, который она пережила тихонько в своей комнате. Который был последним. Больше они никогда не повторялись.
   Впрочем, когда она уезжала от меня, это было неочевидно. Чтобы приступов не было дня два-три, такое бывало и раньше. Когда она уезжала, самой ощутимой ее эмоцией была злость на меня. Я отвозил ее на своей машине, и на полдороге выяснилось, что она забыла документы. Если б это были какие-то вещи, то я, скорее всего, не стал возвращаться (еще и бензина было «под завязку»), но тут пришлось. Потом она «забыла» отдать мне деньги (которые передали за лечение ее родители), пришлось вспомнить мне, и она еле их нашла, чуть не опаздывая на свой рейс. Оно, в общем, обычное дело, еще сэр Ланселот жаловался, что самые серьезные попытки его убить предпринимали спасаемые принцессы. Но каждый раз немного удивительно и не очень приятно.
   Впрочем, боль есть боль, и я понимал, что надавил на пару болевых кнопочек в ее характере. Чтобы жить, нужно двигаться — и тем тупым, которые не хотят двигаться по дороге желаний, приходится двигаться по сигналам боли. По большому счету, я не вижу особого выбора.
   Год спустя, когда мы увиделись, Олю было не узнать. Она развелась с мужем, и после периода гулянок (она знакомилась по Интернету на одну-две встречи) познакомилась с очень симпатичным парнем. С которым до сих пор (уже несколько лет) и живет. Гораздо счастливее и здоровее, чем была раньше. Что интересно, если раньше работа у нее была совершенно идиотская (механическая и полу-рабская), то сейчас работа очень для нее удовлетворительная: она реставрирует картины. Так что это история оздоравливающего безумия, как ни крути. И моя роль осталась садистской только в моем личном воображении; для нее и всей ее семьи я — спаситель. Письмо, которое я передал ее родителям напоследок (о том, что Оле придется научиться хотеть и выполнять свои хотения), ее мама хранит в тумбочке у изголовья своей постели.
   
* * *
   
Легонький комментарий к одному аспекту этой истории.
   Дети! Некоторые дяди говорят вам, что выполнять свои желания нехорошо. Что нужно выполнять желания других. Это очень красиво, но абсолютно нереально.
   В маленькой частности, предположим, у нас есть желание одного человека помучить другого. Может быть, этот другой — постоянно манипулирующий своей супер-развитой слабостью — его очень сильно достал, и хочется его ударить. Например. Так бывает.
   Это желание некрасиво. Это — дьявольское желание. Но что же мы будем с ним делать? Так вот, то же самое, что со всеми своими желаниями. Очень грубо — либо вытеснять и реализовывать тайно (от самих себя); либо принимать и реализовывать осознанно (для себя). У нас, у бедных человеческих существ, почти что нет других вариантов.
   В первом варианте вы можете сохранить (внешне) "лицо", "мораль" и "профессионализм", но вытесненное желание "уйдет в подполье", и будет проявляться в вашей жизни неконтролируемо и не по адресу.
   Во втором варианте у вас есть определенная осознанность, и вы можете контролировать способ и путь реализации желания. И тогда вы можете — о, хотя бы иногда — реализовать его творчески и на благо не только себе, но и внешнему миру. Если вы хотите, конечно, этого блага. И тогда даже страшная агрессия может быть реализована конструктивно.
   Это верно в том частном случае, если моей движущей силой тогда было желание причинить Оле боль. Как знать? Нет, ну правда, как знать?
  
         Hard Players
   
   (вариант первый, «хамский» 
   В этой истории сплошь такие умные, взрослые, серьезные люди.
   Итак, действующие лица и исполнители:
   Секс-гуру — я. 
   Чудо-клиентка — Света. 
   Умный муж (остается за сценой) — Миша.
   Всем нам лет по 30–35.
   Сцена начинается там и тогда, когда еще вообще никто не подозревает, что может произойти. Живут себе Миша и Света, хорошая семейная пара. Много лет живут, довольно мирно и счастливо. Где у них особенно мирно, так это в постели. Они почти не спят друг с другом, уже давно. Как-то не тянет. Мишу еще как-то тянет, а Свету вообще нет. Ну и ладно, ну и живут. Однако такая ситуация камень точит.
   И тут к ним в город приезжает «секс-гуру». Он устраивает психологические группы на какую-то такую тему типа «Мифология сексуальной жизни». И Миша приходит на презентацию группы. Часа два он смотрит на распинающегося меня, и по всей видимости, я ему нравлюсь. Таково его официальное мнение, когда он приходит домой. Он говорит жене: «Ведущий — умница. Продвинутый чел. Если хочешь, иди поучаствуй в его семинаре».
   И вот Света действительно идет на семинар, и ей на этом семинаре очень нравится. А уж ведущий нравится — слишком. Она ему прямо об этом заявляет в конце: «Просто влюбилась!» Ну, ведущему приятно, но ничего особенного. Он вроде и сам в это время в себя влюблен.
   Потом Света возвращается домой, и тут-то начинается самое интересное. Ее сексуальная жизнь и взаправду куцая и неинтересная, а лучик надежды, почувствованный на семинаре, она связывает исключительно с его ведущим. Миша это видит, он вообще в этой истории человек очень чувствительный и понимающий (а если вы мне скажете, что таких в природе не встречается, я, во-первых, поклянусь, что в этой истории все правда, а во-вторых, замечу, что я Мишу-то никогда практически не видел (на презентации людей было много, и я его там не идентифицировал), и все рассказываю со слов его жены.
   Так вот, Миша и Света договариваются о том, что она может позаниматься своим сексуальным пробуждением с тем самым Митей, и что в течение всей «терапии» он в это дело суваться не будет, какие бы странные формы всё это ни принимало.
   Я балдею, когда Света приходит и рассказывает мне обо всём этом. Доверие ужасно приятно. А уж сам заказ просто приводит меня в гордость. Или нет, не совсем так — я кайфую скорее от прямоты предложения. Немало я видел женщин, которые овивались вокруг меня с подобными темами, но почти всегда очень завуалировано, искаженно, запутанно. А тут — нате.
   Я, на самом деле, не знаю точно, что делать. Я вообще считаю, что терапию надо ДЕЛАТЬ, что когда начинаешь, по ходу дела становится понятно, что делать и как, а заранее это вычислить трудно и даже не очень реально. Просто надо начать, причем достаточно серьезно. Так мы и решаем. Не спеша (после нескольких говорильных встреч) мы находим время и место для практики.
   Вечер. Уютная квартира. Мой друг подарил мне пару таблеток «экстази», специально для этого случая. Стоит оговорить, что в семье у Светы и Миши все «наркотики» строго под запретом. Но «со мной» она решается и на это, и он тоже не против (это, в сущности, было последним моментом, который она обговаривала с ним заранее). И вот мы съедаем эти самые «экстази» и совершенно не знаем, что будем делать дальше.
   Опять: я целые группы так раньше проводил — на импровизации. Я встаю и начинаю кружиться по комнате. Потом останавливаюсь и начинаю трогать Свету с закрытыми глазами. И ей говорю: «Закрой глаза». Так мы стоим какое-то время, пока волны психеделической энергии не начинают нас переполнять. Тогда я иду в душ, а Света идет со мной.
   Я не буду всю ночь описывать — не порнография же. Вот что мне кажется важным: Света начинает вести себя как маленькая девочка. Голос ее становится таким высоким, и смех, и усюсюканья, и причитания. На самом деле, это не самый любимый мной образ. Но мне очень нравится другое: когда человек начинает вести себя ВЗАПРАВДУ. Вот ей хочется так себя вести — и она это делает на полную катушку. Ее сексуальность видится мне примерно так же: такая подростковая (инфантильная), со здоровенным комплексом неполноценности. То есть ей как бы мое тело нравится, а свое — нет. Это одной гранью подходит к садо-мазо, но я не зацикливаюсь на этой грани. Я стараюсь — а мне, на самом деле, очень легко — именно с ней с такой заниматься любовью. С таким неумелым, стесняющимся себя подростком. То есть, с другой стороны, мне же пофиг ее образы. Передо мной зрелая и реально наполненная сексуальностью женщина. Просто она об этом пока не знает.
   Ночь прошла очень хорошо, мы оба радуемся еще пару дней. Но когда Света появляется через неделю, то очевидно, что ее перемкнуло обратно. Она нервничает, стесняется, чувствует себя виноватой. Постепенно ее диагноз вырисовывается четко: «Это была не я!»
   Вот-те раз. Ну да, о такой возможности забывать не стоит. А тут еще и «экстази» — еще легче отказаться от ответственности. Удобно; и очень понятно. В ее голове это выглядит примерно так: это она СЫГРАЛА роль сексуально возбужденной женщины, но это всё «неправда».
   Первым чувством у меня было сильное разочарование — помимо всего прочего, когда человек отказывается от своего опыта, он отказывается и от тех, кто в этом опыте был вместе с ним. Ну, и злость. Вначале. А потом я слегка расслабился и немножко побился в эти Светыны двери разделенности себя на «настоящую» (которая «правильная» и абсолютно зажата) и «игровую» (которая трахается с удовольствием) и понял, что доказать здесь ничего не возможно. Как обычно.
   И я ей сказал: «ОК, может быть, это неправда. Но кто запретил играть?»
   И тогда мы встретились еще на одну ночь.
   Спать с ней было одно удовольствие — в частности, потому, что она ОЧЕНЬ меня хотела. У нее было как бы два состояния сознания, и между ними — стенка. Это вообще очень распространенная, по-моему, картинка. Люди занимаются сексом в очень измененном состоянии сознания, которое с «обычным» не имеет особых точек соприкосновения. Даже словарь у них часто разный, не говоря уже о мимике, мышлении и системе ценностей.
   И наутро она сказала: «Ну что ж, если это все неправда и только игра — пусть так и будет. Прикольная игра!»
   В каждой хорошей сказке есть три части. В нашей истории третьей частью был поход далеко за город, в лес, который мы устроили вдвоем еще где-то через пару недель. Сюжетно про этот поход рассказать что-нибудь трудно. Но вы знаете, что такое «очень хорошо»? Ну вот примерно как-то так. После этой нашей вылазки меня как счастливым ветром носило еще больше недели — даже светофоры при моем подходе загорались зеленым.
   Еще через пару недель Миша аккуратно сказал: «Ну, мне кажется, что больше тебе с Соколовым встречаться не нужно — или я чего-нибудь не понимаю…»
   Это он просто шел с нами в одной волне — больше мы и не встречались.
   
* * *
   
Когда я впервые опубликовал эту историю на интернете, она вызвала бурю возмущенных откликов. Десятки людей писали мне и друг другу, какой я подлец и мерзавец. Мне, вообще-то, такая реакция была не очень понятной. Мне история казалась довольно простой и светлой. Но когда она подверглась такой бурной критике, я подумал-подумал и переписал ее. 
   Более, что ли, по-честному. 
   И вот что получилось. 
  
         Hard Players — перепросмотр
   
   (вариант второй, «покаянный» 
   Я хочу записать эту историю наоборот. Магия Светы оказалась и вправду сильной.
   «Наоборот» — это история того, как женщина по имени Света занималась психотерапией меня.
   Жизнь можно изображать по-разному. Например, как встречу нормального психиатра и ненормального пациента. Но можно увидеть историю двух душ, которые пересеклись в безграничной Вселенной. И один из них был в одеждах психиатра, а другой в одеждах пациента. В такую они играли игру. (Есть чудесная история о К.Г.Юнге, который лечил «наркомана и развратника», а тот его самого переубедил в их долгом споре о моно- или полигамности человека; и Юнг в результате стал жить с любовницей).
   Так вот. Жила-была Света, и была она, как многие из нас, психотерапевтом в душе.
   Ну, то есть хотела людям добра; а тем людям, которые ей нравились — вдвойне.
   Кроме того, она была той натурой, которую называют «глубокой», и основная часть ее глубины была тайной, потому что Света очень мало проявляла ее снаружи.
   И наконец, она была женщиной, причем женщиной глубоких страстей. Я запомнил одну ее фразу: «Я обожаю роковую любовь. Если я могу сыграть в такой пьесе, я никогда не откажусь».
   И вот она повстречала Митю, и он ей понравился, причем сильно. И как вы прикажете приблизиться к такому человеку? Она выбрала путь довольно не сложный и очень эффективный — позвонила через неделю после семинара и договорилась о встрече. «Терапевтической» встрече, а потому она принесла на нее деньги в конвертике; но не только: конвертик был вложен в очень симпатичную книгу любимых Митиных сказок.
   А Митя, кстати, очень любил, когда за ним ухаживают; и любил совпадения — и что вот книгу она подарила «правильную», и еще всякое-разное. Он очень ценил искренность, а это у него со Светой получалось отлично. И когда она сказала ему, что хочет «научиться радости в сексе», ему это очень понравилось. И кроме того, ему показалось это очень «по адресу». Не потому, конечно, что он был «секс-гуру» (такое чукотское слово он никогда про себя не употреблял, да и от других всерьез не слышал), а потому что есть же в жизни вещи, которые у тебя хорошо получаются — ну, кто-то умеет музыку играть, кто-то помнит марки автомобилей, а вот он может показать и разделить эту самую «радость в сексе», которая обычно просто является радостью существования, тела, свободы. И он понимал такую простую вещь, что пойти ей с таким простым желанием почти что некуда. Даже не в том дело, что муж, двое детей и не фонтанирует общепринятая «красота»; а просто в том, что родных душ мало, да и любой «любовник» думает прежде всего о себе; ну, и так далее.
   И тут нужно сказать одну простую, очевидную, элементарную вещь. У самого Мити этой радости в сексе было в это время исключительно мало. Семейные проблемы, знаете ли. Говоря проще, жена перестала давать, причем давно. Несколько месяцев он ее уламывал, и превратился за это время в такого Пьеро, заламывающего руки: «Мальвина, Мальвина, невеста моя!». Это очень сказывается на мужской уверенности и силе, если кто не знает. Так-то он держался, но внутренне сильно ослаб.
   Так что их встреча была хороша для обоих.
   Первые встречи Митя старался заботиться прежде всего о Свете, и о себе ей рассказывал мало. Она терпеливо ждала и давала ему заниматься собой. После первой ночи она поняла, что теперь имеет пропуск в его жизнь, но была очень аккуратна и корректна. Ходила на пару мероприятий, где могла с ним встретиться.
   А вот скажите, как вы разделите правду и уловку — вот, скажем, если ты рассказываешь психотерапевту проблему, которая его заводит, а тебе «просто» нравится с ним говорить и на улице идет дождь? Причем проблема при этом — тоже правда. Это просто разные описания одного и того же: по сути — правда, а во взаимоотношениях — уловка, как бы такой крючочек.
   Это я к тому, что «вторая», «настоящая» проблема Светы, когда она сказала, что «Это была не я», что ее сексуальная радость была не настоящей, — это и правда (она пол-жизни мается такими проблемами, как иллюзорность переживаний), и уловка. В результате этой уловки они встретились второй раз, и Митя был совершенно уверен, что делает это легитимно, в рамках своей «психотерапии». То есть и у него была и «правда», и «уловка» — потому что ему же тоже хотелось еще спать со Светой.
   Он же тоже интуитивно чувствовал, что она несет ему что-то хорошее.
   И вот потом они уже спокойно и здорово пообщались, и ей он мог рассказывать то, что его занимало и мучило — в основном тогда об отношениях с женой. Света была чуткой и глубокой собеседницей.
   (Да, кстати, что касается денег (меня много раз спрашивали). За две «говорильные» встречи Света мне заплатила. На третью — ночь с «экстази» — денег не принесла, да я бы и не взял. И вот как интересно потом получилось. Эти две таблетки «экстази» мне мой друг как бы подарил, а как бы одолжил. «Ну, — сказал, — если сможешь, вернешь». И чисто случайно через две-три недели попались мне такие таблетки. И стоили они в аккурат столько, сколько заплатила Света. Я купил их и вернул другу. Так что по деньгам всё вышло «в ноль».)
   Спустя две недели Митя уже совсем расслабился. И его, и ее сексуальность набирали силу. Так что когда они поехали за город, они устроили себе настоящую мистерию. Без всяких веществ-энтеогенов. Они оба вернулись в тот настоящий мир, где можно жить свободно и искренне, сильно и прекрасно.
   На свете стало двумя близкими людьми больше.
   И вот еще одно: прошел месяц. Они не виделись, но переписывались. У Мити дела были все лучше. И через месяц он влюбился. И написал об этом Свете. У нее, как она рассказывала, был мгновенный и очень сильный инсайт. По тому, как она расслабилась и обрадовалась, она увидела, что всю жизнь имела отношения с «проблемными» мужчинами. Что те, кому она могла помогать, и становились ее избранниками. А «поднявшихся» она отпускала.
   Мы по-прежнему дружны.
   Вот, хорошо, теперь я это записал поправдивее. Эта история про ее психотерапию меня. Но еще больше — это история про встречу двух душ в безбрежной Вселенной.
   Потому что психотерапия — это не лицензии. Психотерапия — это встреча душ во Вселенной, от которой этим душам становится хорошо.
   
* * *
   
А может, у Миши и Светы были такие сексуальные игр на двоих с третьим? Да 100 %. Можете не сомневаться.
  
         Старые раны
   
   Пожалуй, эта история про самое сумасшедшее совпадение, которое произошло на моих мистериях. Их было полно, но это. как-то выходит за рамки логики. Хотя на то они и мистерии, что подвластны мистике и волшебству. А то, что я делил как-то грибы на газетной программке на 33 мая — это нормально? Так что — хотите верьте, хотите нет.
   
* * *
   
Знал ли я, что Леша был бандитом?
   Ну, скажем так: я не очень над этим задумывался.
   Понятно, в общем виде, что «все крупные состояния были нажиты нечестным путем», а уж в России и на Украине девяностых — десятикратно.
   Но мне не было до этого дела. Кто-то любит милиционеров больше, чем бандитов; кто-то учителей русского языка уважает больше, чем учителей физкультуры. Честно говоря, я своим диссидентским нутром чую, что с «понятиями» мне легче было бы найти общий язык, чем с «властями». А пока Бог миловал, я и от тех, и от тех подержусь подальше.
   Так ведь как удержишься-то? — как говорила одна девушка. Она же говорила: «Живешь-живешь — до всего доживешь». Я стоял на крымской трассе и ловил попутку. Остановился шикарный «Мерс». По дороге мы разговорились, хотя ехал этот кадр не меньше 130 км/ч (а кругом-то горы!). Такой интересный разговор получился, я рассказал ему даже пару своих сказок, и в конце концов пригласил на мистерию. Совершенно без задней мысли, что он приедет. И когда он заявился в деревню Ворон, я удивился, но не надолго: шла группа. Она была посвящена мифологии сексуальной жизни, и Леша на ней купался как сыр в масле. Поначалу. Про секс он говорил как про нечто давно превзойденное и элементарное. Вообще мастер был «понты кидать». Кличку ему дали «Хоттабыч» из-за яркого наряда, кучи «богатой» жратвы, которую он с собой притащил, и изысканно-цветастых, часто непонятных, выражений.
   Уже на следующий день он всех нас стал учить жить. С элегантностью кота из «Голубого щенка»: «Надо жить умеючи.» Девушкам объяснял, как одеваться; парням как ухаживать за девами. Такие персонажи легко могут нарваться, но Хоттабыч говорил много толкового, и как-то удерживался в фокусе всеобщего уважения. Меня он тоже забавлял. Отлично станцевал стриптиз. Сочинил довольно-таки интересную сказку (на этой группе сочинялись они, извините, про Половые Органы). Вот, кстати, она:
   
    На дне глубокого моря жил Хуй. Когда-то он был морским царем, но его царство давно разрушилось, и теперь он торчал один как перст на своем дне. То есть нет, быгла у него жена, и быгли у него дети, но как-то все равно он жил один. И как-то его часто тошнило от того, что он видел вокруг. Ну, насмотрится на дно и давай рвать! Проблюется, и ему полегче становится. А, еще у него друг быгл, морской конек. Он садился на конька и ездил камбалу ловить. Хотя тоже ему иногда от этих камбал тошно становилось… Так что он от них блевал. И на них блевал. А потом его друг конек на одной камбале женился. И теперь вообще не с кем стало ездить по окрестностям. Сидел он на дне и не мог себе найти никакого нормального дела. Такой одинокий, но очень главныгй Хуй… 
   
   Как только он эту сказку рассказал, в комнате всё зависло. Очень как бы образ не вязался с цветастым «Хоттабычем». Хотя на самом деле сказка была совершенно честная. Это я понял сразу, а вот смысл разных образов мне открывался еще очень долго и постепенно. Вот вы бы разглядели там проституток? А они там есть (в виде камбал). Там еще много чего оказалось прописано.
   Но как только мы стали обсуждать эту сказку, Хоттабыч весь скривился. Он как-то осунулся, замолчал и стал рыскать глазами по потолку и окошкам. Как-то я поймал его волну и спросил: «А не собираешься ли ты, друг, смотать с этой группы раньше времени? Ну, вдруг вспомнив, что в Керчи сегодня классная дискотека?» Он сказал: «Да нет, чего вдруг». А я говорю: «А давай в ознаменование этих слов ты сотню баксов вот туда на полочку положишь? А в конце группы заберешь. Если ты, конечно, не собрался свалить раньше — тогда она останется как маленькая неустойка». Помялся Хоттабыч и деньги на полочку выложил.
   И уже этим вечером, захлебываясь смехом, за столом всем рассказывал, что круто я его поддел, что еще чуть-чуть — и он бы оседлал коня. А так — типа от уважения к моей прозорливости — застопорился. Такой вот герой. Попробуй с такими работать.
   
* * *
   
На этой группе, мне кажется, не произошло ничего для него особо примечательного. То есть как — обычная психотерапевтическая работа плюс мистериальный разгул. Я пытался пару раз «наехать» на его гладкий и красивый образ (например, я пытался до него донести, что катания на такой скорости по местным дорогам — это легкие суицидальные наклонности; но тогда он в ответ стал проходиться по поводу моей бедности и нежеланию жить «вовсю», и окружающие, что интересно, его поддержали. Вот блин, проклятая демократия, которую я развожу!)
   Соблазнительно подумать, что будь я более жестким диктатором, то одним трупом, возможно, было бы меньше. Конечно, «после драки кулаками не машут». Похер такие предсказатели, которые мямлят и намекают, а все понимают уже только задним числом.
   Короче, чтоб не дразнить и не путать мозги, через год с небольшим Хоттабыч разбился на машине со своей любовницей-проституткой.
   У них был бурный роман, о котором я знал. Мы вообще виделись за этот год несколько раз, очень откровенно и интересно разговаривали. Он ведь тоже поддел во мне важные струны, и мне хотелось у него поучиться. Я даже не очень понимал чему. Не важно, это скорее другая история. Чтобы оставаться в русле этой: он влюбился в проститутку, и страшно маялся по этому поводу. У него были какие-то фантастические планы увезти ее на край света (он был женат и имел двоих детей, которых очевидно любил). Его стало сильно перемыкать в состояния то «маниакальные», когда ему весь мир был по колено, он мог что и кого угодно, и то женился на них двоих (в своих фантазиях), то переходил к татарам в мусульманство (с той же темой) и так далее; противоположным состоянием была сильная депрессия, когда он пил и маялся. С этой девочкой, кстати, он стал курить траву, причем прилично много.
   Уж не знаю, под чем они там были (он мне говорил, что трезвы, но мне слабо верится), когда ехали с пляжа обратно в город. Он разогнался по обычаю до своих ста двадцати. Им обоим было дико весело, это у них была, по моему словарю, «маниакальная фаза». Орали песни. Она высунулась в верхний люк, чтобы сильнее чувствовать ветер и скорость. Он повернулся на нее посмотреть.
   «Мерс» не вписался в поворот, задел за что-то на обочине и полетел в сторону. Он перевернулся несколько раз, но встал на колеса. Леша вначале потерял сознание, а потом постепенно пришел в себя, «как бы издалека». Он был весь в крови. А подруги в машине просто не было, она валялась на земле с переломанной шеей.
   Такие дела.
   Машина тоже, кстати, была разбита всмятку.
   Когда я про это услышал и, понятно, продолжал думать об этом несколько дней, мне в голову пришла жутковатая ассоциация. Я перечитал его первую сказку (я записываю их тексты на группах). Там, если помните, «конек женился на камбале». То, что «камбала» была образом проститутки, мы с ним выяснили еще давно. А то, что он свой «Мерс» всегда называл «конём», тоже очевидно. И то, что они вместе погибли, когда он ее придавил. — можно ли здесь увидеть образ, предсказанный за год?
   
* * *
   
Ой, много что можно где увидеть. Деловые ребята из Лешиного окружения (я нескольких видел) вряд ли уделили бы внимание такому соответствию. Для меня же это имеет не причинно-следственный смысл, а просто одна из множества зарисовок магической структуры мира, где образы сказки и реальная авария отражают одно и то же. Я это «одно и то же» иногда могу увидеть, но не знаю, как оно называется (в смысле, знаю, что слов таких на нашем языке нет). Не знаю, как об этом рассказать поточнее.
   Я лучше продолжу свою историю.
   Леша выжил с минимальными повреждениями тела, но настала у него с тех пор Большая Жопа. Милиция и жена добавили в дело с аварией кучу дополнительных неприятностей; мне даже трудно представить себе, каких, а подробно я не расспрашивал. Из романтического и яркого одиночки Леша за полгода превратился в одиночку мрачного и тоскливого. Днем он курил много травы; ночью пил, и пару раз в неделю надирался вусмерть. Несколько раз мы с ним виделись, но теперь вместо встреч искренних и интересных у нас стали получаться его жалобы и мои попытки их превратить во что-то более продуктивное (то есть тоже занудство). Он звонил мне погадать на И Цзин, и через пять минут разговора забывал, что ему выпало. Одно время пристрастился звонить мне пьяным ночью, и я стал отключать телефон — просто толка я в этих разговорах не видел никакого, а он их еще потом и не помнил. Я звал его на группы или просто пойти в поход вдвоем, но на это он не велся.
   Так прошло девять месяцев.
   
* * *
   
У меня шла группа, грибная мистерия. Три дня мы ходили по горам, а потом спустились в деревню, чтобы есть грибы в защищенном месте (шли дожди). Группа была просто отличная, и вечером, перед «центральной» ночью, у меня было прекрасное настроение. Как-то всё отлично складывалось.
   И тут вдруг приезжает на машине Леша, и заявляет: «Вот и отлично! Давайте и я с вами буду есть грибы!»
   Сказать, что мое настроение враз испортилось — это еще ничего не сказать. Я чувствую такую тревогу, что теряю всякую точку опоры. На мистериях происходят разные незапланированные события, это как бы в норме, но здесь мне что-то как-то слишком. Не то чтобы я «не могу ему отказать» — это я могу достаточно легко, и вообще по жизни, и уж тем более там, где я «царь и бог». Не в этом дело. Конечно, во многом дело было в том, что я много раз его звал — и вот он приехал. Ну что ж, что по идиотски и не вовремя (то есть, с другой стороны, наоборот, очень вовремя
   это еще одно совпадение в этой истории, потому что про группу я его не предупреждал; и даже если он слышал что-то от друзей, точное время еще надо было высчитать, чего он вроде бы сознательно не делал). Ну и что, что он приехал, не предупредив (телефон был отключен, конечно) и так далее — но ведь приехал, и он был очень не чужой мне человек, который явно нуждался в помощи, и второй раз мог уже никогда и не появиться. У меня зашли мозги за разум, и я созвал всю группу, попросив их решить, давать Леше сейчас грибы вместе с ними со всеми или нет.
   Они попросили его рассказать про себя, и он это сделал очень серьезно и честно. Насколько я его знал, это все было правдой. Рассказал и про аварию, и еще всякое-разное. Все решили, что да, пусть будет с нами. Причем, что важно, единогласно (на счет «три» подняв большие пальцы рук вверх).
   Леша остался. Я тоже как-то повеселел, хотя прежней легкости уже не чувствовал. Я стал заниматься приготовлениями, и вот мы собрались и разделили грибы. Я тоже ел со всеми, хотя и немного. Потом все легли в разные, заранее оборудованные, места и замолчали. Я просил всех (как делаю обычно) первые часа полтора лежать с закрытыми глазами и не говорить ни слова.
   Только все улеглись и в доме настала тишина, только я стал чувствовать блаженные искорки приходящих грибов, как в доме раздался громоподобный хохот. Это смеялся Леша, причем это был смех не — как бы сказать — ситуативный, а «тотальный». Я подошел к нему и увидел, что его не остановить. Через минут пять хохотали уже все. Я тоже. Это было очень заразительно. Тишина ушла навсегда, и как мне казалось, вместе с ней все возможные «серьезные» темы. На каком-то уровне я разозлился на этого хренового трикстера, который вот так вот грубо ввалился со своим гоготом в «священную атмосферу»; ну а с другой стороны, хохот не менее священен, чем всё остальное.
   Народ постепенно затих, а Леша смеялся, с маленькими перерывами, еще часа три. Может, он бы и успокоился пораньше, но в какой-то момент я подошел к нему опять и спросил: «Ты хоть смеешься из-за просветления или просто так?» Это, вероятно, поддало жару. Часа через три он смеяться еще не закончил, но я просто подошел к нему и вывел на улицу. Он смеялся и приговаривал: «У-у-у, какой ты дурак! У-у-у, какой же ты дурак!» В это время у разных людей были совсем разные процессы, и мне казалось, что этот хохот может мешать. Я развел костер и посадил его рядом. И сам стал возле костра.
   Была где-то середина ночи. Я чувствовал, что грибной дух вселился в меня; я был сильным, воздушным и полным.
   И тут ко мне подошла одна девушка и поманила к себе.
   Это не очень относится к Лешиной истории, но само по себе интересно, и немного передает атмосферу той безумной ночи. Она зашептала мне на ухо: «Я боюсь!» Я зашептал ей так же: «Чего?» Она показала рукой во тьму и сказала: «Там я мертвая сижу!»
   Неслабое сообщение.
   Я взял ее за руку и попросил мне «ее мертвую» показать. Она показала, и когда мои глаза отвыкли от костра, я увидел за соседским забором какую-то странную фигуру. Я показал рукой: «Это?» Она кивнула. «И кто это?» «Это я, мертвая!»
   Нельзя сказать, чтобы я целиком понимал ее логику. «Ну, — сказал я, — и что мы с этим будем делать?» «Я не знаю». «Понимаешь, — сказал я, — я тоже не знаю. Но я уверен, что тебе стоит с этим персонажем познакомиться».
   И повел ее за руку к забору. Она дрожала, но шла. Мы постояли у забора, но я понял, что этого мало. Пришлось лезть через забор, что, конечно, не лучшее добрососедское дело, но я знал, что соседей дома нет.
   Мы перелезли и медленно приблизились к странной фигуре. Как я и ожидал, это было корягой, куском спиленного дерева. Моя спутница села к нему, коснулась и стала о чем-то с ним разговаривать. Я постоял поодаль. Минут через десять она подняла ко мне счастливое лицо и сказала: «Я поняла. Теперь мы можем идти».
   И мы постепенно вернулись к костру.
   Это, кстати, по-моему, хорошая иллюстрация помощи человеку, когда сам «ведущий» не понимает на самом деле, куда и зачем он человека ведет; но процесс хорошо удается.
   
* * *
   
Леши у костра не было. Я не то чтобы бросился его искать, но через какое-то время мне стало любопытно. Я зашагал по саду и встретил его на тропинке. Он шел, как-то странно пошатываясь.
   «В чем дело?»
   «Всё отлично. Ай, грибочки! Славные! Я себе еще кетамина вколол, чтобы расширить состояние.»
   Ах ты, кретин! У меня просто кулаки сжались. Это уже чистая наркомания, причем в идиотском выражении. Но когда человек уже что-то себе вколол, не лучшее время с ним разбираться. Я обозвал его придурком, а он улыбался и говорил: «Какой ты дурак, Митька! У-у-у, какой ты дурак!» Я сопроводил его к костру (кетамин — в принципе, анестетик, используемый для наркоза, поэтому под ним особо не погуляешь), проследил, чтобы он лег на коврик, а сам ушел в дом. Общаться с ним желания не было. Я видел, что его захлестнула подростковая наркоманская волна, а я такие вещи не люблю. Это, конечно, было нарушением правил мистерии. Но обсуждать все это стоило уже завтра.
   Я ушел в дом и на какое-то время о Леше забыл. Ночь и вправду была очень бурная. Одна девчонка плакала навзрыд (то, что она рассказывала на следующее утро, было подобно шаманским историям: как существа из космоса разобрали на кусочки ее тело, все кусочки перемыли и сложили заново; а что она плакала, она вообще не помнила). Одна пожилая женщина танцевала сама по себе в совершенно безумном наряде. Несколько человек сидели в углу и держались за руки, глядя друг на друга влюбленными и счастливыми глазами.
   Я побыл около каждого, попробовав прочувствовать «энергетику» и убедиться по ходу дела, что «всё нормально». Не знаю, сколько прошло тогда времени (время такими ночами вообще штука очень пластичная и условная). Помню, что состояние трипа уже стало утихать, когда я вышел опять на улицу. До рассвета еще было далеко. Я подошел к костру.
   Леша сидел у костра и раскачивался. Я подошел к нему и услышал, что он тихо подвывал. Я опустился рядом с ним на корточки. Он повернул ко мне лицо — оно было серым и жутким.
   «Как плохо!» «Митька, как плохо!»
   «Что плохо-то?»
   «Как херово!..»
   «Да в чем дело?»
   «Как херово!»
   Больше от него ничего нельзя было добиться. Ему было плохо, но что такое было плохо — этого он, похоже, и сам не знал. «Глубоко плохо». Я, в общем-то, думал: так тебе и надо. Хотя надолго этого злорадства не хватило. Я сидел рядом и держал его за руку. Он немного раскачивался и время от времени подвывал.
   
* * *
   
В какой-то момент к нашему костру подошла молодая женщина. Я поднял на нее голову и понял, что не видел ее уже давно, с полуночи. Я кивнул ей, она мне. Она очень внимательно смотрела на Лешу. Под грибами я часто ощущаю не столько внешнюю сторону событий, сколько «чистые отношения» — в частности, между людьми. Эта женщина на Лешу явно «запала». В принципе, ничего особенного или странного: когда под грибами люди становятся искренними, они проявляют много «неожиданных» чувств друг к другу. Я кивнул ей и освободил место рядом, приглашая присесть. Она подсела. Она была очень возбуждена. Схватилась за мою руку и сильно ее сжала.
   Марина — я скажу пару слов — была для меня «темной лошадкой». Явно умная и симпатичная, она была злой на язык, пару раз вспыльчивой; на группе говорила мало, и я ее слышал в основном в перерывах. У нее было правильное славянское лицо, светлые волосы, фигура такая не худая — не полная.
   У меня уже подкатывало такое чувство, что хорошо бы всё это потихоньку заканчивалось. Еще не ложиться спать, но чтобы уже ничего не происходило. Смотреть на костер, встречать рассвет.
   Марина была чем-то встревожена, и я внутренне постарался ее успокоить — ну, как бы без слов, «напрямую». Она словно боролась с чем-то.
   Наконец она мне сказала: «Митя, я хочу с тобой поговорить. Я запуталась. Я не знаю, что мне делать».
   «Здесь тебе нормально говорить?»
   «Нет, здесь я не могу. Пойдем куда-нибудь».
   Ну что ж, мы встали и пошли.
   Леша по-прежнему сидел у костра, качался и постанывал.
   
* * *
   
«Смотри, я понимаю, что это выглядит бредом. Но это не бред. И я не под грибами это поняла. Я тебе всё хочу рассказать, потому что я не могу это больше в себе держать, мне кажется, у меня голова лопнет. Я не знаю, что мне делать».
   «Да ты расскажи по-простому, без описаний».
   «Я узнала Лешу. И я знаю, где я его видела. Это было ужасно. Он меня не помнит. А я точно его узнала. Это совсем из другой жизни, конечно. Ты бы сейчас про меня такое не подумал. Но это было десять лет назад. Даже больше. Я тогда жила в. Мне было восемнадцать лет. И у нас был такой — ну, как бы спорт. Развлечение. Мы ловили машины и ездили стопом. И старались разводить мужиков на рестораны. Круто было развести на ресторан и не трахнуться. Мы иногда трахались тоже, ну, по обстоятельствам, с молоденькими там. Это было рисково, но прикольно. Тогда казалось, что прикольно. Ну, молодые дуры, гиперсексуальные, и без гроша в кармане.
   А у меня была подружка, как раз из богатой семьи. Ей бабки не были нужны. Ей просто было прикольно, и она меня попросила взять ее с собой и показать, как это все делается. Я взяла. Мы быстро сняли тачку, такие молодые ребята, ну, такие бандитские рожи, но тогда бандитов было много, и мы с бандитами тоже часто катались. Так вроде ничего ребята. Они нас прокатили, потом покормили в ресторане. Тут бы надо линять. Но моя подружка завелась, хвост веером, ах, какие мальчики, ах, а давайте погуляем. У нее просто течка была. И так мы еще сели покататься. Потом мне уже не понравилось, потому что поехали мы черт знает куда. Там есть свои правила, в таком спорте. Ну, были. Прирулили пацаны к какому-то дому за городом и сказали: выходите. Тут уже реально стремно стало. Я бы, может, с ними договорилась по-нормальному. А моя подружка тут же стала права качать: типа, всё, погуляли, везите нас теперь обратно. Они говорят: выходите из машины. Она им стала таким командным тоном: да вы знаете, кто мы такие, да мы крутые, да у нас все такое-растакое. Они дали ей по морде, и тогда уже точно стало ясно, что мы влипли. Ну тоже такое дело, бывает. Я со всеми тогда могла договориться. Ладно. Заводят нас в дом, а там сидит человек десять. И говорят: ну что, девочки, в ресторане ели-пили? Надо отрабатывать. Ленка опять стала рыпаться и тут ей уже нос реально расквасили и завалили. А потом повели в комнату и стали трахать. А я сижу и понимаю, что следом за ней я. Вроде пока никто ко мне не пристает, я там общаюсь с ними как-то, а у самой мурашки по коже.
   И тут появляется этот — который Леша. Знаешь, такой сразу видно, что у них авторитет. И такой молодой, красивый. Садится около меня и говорит что-то типа: что, пташка, допрыгалась? Я понимаю, что мне с ним срочно надо общий язык найти. И что-то ему говорю, говорю. А он ничего так, сидит, что-то выпивает. Показывает на дверь, за которой Ленка, и говорит: дура твоя подружка. И что-то типа: а ты не дура? Я говорю: нет, не дура. Он говорит: а ее место занять не хочешь? Я говорю: нет, не хочу. Он говорит: ну ладно, давай сыграем на желание. И достает карты. «В дурака умеешь?» — я говорю, умею. Ну вот, типа, давай играть. Как проигрываешь — меняешь подругу.
   Я вообще перестала на что-то смотреть кроме карт, всё считала, каждую карту запоминала. Короче, я играла чётко и не проигрывала. Он, наоборот, отвлекался, шутил там, ходил куда-то. Я ни разу, короче, не проиграла. Потом уже всё закончилось, Ленку вывели на улицу, и я пошла с ней. Она вся в соплях и в крови, конечно. Дали ей двести баксов «на оправку» и сказали, что будет, если кто-нибудь узнает. И всё, повезли нас по домам.
   Понимаешь, я узнала его! Я понимаю, что это мой собственный бред, но я не могу от этого избавиться. Ленка потом зажила, с ней-то всё вроде ничего было. Ну, поплакала там и перестала. И я перестала этим заниматься скоро. А он же, выходит, мой спаситель. Но мне убить его хочется. Я не могу, я всё время хожу на него и смотрю. Всю ночь за ним наблюдаю. Он же твой друг, да?»
   Я помедлил с ответом. В общем, да, так я его и представил. В ушах у меня стучало. Да, я примерно представлял, что он бывший бандит. Это всё было очень похоже на правду. «Хоттабыч» был игрок, он мог так себя повести. Чем больше я об этом думал, тем больше мне это казалось реальным.
   
* * *
   
Сходящиеся круги сюжетов. Живем — грешим друг перед другом. Грехи приходится искупать. Как — заранее никогда не известно.
   «Хорошо, Марин, я всё понимаю. Очень возможно, что это он. Да можно, конечно, и прямо сейчас спросить. Ты-то что от этого хочешь? Сейчас? Убить его? Простить? Сыграть в «дурака»? Он там сидит и дохнет сам не знает от чего. Не факт, что с ним вообще можно поговорить».
   «Да, я видела, что он себе что-то еще вкалывал».
   «Кетамин».
   «Понятно».
   «Теперь его перемкнуло и ему очень плохо. Может, это ты его лупишь своим взглядом из-за кустов. Мне его не жалко. Но давай для начала подумаем, что и зачем тебе нужно от этой встречи».
   Потому что в том, что им стоит встретиться, я уже не сомневался. В каком-то смысле мне это напоминало сцену с «там я мертвая сижу». Встречаться со своими страхами — святое дело.
   «Я тоже над этим полночи уже думаю. Мне кажется, я уже много всего понимаю, но когда я с тобой разговариваю, это как бы обретает форму, а так легко ускользает. Так что давай говорить, хорошо?»
   «Да давай, конечно».
   «Я чувствую, что в той ночи для меня засела какая-то заноза. Или спрятан какой-то кусок. Какой-то кусок меня самой. Что-то в этом роде. Я знаю, что я зациклилась на той ночи. Я о ней вроде с одной стороны много лет не вспоминала, и с Ленкой перестала общаться давным-давно, но я знаю, что на самом деле я там застряла.
   Я бояться стала тогда. У меня раньше страха не было, а с тех пор я боюсь. Неважно чего, всякой ерунды. Если страха много, то это как радости или печали — ты под него что угодно подгонишь».
   «Да, это понятно. Ну, бояться стала. И всё?»
   «Нет. Не знаю. Не всё. Мне, короче, трудно с тобой про такое говорить».
   «Потому что я не твой мужчина?»
   Марина кивнула.
   «Ну давай я поиграю в Шерлока Холмса. Угадаю — хорошо, ошибусь — не страшно. С тех пор у тебя все мужики — садисты».
   «Мммм.»
   «И тебя возбуждает, когда тебя бьют. Сексуально это тебя заводит».
   Она кивнула: «Это тоже правда. Значит, здесь простой механизм. Это хорошо».
   Эта ее реакция мне очень понравилась. Трезвых людей на этой Земле мне встречается мало. Я это ценю.
   «Да, это правда простой механизм. Что-то есть еще?»
   «Подожди, дай я подумаю. Одна такая вещь. Вот это чувство, которое я испытываю к Леше — оно очень сильное и мучительное. Я как бы его ненавижу, а как бы привязана к нему как на веревке. Всю ночь, как он приехал, я все время зациклена на нем. Но это то же самое с моим мужчиной. И раньше так тоже было. Это и любовь, и ненависть, а может, ни то, ни другое. Я не знаю.»
   «И что ты хочешь сделать с этим чувством?»
   «Я хочу его приуменьшить. Может быть, совсем выкинуть. Оно мне не нужно в семье. Оно только для траха хорошо, но я как-нибудь лучше по-другому буду. И для траха, знаешь, тоже.»
   Вот интересно было, что я ее как-то так четко и хорошо понимал, как будто полжизни с ней общался, спал с ними третьим и был главным консультантом ЦК КПСС по проблемам сексуальных насилий.
   «Знаешь, Марин, я думаю, что твои желания этой ночью исполнятся. И страх уйдет, и циклиться на садо-мазо ты перестанешь. Я тебе как дух грибов говорю. Но тебе надо с ним встретиться. С Лешей. Не боишься?»
   «Боюсь. Но я готова. Тем более если ты говоришь.»
   «Я — говорю. Пошли.»
   И мы пошли — к этому, мычащему у костра.
   
* * *
   
Этой ночью состояния у меня менялись очень быстро. На смену страшному напрягу по Лешиному поводу пришла легкость и певучесть. Состояния как-то проходили сквозь меня легко, наверное, потому, что я не создавал им препятствий. Или как бы разыгрывал подходящие случаю роли. Подходя к костру, я запел:
   Полно хмуриться сурово, видя всюду тьму!
   И сам себе ответил:
   Что-то я тебя, корова, толком, не пойму.
   И далее:
   Наклони поближе ухо!
   Утешай меня, пеструха!
   Очень трудно без участья сердцу моему!
   В голове моей прыгали игривые фразы телеведущего. «Друзья мои, позвольте представить вас друг другу.» Действительно, материал для телешоу был отличный, душещипательный на все сто. «Десять лет спустя они встретились, насильник и жертва.»
   Мне хотелось как-то ослабить напряженность.
   «Леша! Ты живой?»
   Он поднял голову: «Ну, типа, да».
   «Грустишь?»
   «Я — волк, — заявил он. — От меня ушла стая. Я — одинокий волк на севере».
   «Это уже кое-что. Это уже лучше чем ничего. Ты, волчара, — я панибратски обнял его за плечо, — сейчас у нас будешь отвечать по волчьим законам. Г отов?»
   Он меня послал подальше.
   «Посмотри, давай, на эту женщину. Может так оказаться, что вы уже встречались?»
   Он посмотрел. «Не помню».
   «А зря. Десять лет назад, загородний дом, две девчонки, из которых одну насилуют, а с другой ты в карты играешь на то же самое».
   У него появилось пьяное выражение лица. «Ой, какой же ты дурак, Митька.» — завел он свою песню.
   Но теперь я видел (или мне казалось, что я вижу), что он врет. И глаза отводит в сторону.
   «Эй, волчара», — торопил я его, — «ну-ка, шевели мозгами, вспоминай!»
   Он стал злым и напряженным.
   «Мне похуй ваше кино, — высказался герой. — У меня своего хватает. Кого вы там насилуете и разыгрываете — мне по барабану. Я одинокий волк».
   Я почувствовал бессилие.
   «Хер с тобой, Леша, — я встал. — Может, это мое кино. И ты не хочешь играть в нем. Твое право. Но мое право сказать тебе, что я думаю о тебе и твоей жизни.»
   И я приготовился.
   «А можно наедине?»
   Я посмотрел на Марину и заколебался. «Смотри, как сама знаешь».
   «Я отойду, — сказала она. — Поговорите без меня».
   Марина отошла.
   Леша просто зашипел на меня:
   «Куда ты суешься? Ты беспредельщик, Митя! Ты понимаешь, что если мы начнем это обсуждать, а я с ней соглашусь, то это уголовное дело? Что она может подать в суд и вообще накрутить до хера чего тебе и не снилось?»
   «Понимаю», — сказал я. (Хотя понимал ли? Я ж не судимый. А Леша, кстати, был по образованию юристом.) — «Про уголовщину, то есть, я плохо понимаю. То, что я вам дал сегодня грибы, это тоже уголовщина, кстати. Все мы рискуем, и я не меньше твоего. Но я понимаю еще другое. Я понимаю — или мне кажется, что я понимаю — что это твой шанс выбраться из глубокой задницы. В которой ты по уши. Что тебя, если по-простому сказать, грехи вниз тянут. И сейчас один твой воплощенный грех (маленький, наверняка не самый крупный) пришел к тебе и говорит: давай разберемся. И если ты его будешь заталкивать в небытие, из небытия на тебя будет продолжать литься тоска и депрессия. Вот это я понимаю. А разговаривать с ней, нет, в присутствии адвоката, или наоборот, чтоб никто не слышал — это твое личное собачье дело. То есть, может, волчье. А я, Леша, от всего этого устал. Я уже спать хочу».
   Я поднялся и пошел от костра. Проходя мимо Марины, я сказал: «Я так и не понял, будет он с тобой разговаривать или нет. Я ему сказал всё, что по этому поводу думаю, а теперь я устал и пойду проверю обстановку в доме. Хочешь — иди к нему сама».
   Я видел, что она пошла к костру. А сам и вправду пошел к дому.
   
* * *
   
Ехал я как-то в поезде, проводница такая бабушка, ходит, сама с собой разговаривает. Я стою в очереди в туалет, и слышу, как она выходит из своего купе, запирает его и сама себе под нос бормочет: «Я никому ничего не должна. Все мне должны. Пойду пообедаю».
   Вот копируя откровения этого Мастера, я прошелся по дому, убедился, что все в порядке и решил предоставить эту парочку самим себе. Дело уже было совсем близко к рассвету. Я немного поел и стал готовиться спать. Последний раз подошел к окну и увидел, что эти двое разговаривают у костра. Уже хорошо.
   На следующее утро всё было как-то очень спокойно и прозрачно. Мы позавтракали почти в полной тишине. Как минимум у половины из нас было состояние блаженное и уставшее. Простой человеческий завтрак после всех этих полетов — это такой кайф! Кусочки хлеба с маслом. Орешки. Зеленый чай.
   Только к полудню мы сели под большой орех подводить итоги мероприятия.
   Я удивлялся, глядя на Лешу: он был тише воды ниже травы. Они с Мариной сели рядом, что само по себе было показательно. Мне уже совсем не хотелось вести телешоу, хотелось, чтобы каждый собрал про себя «по-трезвому» максимум значимой информации. Мы говорили про каждого — вначале сам человек рассказывал, что он пережил; потом подключались остальные. Мы выслушали историю про «меня мертвую там за забором» и сделали глубокомысленные экзистенциальные выводы. Мы прослушали отчет, как инопланетяне разбирали тело, перемывали кусочки и составляли обратно, и возбудились от шаманских картин мира.
   И наконец очередь дошла до Марины и Леши. Он сидел тихо. Она сказала примерно вот что:
   «Друзья мои! Потому что вы и вправду мне друзья, и за эти дни я очень много с вами рядом и вместе пережила, и теперь я каждого из вас ощущаю близким себе человеком. Этой ночью для меня произошли очень значимые вещи, но я не хочу рассказывать вам о них подробно. Могу, но не хочу. Я скажу только самое главное. Здесь я встретилась с человеком, который много лет назад меня сильно обидел. Это вот он. И все эти годы я держала эту обиду на него. И он все эти годы чувствовал себя виноватым. Не только передо мной, как и моя обида была не только на него. Скажем так: просто я была полна обидой, а он полон виной. И мы этой ночью помогли друг другу понять истоки этих чувств. И решили попытаться помочь друг другу очиститься от всей этой дряни.
   Поэтому мы сейчас сделаем один маленький ритуал. Может быть, он глуп и примитивен, но ничего лучшего мы не придумали. Можно было бы, может быть, сделать все, так сказать, в сознании, но мы оба верим Мите, что гораздо лучше ритуалы выводить на физический уровень. Во всяком случае, не хуже. И мы просим всех вас при этом присутствовать, если, конечно, вам это будет нормально.»
   После этого торжественного вступления, в котором я не очень уверен, что окружающие что-то поняли, Леша снял футболку и лег на землю на живот. А Марина вытащила из-за дерева несколько тонких палок. Они были намочены. И я понял, что сейчас впервые в жизни увижу, как порют розгами. И точно. Первые удары получились плохо (хотя Марина позже рассказывала, что с утра тренировалась), а потом дело пошло. Лешина спина стала покрываться красными полосами. Всё было по-настоящему. Он лежал молча.
   Я сидел и думал, что молодцы ребята. Конечно, отыгрывают оба свое любимое садо-мазо. Ну так хоть открыто и красиво. Я вот много лет мечтаю как- нибудь трахнуться посреди группы. Именно красиво, ритуально, мистериально, в базовом каком-то, священном смысле секса. Но никак не могу осмелиться и срежессировать.
   Потом Марина разрыдалась и экзекуция закончилась. Она стояла и как-то странно размахивала вначале руками, сдерживая слезы, а потом разрыдалась во весь голос.
   Потом Леша встал и обнял ее.
   Если бы я был телеведущим, я бы нашелся, какую пошлость сказать в эфир по этому поводу.
   Но я молчал, и все остальные тоже молчали.
   И тут я почувствовал слезы на собственном лице.
   И как обычно в конце такой группы, пообещал себе, что теперь надолго ни- ни, что займусь чем-то попроще, статейки попишу или глупых туристов по горам повожу, что хватит этой нервотрепки мистов грибов инсайтов бессонницы уголовщины.
   Я брешу. Я был счастлив и горд.